Другая «Ласточка»

Утро спектакля и по совместительству последнего дня второй смены 1986 года в лагере «Ласточка» выдалось пасмурным и хмурым. К началу завтрака небо совсем затянуло, северный ветер пригнал тяжелые серые тучи, и они нависли над лагерем – такие пузатые, будто вот-вот лопнут. Оставалось только гадать, когда именно их прорвет. Но Вове некогда было думать о постороннем, как и Юре, как и всей труппе театрального кружка. Работа кипела, времени не оставалось даже на грусть. Хотя грустные мысли, конечно, то и дело посещали Вову. Ну а разве могли не посещать – после ночного разговора, после всего, что было сказано? Он докрашивал декорации, расставлял их по местам, следил за актерами, договаривался с музруком про звуковые эффекты, наставлял Алешу Матвеева по техпомощи, таскал стулья из столовой в зал – потому что всем не хватило бы имеющихся зрительских кресел. В перерывах между этой работой он еще и успевал прогонять свои слова, пару раз прорепетировать сцену с Краузе и повторить «Колыбельную», которую, как казалось, снова мог играть даже с закрытыми глазами. Ко всему прочему, еще с утра на репетицию заявилась Ольга Леонидовна, долго ходила с Юрой по залу, что-то с ним обсуждала и решала. После этого разговора Юра совсем погрустнел и сказал, что руководить спектаклем поручает Вове, так как старшая воспитательница потребовала, чтобы худрук сидел рядом с ней и директором в зале. Мол, спектакль – это работа пионеров, и нужно посмотреть, на что они способны без помощи вожатых. К тому же актеры не раз настаивали на свободе, заявляли о своей самостоятельности. Вова не расстроился от свалившейся на него ответственности – он знал сценарий спектакля наизусть, у него и без того была куча обязанностей: управлять софитами, суфлировать, следить за занавесом и прочее, – так что проконтролировать весь спектакль в целом особого труда не добавляло. К тому же убегать от собственных тоскливых мыслей, занимая себя работой, для Вовы уже стало привычным делом. Он и убежал. Хотя Юрины фразы, отрывки их разговора все равно то и дело возвращались к Вове, бросая его то в холод, то в жар. «Я много думал о нас и о себе. И, конечно, о том, что могут сделать с моей ненормальностью». У Вовы до боли сжалось сердце. Он как раз выдвигал из-за кулис нужные для первой сцены декорации, попутно командуя Алешкой и Михой – те помогали. Остановился, посмотрел на сцену, где Юра что-то объяснял Ваньке, играющему одного из немцев. «За что же ты так с собой? – будто обращаясь к Юре, про себя спросил Вова. – Ну где же ты ненормальный? Ты себя видел вообще? Какой же…» – и уныло покачал головой. Вова с Митькой проверяли работоспособность механизма занавеса. «Я много времени потратил и немного узнал о том, как это лечат», – прозвучало в мыслях, и по позвоночнику пробежал холодок. Вова замер, втянул носом пыльный воздух, вспомнил, как они с Юрой первый раз поцеловались, укутанные в этот самый занавес. Вову пробила дрожь, только он представил, как врачи будут вытравлять из Юриной головы эти воспоминания, а из сердца – чувства. «Ты не первый, к кому у меня возникло это». Какой он – тот, первый, еще один Юра Конев – Вова, конечно, не мог не думать о нем. Такой же, как его Юра? Наверняка такой же – хороший. Не мог же Юра полюбить плохого человека? Вова ощущал себя двояко по отношению к нему. С одной стороны, был рад, что он не первый, к кому Юра испытывал это. Но, с другой, наверное, лучше бы первым был Вова. Возможно, тогда Юра не считал бы себя таким монстром, а воспринимал все иначе, легче? И не делал бы того, что он творил в четырнадцать лет, по его словам?.. Но сейчас Юра влюбился в него! «Так в девушек надо влюбляться, как я влюбился в тебя!» – Вова повторял невыносимо грустную «Колыбельную», но стоило вспомнить эти слова, как его губы невольно растягивались в довольной улыбке. Хотелось тут же бежать обнимать Юру и заверять его, что – нет, только в него так нужно влюбляться, никаким девушкам Вова его не отдаст! После завтрака он пошел в столовую перетаскивать стулья в зал. С кухни доносился звон и грохот посуды. «Я не хочу и не буду причинять тебе вред. Володь, ведь это – вред. » – и тут Вову будто током ударило. Он вспомнил Юриины руки в чане с кипящей водой, и его озарило внезапным осознанием: вред! Но кто и кому его причиняет? Вова не мог взять в толк, зачем Юра это сделал тогда, а сейчас все встало на свои места: это наказание! Он умышленно причинял себе боль, чтобы наказать себя. За что? Ну какой же он дурак! Неужели за эти чувства – светлые, возвышенные – нужно себя наказывать? Поэтому он так категорически запрещал Вове прикасаться к себе? Приказывал убрать руки, не хотел целовать по-настоящему… А что было, если бы Вова не убрал, если бы сам, минуя сопротивление, поцеловал? Ведь ему так хотелось узнать, хотелось попробовать… Вова не видел в этом ничего порочного, только проявление своей любви, но, видимо, Юра считал это проявлением своей испорченности. Или что он там говорил? Боялся испортить и испачкать Вову? Но это вызывало недоумение и даже немного злило – почему Юра решил все сам, не спросив? Почему так хотел быть единственным виноватым? «Ну уж нет, – подумал Вова, сжав челюсти. – Я сам могу принимать решения, я умею отличить хорошее от плохого. И что бы там Юра ни говорил, эти чувства – лучшее, что случалось со мной за всю жизнь. Не могут они ничего и никого испортить!» Но увидеться и по-нормальному наедине поговорить так и не удалось. Все утро они могли лишь переглядываться, понимающе или печально, да кидать дежурные рабочие фразы, касающиеся спектакля. Только перед самым началом, когда в кинозал уже стал стягиваться народ, Юра все-таки подошел к Вове, пока тот в подсобке переодевался в парадную одежду. Вова ощутил дежавю: он стоял перед зеркалом и дрожащими руками – его уже начинал бить мандраж – пытался завязать галстук. А Юра приблизился, положил руку на плечо, заставив развернуться, стал завязывать красный узел на Вовиной шее. Все так же, как тогда, перед «Зарницей»; отличие было лишь в том, что подсобка кишмя кишела людьми. Вова испуганно огляделся, ища глазами Машу, но не увидел ее. Да и что тут такого-то – в том, что Юра помогает ему завязать галстук? – Володь, – сказал он тихо, – я очень жду твою «Колыбельную». – И еще тише добавил: – Только ее и жду. Вова внимательно, долго посмотрел в его грустные глаза. – Я буду играть ее только для тебя. Пообещай, что не отведешь от меня взгляда. Юра улыбнулся и кивнул: – Конечно. – Он поправил концы его галстука и повернулся к ребятам в подсобке: – Все помнят, что меня не будет с вами за кулисами? Слушайте Володю, он за главного! Ребята закивали, Юра ушел, а к Вове подбежал Олежка. Он зачарованно уставился на галстук и, видимо, буквально поняв Юрины слова про то, что Вову надо слушаться, спросил шепотом: – Володя, а это плавда, что калтавых не белут в пионелы? – Да кто тебе такие глупости говорит? – не выдержал Вова. – Да так… многие говолят. – Конечно, картавых берут в пионеры! Сам дедушка Ленин картавил, а он не какой-то пионер, он – вождь мирового пролетариата! Так что все у тебя получится, Олежка! Никого не слушай, и все у тебя… – Даже тебя не слушать? – хитро прищурился Олежка. Вова только успел закатить глаза, как того уже и след простыл. К часу дня зал заполнился до отказа, всем не хватило мест даже с учетом дополнительных стульев, некоторым зрителям пришлось сесть в проходе. Когда выключили основной свет, воцарилась тишина, и на авансцену – игровую часть сцены пока закрывал занавес – вышел Юра. Честь сказать вступительные слова, как положено, выпадала худруку, и начал он тоже как положено: – Уважаемые зрители, вашему вниманию представляется спектакль, посвященный юбилею нашего любимого лагеря «Ласточка» имени пионера-героя Зины Портновой… Юра говорил заученные слова серьезным, но довольно равнодушным тоном. Вова уже слышал этот монолог на репетиции, поэтому сейчас не слушал, а помогал актерам готовиться к первой сцене. Юра закончил свою речь «от худрука» и передал слово чтецу – Полине. Она звонким голосом, с чувством начала стихотворение: В суровые годы великих сражений Советские люди планету спасли, Но шрамы тяжелых военных ранений Навеки остались на теле земли. Митя, ответственный за занавес, уже стоял наготове – руки в перчатках на тросе, шепнул Вове, торопя: – Ну? Кивнешь, когда открывать? – Тебе точно помощь не нужна? – Вова не был уверен, что Митька управится с занавесом в одиночку, ведь за весь спектакль его нужно будет открывать и закрывать раз тридцать – запланировано много смен мест действий. Из-за того что каждый раз менять декорации полностью было нельзя, сцена делилась на две части – по месту действия. В левой разыгрывались эпизоды, которые происходили в помещении, в правой – на улице. И так как очередность домашних и уличных эпизодов по сценарию соблюдалась, при смене декораций закрывалась только «уличная» половина, пока действие разворачивалось в «домашней». И наоборот. Митька был серьезен как никогда. – Я справлюсь! – заявил он, украдкой взглянув на Ульяну, готовящуюся к выходу. Вова понимал, что сейчас занавес для Митьки – вопрос мужской чести, но все равно сомневался. – Митя, мы же уже пробовали! Это только поначалу раздвигать легко, а за весь спектакль раз сто придется… – Все нормально! – Митя, если мы хоть раз что-нибудь просрем… – и Вова высказался в точности теми словами, какие крутились в голове. А что? Юры рядом не было, никого из старших тоже, никто его не одернет. Но Митька упрямо и твердо заявил: – Володя, я справлюсь! Спорить было некогда, настал момент истины. Вова очень волновался, несмотря на то что его выход планировался только через акт. Он ведь сегодня за главного, Володя рассчитывает на него, и Вова должен показать, на что способен! Он чувствовал, что вложил в этот спектакль часть себя, и болел за его успех. «Юные мстители» уже заняли исходные позиции и приготовились к открытию занавеса. Полина перешла к последнему четверостишию из «Пионеров-героев» Павла Железнова: В мирные дни, побеждая и строя, Помнит отчизна года боевые, Славьтесь в веках, пионеры-герои, Славьтесь, товарищи, вечно живые… Вова глубоко вздохнул, пытаясь унять волнение, приоткрыл глаза и кивнул Мите. Скрипнул трос, и занавес поехал в сторону в строгом соответствии с планом, открыв зрителям левую часть сцены – «домашнюю». В первом эпизоде Зина Портнова вместе с девятилетней сестрой Галей приехала в деревню и узнала о начале войны. Чтец Полина сообщила, что деревню вскоре оккупировали, а Зина познакомилась с Фрузой Зеньковой, которую играла Ульяна, и вступила в ряды «Юных мстителей». Левая половина сцены была очень красочной: на задник прикрепили большой контур деревянного дома, внутри на стенах развесили плакаты, на полу разложили чемоданы и вещмешки, ребята даже посуду принесли. Маша, скрывая волосами щеки, на которых после вчерашнего помазания «Поморином» осталось раздражение, заиграла «Лунную сонату». Юные мстители, собравшись вокруг стола с картой, планировали диверсию. Здесь были все главные герои спектакля, и все они должны были произнести как минимум по одной реплике, а это значило, ошибись один – поплывет весь эпизод. Пока шло без запинок, но Вова, внимательно следя за словами актеров по сценарию, приготовился суфлировать. – Зина, – обратилась к Портновой секретарь «мстителей», Зенькова-Ульяна, – ты уже давно работаешь в офицерской столовой, пришло время дать тебе задание! Председатель протянула Портновой стеклянный флакончик от духов – другого не нашлось. – Это крысиный яд, – уточнила она. – Нужно отравить еду. – Сделаю! – с готовностью ответила Портнова. – Переходим к следующему вопросу. Был найден тайник с оружием. Илья, сколько всего у нас оружия? – Я, – вскочил Езавитов-Олежка. – Я… я… – заикнулся он. Вова прошептал из-за занавеса: «Мы имеем…» – Мы имеем, – собрался Олежка, – пять винтовок, пулемет «Максим», диски, с полдюжины лимонок. Скрипичная музыка утихла, зазвучал перестук колес поезда, а в комнату вбежал Николай Алексеев, подпольщик, работающий на железнодорожной станции: – Ребята. Уже несколько дней через станцию идут эшелоны, груженные тюками сена. Странно это – из трубы паровоза искры летят, сено может легко загореться. Странно ведь? – «Мстители» закивали. – Мост сегодня проверял, смотрю – под сеном танки укрыты… Все бы ничего, но ни тени удивления или тревоги в голосе актера Паши не было, свои реплики он пробубнил. Вова сердито сопел, а «Юные мстители» по радио сообщали партизанам про танки и договаривались встретиться назавтра, чтобы передать им найденное оружие. Занавес закрылся. – Ребята, вы чего такие вялые? Соберитесь уже, мы не можем подвести Юру! – зашипел Вова, когда актеры ушли за кулисы. Ульяна аж вспыхнула: – Мы и так стараемся как можем! А вместо благодарности одни придирки! Ты вот, Володя… – Уля, некогда говорить, бегом в «уличную» часть! Декорации леса уже были установлены: к заднику прикрепили рисунок елок и железнодорожной станции с приземистыми постройками и колоколом дежурного. Подпольщики пошли, опасливо озираясь вокруг, прятать оружие в тайник – небольшое полое бревно. Но тайника на сцене не было! По плану должен был быть, а нет! Алеша забыл вынести на сцену? «Хорош из Матвеева помощник! Сколько напрашивался, а толку?» – ругался Вова, махая руками, показывая, чтобы прятали оружие за скамью, на которой сидела со скрипкой Маша! Поняли, спрятали. На «домашней» части сцены, закрытой от зрителей, тем временем царил хаос. Ребята готовились к следующему эпизоду – отравлению Зиной солдат в столовой. Подвинули и накрыли белой скатертью стол, сорвали агитплакаты. Эпизод в лесу пролетел быстро, там было всего три реплики. Пришло время следующего. Настал звездный час пухляка Сашки, которому поручили играть первого из убитых немцев. Митька потянул трос, из-за занавеса появилась столовая. Немецкие офицеры сидели за столом, Зина на переднем плане незаметно подлила яд в кастрюлю с супом и стала разливать его по тарелкам. Маша заиграла тяжелые мрачные ноты из середины «Интернационала». Офицеры съели по ложке супа и попадали на пол. Зину тут же схватили, она принялась кричать, что ни при чем, и в доказательство попробовала отравленный суп. У нее подкосились ноги, Зина без сознания упала на пол. На сцене появились деревенские жители, подхватили Портнову под руки и повели к дому – к заранее принесенной на авансцену декорации, крыльцу без двери. Жители уложили Зину рядом с ним, появились ее бабушка и сестра. Бабушка стала хлопотать над Зиной, а маленькая Галя, обнимая ее, очень реалистично заплакала и сквозь всхлипы произнесла тонким голосом: – Зиночка, я же без тебя совсем одна останусь! В Ленинграде голод, там мама и папа… Девчонки играли замечательно. В целом весь эпизод шел без запинок, одно расстроило Вову: Саша, конечно, расстарался, орал и корчился так, что в зале хихикнули. На крыльце продолжала разворачиваться драма, а отстрелявшийся Сашка прибежал за сцену. – Саша, очень прошу, поменьше эмоций! Ты хотя бы не кричи так. А Сашка будто и не слышал, вертелся весь радостный и красный. Ульяна тут же набросилась на него с вопросами: – Ну? Ну как там зрители? – И добавила самодовольно: – Мне ведь некогда смотреть, я играю главную роль. Вова хмыкнул – ну да, главную, как же! – Ой, хорошо, – заверил радостный пухляк. – Ольга Леонидовна с Пал Санычем довольны вроде, только Юра странный какой-то… будто бы вообще за нас не волнуется! – Вот еще! Не верю! – заявила Ульяна. Вдвоем с Сашкой они выглянули из-за занавеса посмотреть на Юру, а Вова остался где стоял. Следил за установкой декораций «уличной» части к следующему эпизоду. Путать там было нечего – бросить на пол гору «угля», прицепить к заднику рисунок водонапорной башни, и все. Даже старые декорации леса не пришлось убирать. Ульяна вернулась обиженная и зло зашипела на Вову: – Давыдов, вот ты гоняешь нас с этим «Не подведите Юру, не подведите Юру». А Юре-то все равно! Чихал он на этот спектакль! – Быть такого не может! – Вова даже растерялся. Кому как не Юре радеть за него? – Очень даже может! – насупилась Ульяна. Декорации были готовы, и у Вовы выдалась минутка выглянуть в зал. Юра и правда не смотрел на сцену. Его взгляд был устремлен вниз, на тетрадь, лоб – сосредоточенно нахмурен, пальцы барабанили по подлокотнику кресла. Он нервничал. Как бы Вове хотелось сейчас тоже сидеть в зале, пусть бы тоже нервничать, главное – рядом с ним. Но он должен был доказать всем: начальству, Юре и самому себе, – что справится, что на него можно положиться, что он сам может принимать решения и координировать действия – свои и актеров. Вова вернулся за кулисы. Ульяна, обмахиваясь сценарием, кивнула: – Ну? Что я говорила? Вова упрямо сказал: – Ульяна, ему не все равно, он нервничает! Если мы провалимся, нам всем не сносить головы! И Юре тоже. Ты это знаешь и без меня, так что старайтесь! Со сцены зазвучал голос чтеца: – Сорок третий год. Красная армия идет в наступление. По железнодорожной линии Витебск – Полоцк гитлеровцы усиленно перебрасывают войска на фронт. Через станцию день и ночь идут фашистские эшелоны. Для движения паровозов требуется вода. Все водокачки были уже уничтожены советской армией, осталась лишь одна работающая станция – неподалеку от Оболи, она потерялась в складках местности, уничтожить ее не успели. Открылась правая половина сцены, возле водокачки стоял немецкий солдат – Пчелкин в кителе и с игрушечным автоматом наперевес. К нему подошла Нина Азолина – красивая девушка, которая, по легенде, добросовестно служила немцам. Немец-Пчелкин стал прогонять ее, но на крик прибежал помощник коменданта Мюллер, который ухаживал за Азолиной. Мюллера играл Ванька. Он подскочил к постовому и принялся кричать на него не очень разборчиво, как уж смог, по-немецки. Вова специально написал ему эту реплику. – Entschuldige dich bei der Dame! Schnell! (Извинись перед дамой! Скорее!) А пока Ванька, отвернувшись от Азолиной, кричал на немца, та подкинула в кучку угля для растопки замаскированную под этот самый уголь мину. Полина зачитала: – Через три дня водонапорную станцию разворотило до основания. Восстанавливали две недели, и за это время немцы не получили на фронт восемьсот эшелонов. Подозревая во взрыве станции не партизан, а местных жителей, немцы усилили охрану объектов и отправили на улицы больше патрульных. Следующий эпизод был у Вовы любимым, впечатляющим, но и требующим много внимания. Вся труппа старательно придумывала, как обыграть это на сцене, и придумала. – Вот бы еще в кино такое увидеть, а не заставлять воображение дорисовывать огонь и дым… – говорили ребята. Вова рванул к пульту управления софитами, приготовился в нужный момент дать сигнал музруку. Глазами нашел Матвеева – тот стоял рядом с декорациями уличной части, держа в руках веревки. Вова старался не думать о том, что этот эпизод – последний в первом акте и его будет закрывать он своей «Колыбельной». Уже через несколько минут должно было случиться главное событие этого дня, а Вова был совершенно не готов к нему морально. На сцене слева снова установили декорации штаба «Юных мстителей» – обычная деревенская изба, рядом с избой – крыльцо, на котором Галя Портнова играла в песке. – Галка, хорошо запомнила? – спросила Зина. – Увидишь фашистов или полицаев, пой свою любимую «Во поле березка стояла». Галя кивнула, а Зина вступила в дом. Началось заседание. Слово взял Илья Езавитов-Олежка: – Фашисты боятся нас, но это не значит, что мы должны забывать об опасности! Вдруг зазвенел тоненький голосок Гали: Во поле березка стояла, Во поле кудрявая стояла… По авансцене прошли три немца из массовки и скрылись за занавесом. Председатель Зенькова подбежала к крыльцу и, проверив, что солдаты ушли, вернулась и начала перечислять захваченные немцами объекты Обольской инфраструктуры, которые нужно было уничтожить: электростанция, склады, местные заводы. После вскрика «Всё это должно быть уничтожено!» Вова посмотрел на музрука. Тот кивнул. Взмокший Митька раскрыл «уличную» половину сцены. Там был установлен деревенский пейзаж, избы и огороды, и отдельно четыре больших рисунка: электростанция, льняной и кирпичный заводы, склад. Сзади к этим рисункам и были привязаны веревки, которые держал Матвеев. Вова положил правую руку на пульт светомузыки и приготовился давать сигналы музруку и Алешке. Полина зачитала: – Третьего августа «Юные мстители» нанесли по врагу самый мощный удар – в восемнадцать ноль-ноль взлетела в воздух электростанция. Вова махнул рукой, и одновременно произошли три действия: прозвучал звук взрыва, софит осветил красным электростанцию, и декорация тут же свалилась вниз. В зале ойкнули, Вова оживился, снова поднял руку, готовясь дать следующий сигнал. Чтец объявила: – Это задание выполнила Зина Лузгина. – На сцене со скамьи поднялась Катя, играющая эту роль. – Через пятнадцать минут после электростанции взорвался льнозавод: сушилки, склады, машинное отделение. Влыа махнул. Грохнул взрыв – декорация льнозавода вспыхнула красным и упала. – Это задание выполнил Николай Алексеев. – Со скамьи поднялся Паша. И снова Вова дал сигнал: вспышка, взрыв, грохот падающей декорации. – Еще через час разнесло кирпичный завод. Задание выполнил Илья Езавитов. – Поднялся Олежка, гордо выпятив подбородок. – За Р-р-родину! – вдруг прозвучал его высокий, но уверенный голос. Вова обернулся. Он не мог поверить своим ушам – это действительно был Олежка! В начале спектакля, нервничая, он сбивался, но потом стал говорить все увереннее и увереннее, а в итоге впервые на Вовиной памяти произнес четкую, звонкую «р». На сцене раньше своей очереди со стула вскочил удивленный Петлицын – он должен был встать только после слов Полины: – Через пять минут после взрыва на кирпичном заводе грохнул торфозавод. Задание выполнил Евгений Езавитов. Вова дал последний сигнал, дождался, пока громыхнет и упадет декорация, и побежал к пианино. Осторожно выглянул из-за занавеса. На сцене ответственные за взрывы «мстители» продолжали стоять на местах. В зале слышалось оживленное шевеление и возгласы. Юра, заметив его, улыбнулся и кивнул. Вова гордо выпятил грудь, скрылся за занавесом и чуть не согнулся от хохота – дали же они жару и пафоса, он сам такого не ожидал. Тут и грохот, и свет, и серьезные лица ребят, и над всем этим Маша гордо водит по слухам «Интернационал». – В тот день не поймали никого, – продолжала чтец. – Двенадцатого августа сгорел склад на станции – было уничтожено двадцать тонн льна, готового к отправке в Германию! Пожар охватил и продовольственный склад, уничтожил десять тонн зерна, предназначенных для фашистских войск! Незадолго до поджога на складе видели Илью Езавитова… Олежка через всю сцену прошел за кулисы. Остальные продолжали стоять. – Илья успел уйти к партизанам. Его бегство окончательно убедило немцев, что в Оболи действует подпольная организация, а диверсии – дело рук не партизан, а местных. – Власть отреагировала слишком вяло, – громко произнесла Зина Портнова. – Они задержали несколько подозреваемых в поджоге, но быстро отпустили. Они что-то замышляют! – Она встала и ушла следом за Олежкой. Чтец произнесла завершающую фразу первого акта: – Зина Портнова ушла в партизанский отряд имени Климента Ворошилова. Двадцать шестого августа гестапо арестовало почти всех подпольщиков и их семьи! «Вот оно! Сейчас!» – Вову затрясло. Он стоял рядом со скамьëй, на которой играла Маша, прикрытый от зала кулисами, весь из себя выглаженный, причесанный, в идеально повязанном галстуке, белой рубашке, серых брюках, но в кроссовках, и дрожал. Маша как раз отложила инструмент, сердито зыркнула на Вову, но тому было все равно. Его колотило изнутри, а пальцы онемели – не разогнуть. Он знал, что сейчас Митька медленно и плавно закроет левую сторону, а правую, где стояла скамья, оставит открытой. Вова выглянул в зал, посмотрел на зрителей. Как их было много! Сколько раз он играл «Колыбельную» при труппе и не боялся. Но ладно труппа – не сказать, что они прямо семья, но как ребята со двора – свои. Перед днем рождения «Ласточки» он играл на эстраде, тогда любой проходивший мимо мог слышать: и Пал Саныч, и все вожатые, и даже пионеры, нарушающие тихий час. Но то была репетиция, его слушали единицы и простили бы, если бы он ошибся. А теперь все… публика! И только Вова осознал, что будет играть ее, «Колыбельную», при всех, в памяти сразу всплыли химзавивка и огромные очки, стол с экзаменационными бумагами, приговор… «Слабо!» Он бездарность, он не справится. Если тогда готовился несколько месяцев, но не справился, что же будет сейчас? Занавес поехал, и скрип троса означал, что пришел черед Вовиного выхода. «Вырвать бы к черту это дурацкое сердце, как Данко, тогда хоть дышать можно будет», – подумал Вова, прерывисто вздохнул и шагнул к инструменту. Ватная нога согнулась и даже разогнулась, а пальцы – все еще нет. Как хорошо было тогда на эстраде! Повариха гремела кастрюлями, физруки, развалившись на скамейке, разгадывали кроссворды. А главное – Юра стоял позади и мешал ему, закрывая руками глаза. Вове совсем не было страшно… А сейчас было, хотя все они – и физрук, и повариха, и даже ее кастрюли – были здесь, в кинозале. И Юра тоже – здесь. Вова, садясь на скамью и беря в руки инструмент, постарался сосредоточиться и представил, будто Юра стоит позади него, беззвучно, и как всегда ехидно, хихикает и кладет теплые ладони ему на глаза. Становится темно. Вова зажмурился – и правда стало темно. «Соберись. Ты не на экзамене, ты на эстраде, все хорошо. Нет никакой химзавивки. В твоей жизни вообще никогда не было этой химзавивки, просто не было, и все! А Юра – был. И все это сейчас – для него». Глубокий вдох. «Только не отводи от меня взгляда, ты обещал», – мелькнула полная мольбы мысль. Но Вова знал, что она, обращенная в никуда, все же достигнет адресата. Дрожь отпустила, чуть онемевшие пальцы ожили и начали слушаться. Выдох. Стоило коснуться струн смычком– и исчезло все: затихли голоса в зале, да и сам зал будто погрузился во тьму. Остался только один-единственный взгляд – Вове не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его. И осталась музыка. Вова играл как в тумане – тягучая медленная мелодия сменялась громкими отзвуками основной темы, и казалось, что сердце бьется с ними в такт. Музыка заполнила всего Вову, пробралась в самые потаенные закоулки души, разбередила, вынула оттуда все: грусть, тоску, страх… любовь. Заставила вложить в каждую ноту по чувству и излить их мелодией, которая то нагнетала, то, становясь ласковой, успокаивала. Вова впускал в себя музыку, она проходила сквозь него, смывала эмоции. Он водил смычком по струнам, вкладывал в него себя. Звуки говорили вместо него, и он знал, что тот, к кому обращены эти чувства, поймет. Музыка рассказывала все за Вову: как он любит, как будет скучать, как не хочет расставаться и как невероятно рад тому, что повстречал его. Музыка обещала, что Вова обязательно дождется и будет надеяться даже тогда, когда надежды совсем не останется. Он оторвал смычок от скрипки и только тогда понял – закончил. Из зала донеслись нарастающие овации, а Вова не понимал, сколько прошло времени. Вздрогнул, поднял голову и тут же утонул в Юриных глазах – печальных и счастливых одновременно. Заскрипел трос, занавес пополз, закрывая Вову от зала. На край сцены вышла Полина и объявила: – Конец первого акта. Антракт пятнадцать минут. У Вовы так громко бухало сердце в груди, что казалось, его стук должны слышать все окружающие. Он справился? Он сыграл так, как надо? Ответом ему стала зависть в Машиных глазах. Увидев, что Вова заметил ее взгляд, она тут же отвернулась. А Вове сейчас было плевать на Машу. Ему хотелось смеяться радостно, счастливо и громко. Он закрыл рот руками и захохотал. Чтобы никому не показаться сумасшедшим, спрятался за угол рядом с занавесом. Его схватили за локоть и куда-то потянули. Вова обернулся – Юра! – Эй, ты куда? Увидят же! Но в коридоре за сценой было пусто – только из-за дверей подсобки доносился приглушенный галдеж актеров. Юра открыл двери хозяйственного помещения – небольшой продолговатой каморки, в которой хранился театральный реквизит. Втолкнул туда Вову, закрыл двери и обнял его. Вова стоял руки по швам, вдыхал тяжелый пыльный запах, часто моргал, пытаясь привыкнуть к полумраку, и не мог пошевелиться. Юра уткнулся носом ему в шею, шумно дышал, и его сердце билось так же громко и надрывно, как еще минуту назад у самого Вовы после «Колыбельной». – Спасибо, – выдохнул Юра. Вова сдержался, чтобы не хихикнуть от щекотки – Юра сказал это, обдав теплым дыханием его шею. Ему было совсем не до смеха, было очень грустно. Именно так Юра обнимал его – грустно и отчаянно. Сжимал крепко, мял в ладонях ткань Вовиной рубашки. Будто бы в последний раз, будто бы если отпустит, то больше никогда не обнимет… В горле застрял ком, глаза защипало. Вова хотел что-то сказать или хотя бы высвободить руки и обнять Юру в ответ – и не мог сделать ничего из этого. – Какой ты молодец, Володя! – сказал Юра, не отпуская его. – Отлично справляешься. Вова улыбнулся: – Ну так у меня же нет выбора. Нужно же показать тебе, что на меня можно положиться и я могу самостоятельно принимать решения. Юра отодвинулся на расстояние вытянутой руки и, держа за плечи, внимательно посмотрел на него: – Я никогда и не говорил, что… – Но ты так думаешь. Винишь себя в моих поступках, считаешь себя невесть каким злом… И решаешь за меня, что для нас хорошо, а что – плохо. Юра ничего не ответил, только нахмурился. Вова, понимая, что не место и не время сейчас расстраивать его еще больше, снова потянулся, чтобы обнять. Но Юра приобняв его за талию, притянул к себе и приподняв Вовину голову за подбородок поцеловал. Как в лодке. По взрослому. Но не успел Вова насладиться своим третьим в жизни настоящим поцелуем, запахом сигарет и яблок, как Юра оторвался от его губ, и снова обнял. Они простояли так почти весь антракт. Вова не ощущал хода времени, а спохватился, только когда услышал топот за дверью. – Начинается, тебе нужно идти, – с грустью прошептал Юра. – Угу, – уныло протянул Вова. – Юр, ребята обижаются, что ты на них не смотришь. Не делай так больше, ладно? Они же очень стараются. Юра кивнул и убрал руки. Как бы Вова ни хотел остаться здесь навсегда – в любимых объятиях, ему пришлось отпустить Юру и пойти помогать актерам. Он выбежал из подсобки к кулисам, когда как раз открывалась левая часть сцены. Декорации были все те же: штаб. Все «Юные мстители» сидели внутри, в доме за столом. На ступеньках крыльца, напевая «Во поле березка стояла», Галя сматывала бинты. К ней подбежала Зина и чмокнула в щеку. – У фельдшера скоро обход? – спросила она. А когда сестра кивнула, сказала весело: – Галка, я пошла на задание. Ты не волнуйся, я вечером приду. Чтец произнесла: – Зину направили установить связь с теми «Юными мстителями», кто остался в живых. На сцену вышли деревенские – массовка почти в полном составе. Зина, оглядываясь, подходила к некоторым деревенским, делала вид, что спрашивает. Когда одни отрицательно мотали головами, Зина, опустив плечи, подходила к следующим, снова спрашивала и оглядывалась. Дойдя до центра сцены, остановилась. Услышав слова Чтеца, посмотрела, будто от страха широко открыв глаза. – В тысяча девятьсот сорок третьем году тридцать из тридцати восьми участников подполья были схвачены и расстреляны. Пятого ноября в деревне Боровуха под Полоцком расстреляли Евгения Езавитова и Николая Алексеева. Через сутки – Нину Азолину и Зину Лузгину. Фашисты пытались выбить из них информацию об участниках и планах подполья, но не добились ничего. По мере того как читался список убитых, актеры уходили со своих мест за столом. Опустевшие места скрывал собой медленно движущийся занавес. Последние оставшиеся в штабе и выжившие, Илья Езавитов и Фруза Зенькова, вскочили с мест и побежали сквозь толпу деревенских по авансцене и за кулисы. – Так вот же она, партизанка ваша, свободно по селу расхаживает! – Вперед вышла девочка из массовки и указала на Зину. Ту сразу же схватили немцы. Эпизод закончился. Занавес закрыл сцену. Спектакль проходил отлично, самую трагичную сцену ребята отыграли как надо, с накалом. Из зала даже слышались всхлипы. Но у Вовы хорошего настроения уже не было. Последние десять минут с Юрой в подсобке совсем огорчили, свели на нет всю радость от хорошо идущего спектакля и от идеально сыгранной «Колыбельной». И зачем он только вспомнил этот разговор в недострое? Вова потер лоб, будто хотел призвать в голову уместные мысли, ведь дел было еще немерено – скоро появится Краузе, скоро Вовин выход. Он выглянул в зал. Юра смотрел на сцену, но во взгляде не читалось ничего – пустота. Пал Саныч позвал его, что-то спросил, Юра дернулся, закивал, наигранно улыбнулся. Вова спрятал свой галстук под рубашку, накинул на плечи заранее принесенный китель немецкого офицера и вышел на сцену – на пока закрытую занавесом левую часть. Уселся за стол, вальяжно откинулся на спинку стула. Странно, но совершенно никакого волнения он не испытывал. Будто бы все переживания и весь страх он оставил там, за пианино, а сейчас ему нужно будет просто отыграть свою роль, просто сказать несколько реплик… Полина охрипшим от усталости голосом зачитала: – Зину пытали больше месяца, но она не рассказала ничего. Вскоре ею занялся новый гестаповец – обер-лейтенант Краузе. Он использовал другую тактику допросов. Занавес пополз, открывая сцену, немцы под локти вывели Зину и усадили ее напротив Володи. – Вы ведь из Ленинград? – начал он. – Ваш город давно взят, и если фройляйн согласится оказать небольшие услуги гитлеровскому командованию, то можно устроить так, что она будет отправлена в свой родной город и сможет повидать родителей. У фройляйн будет обеспеченная жизнь, самые прекрасные перспективы – разумеется, если она будет хорошим другом имперской армии. Зина молчала и угрюмо смотрела на него. Вова вынул из стола тяжелый пистолет, повертел его в руке и изрек: – Милая фройляйн, в стволе этой штуки находится шесть маленьких тупоносых патронов. Всего одного патрона вполне достаточно для того, чтобы сделать ненужными все наши дискуссии и поставить последнюю точку в вашей жизни. Подумайте, милая фройляйн, последнюю точку в человеческой жизни! – Зина пристально и долго, чтобы заметили зрители, посмотрела на пистолет. – Подумайте о том, что я вам сказал, фройляйн, – повторил Вова. Он положил пистолет на стол. Не сводя с него взгляда, вытащил пачку сигарет из кармана кителя, достал одну. Зазвучал громкий, резкий звук торможения, Краузе-Вова вздрогнул и обернулся назад к прицепленному рисунку окна. Выходило так, что он отвернулся от Зины. «Действуй, Настя! – подумал Вова. – Хватай пистолет!» Но Настя медлила, а у Вовы выдался случай снова увидеть Бру. Он успел посмотреть на него почти в упор. На сцене разыгрывалось самое главное. Но у Насти не получилось быстро схватить пистолет – она очень волновалась за эту сцену, но, видимо, растерялась, заметив, что Юра смотрит не на нее. А смотрел он на Вову. Поджав губы, нахмурившись, будто что-то болит, особенным взглядом – тяжелым, измученным, с мольбой. Но, когда их глаза встретились, он всего на секунду приподнял уголки закушенных губ. Портнова схватила пистолет и тут же выстрелила в Краузе. Вова рухнул без притворства, с грохотом, ударившись затылком об пол. В зале ахнули, Юра привстал. Скривившись от боли, Вова приподнялся и улыбнулся залу – точнее, худруку, дав понять, что все в порядке. Но затылок болел, наверное, будет шишка. На выстрел почти мгновенно прибежал немец Сашка – это была его вторая смертельная роль. Очевидно, весь зал догадался, что сейчас будет. Вторая пуля досталась ему, а когда Портнова переступила через стонущего солдата, на сцену выбежала массовка – немцы с автоматами наперевес. Портнова бросилась прочь, но раздались выстрелы, и она упала – ей прострелили ноги. Оставив пулю и для себя, Зина приставила пистолет к груди, нажала на курок, но вышла осечка. Ей не дали снова выстрелить – схватили и потащили за кулисы. Занавес закрылся, Маша заиграла «Интернационал». – Девочки, краска готова? – поднимаясь с пола, крикнул Вова актрисам. Те кивнули, посадили Настю-Портнову на заранее принесенный стул, накрыли ее одежду целлофаном и стали шустро намазывать белой гуашью волосы, а серой – глаза. Декорации места расстрела приготовили очень быстро: поверх прикрепленного к заднику деревенского фона прицепили рисунок кирпичной стены. Все. Это была единственная декорация последней сцены спектакля. Заранее согнали массовку: деревенские встали подальше по краям, в центре у расстрельной стены встали немцы. Среди фашистов считал ворон Ванька, который должен был выводить Портнову на казнь. Вова ругнулся, крикнул ему, а тот не заметил. Соседи дернули Ваньку за рукав, он посмотрел на Вову, но занавес уже поехал в стороны. Вова снова ругнулся, схватил висящий на спинке стула китель Краузе, быстро накинул и сам вместо Ваньки повел Портнову на казнь. Полина говорила: – В застенках полоцкой тюрьмы Зину жестоко пытали: вгоняли иглы под ногти, прижигали раскаленным железом, выкололи глаза, – но Зина выдержала пытки и не предала своих товарищей и Родину. Слепая, она нацарапала гвоздиком на стене своей камеры рисунок: сердце, а над ним девочка с косичками и надпись «приговорена к расстрелу». Через месяц издевательств, утром десятого января тысяча девятьсот сорок четвертого года, семнадцатилетнюю Зину, слепую и совершенно седую, вывели на казнь. Настя шла, хромая и спотыкаясь. На последнем настоял Вова – Зине прострелили обе ноги и вряд ли их вылечили. Портнова встала у стены, Вове передали игрушечный автомат, музрук включил пулеметную очередь. Зина упала. В зале и на сцене стояла полная тишина. Маша, выдержав паузу, заиграла «Лунную сонату». Полина произнесла последние слова спектакля: – В Оболи, где жили «Юные мстители» и с ними Зина Портнова, было расквартировано две тысячи немецких солдат. Подпольщики узнавали о размещении огневых точек, о численности и перемещении немецких войск. Несколько десятков вражеских эшелонов с боеприпасами, техникой и живой силой не дошли до фронта, сотни автомашин со снаряжением подорвались на минах, установленных «Юными мстителями». Уничтожили пять предприятий, которые немцы собирались активно использовать. В обольском гарнизоне, который считался тыловым, несколько тысяч гитлеровцев нашли смерть от рук «Юных мстителей». «Здесь так же страшно, как на фронте», – писал домой немецкий солдат. В Великой Отечественной войне погибло тринадцать миллионов детей. Из тридцати восьми «Юных мстителей» было казнено тридцать человек, среди выживших остались Илья Езавитов и Ефросинья Зенькова. Зинаиде Мартыновне Портновой в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году было посмертно присвоено звание пионера-героя. Указом Президиума Верховного Совета СССР от первого июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года – звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина. Полина ушла со сцены, занавес закрылся. Через несколько секунд тишины зал взорвался громкими овациями. Когда зрители разошлись, в театре остались труппа и начальство. Вова уныло смотрел на бардак, оставшийся за кулисами после спектакля, и думал, кто и когда будет все это убирать. Но пока было не до этого. На сцену к актерам поднялись Юра, Ольга Леонидовна и Пал Саныч. Воспитательница довольно улыбалась. – Молодцы! Спектакль получился очень хорошим! За такие короткие сроки я ожидала худшего… – похвалила она, но тут же добавила пару ложек дегтя: – Только одно, но очень существенное замечание – показалось, что ваша Портнова не ушла к партизанам, а позорно сбежала, предав товарищей. У Вовы дернулась правая ноздря, он еле сдержался, чтобы не высказать все, что думает, – вот знала же Ольга Леонидовна, как испортить настроение! Но усталый взгляд Юры мигом его приструнил. Директор же не скрывал своего восхищения. – Гм… – Он хлопнул в ладоши. – Замечательно сыграли, молодцы! Особенно отмечу работу в сцене со взрывами заводов. Кто у нас режиссер-постановщик? Несколько взглядов метнулось к Вове, но он пожал плечами: – Мы все вместе это продумывали. – Гм… Что ж, командная работа – вдвойне отличная работа! – Да, Юра, ты большой молодец! – все же раздобрилась Ольга Леонидовна. – У тебя получилось собрать и организовать всех… – Спасибо, конечно, но это все – наша общая заслуга. И вы очень сильно помогли с массовкой, а я так вообще весь спектакль в зале просидел. – Мы бы без Вовы не справились! – внезапно вклинилась Ульяна. – Он бегал за кулисами как заводной, всем помогал и все контролировал! – И на скрипке очень красиво играл! – поддакнула Полина. – И не растерялся, когда Ванька затормозил с расстрелом Зины! – добавила Ксюша. Вова сперва опешил, потом почувствовал, как к щекам приливает краска. Его редко хвалили, а тем более вот так – перед начальством, да еще и кто – ПУКи! Не зная, как реагировать, он растерянно посмотрел на Юру – тот, ожидаемо ехидно, улыбался. – Да, Давыдов, приятно удивляешь! Мы уж думали, что новый хулиган растëт, – сказала Ольга Леонидовна. – Дружба с Юрой влияет на вас обоих положительно! Сбоку возмущенно засопели. Вова зыркнул туда и увидел насупленную, зло глядящую на воспитательницу Машу. – Ну! В честь такого события… – Пал Саныч еще раз хлопнул в ладоши и обернулся к Матвееву. – Алеша, неси аппарат! В честь такого события будем… гм… фотографироваться! Алеша кивнул и убежал куда-то за кулисы. Вернулся спустя минуту. Сунул директору в руки фотоаппарат: – Пал Саныч, может быть, лучше я? Вы же знаете, у меня опыт… – Нет уж, Алеша, оборудование новое, дорогое, позволь я сам. Рассмотрев фотоаппарат так, будто держит НЛО, Пал Саныч кивнул самому себе с очередным одобрительным «гм» и стал расставлять ребят: – Так. Те, кто повыше, в центр, кто пониже – садитесь на скамейку. Нет, ты, Саша, встань с краю к Володе. Вот… Юра, постой, ты куда? Давай-ка тоже на скамью в центре. Давыдов, куда побежал за ним? Стой на месте! – Подождите меня! – крикнул из-за сцены Митька. – Я сейчас, это, кофту переодену… – Ой, Митьку Баранова забыли! – хором пискнули девочки. Митька вышел из-за кулис с глупым видом: растерянный, потный, растрепанный, с Юриной красной кепкой в руках. Вова, только заслышав о том, что будут фотографироваться, вытащил галстук из-под рубашки и расправил его на груди. Но, оглядев себя, подумал, что пионерский галстук с фашистским кителем не вяжется, и бросил пиджак Митьке. – А это мне. – Юра забрал у него кепку и надел на голову козырьком назад. Митька встал рядом с Вовой. Тот шмыгнул носом и задержал дыхание – понял, зачем тот переодевался, явно сильно упрел, работая с занавесом. – Приготовились… – завел директор. Вова заметил, как Юра качнул головой, будто сплюнул. Вскочил и, отодвинув Митьку, встал рядом с Вовой, нахлобучив свою кепку козырьком назад на его макушку. – Юр… гм… Ну что это? – засвистел с укором Пал Саныч. – Пал Саныч, так же даже лучше! – заверил Юра. – Гм… а, ну да. Так даже, да. Так лучше. Итак. Приготовились. Три. Два. Один. – И щелкнул камерой.