Другая «Ласточка»

После спектакля небо прояснилось, так и не разродившиеся дождём тучи унесло на восток, а по всему лагерю из колонок полилась музыка. Добрые, светлые и лирические детские песни из кинофильмов и мультфильмов звучали во время и после обеда, замолчав только перед самым началом линейки, чтобы дать старшему пионервожатому Славику скомандовать: — Лагерь! Внимание! На торжественную линейку, посвящённую закрытию смены, шагом марш! Нарядные, в белых рубашках, красных галстуках и пилотках, отряды стройными колоннами по трое двинулись на площадь. Первый возглавляли две девушки: веселая, как никогда красивая Ира Петровна и командир отряда Маша. А очень ответственную миссию, нести знамя отряда, доверили Вове. Гордый, причёсанный и опрятный, в белых перчатках, Вова жаждал поскорее увидеться с Юрой — в его первый раз в «Ласточке», его удостоили такой чести, он впервые надел перчатки, впервые шёл впереди колонны и как никогда, гордился собой. Заняв своё место на линейке, Вова уставился на пятый отряд, который ступил на площадь, замыкая длинную цепочку идущих. Приятное тепло разлилось в груди, когда он заметил трогательно взволнованного Олежку, чьи стиснувшие знамя руки заметно дрожали. Вова переметнул взгляд на не по-детски серьёзную Алёну, которая в спектакле играла маленькую девочку — Галю Портнову, а на деле являлась командиром отряда. И очень надолго взгляд задержался на торжественно-веселом лице Юры. Вова легонько кивнул ему, когда тот, заметив его, чуть приподнял брови и улыбнулся. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь редкие облака и листву деревьев, сквозь листочки на Вовиной яблоне, падали на украшенную флажками площадь. Зина Портнова, чистая и белая, строго взирала с пьедестала на построенных буквой «П» пионеров. За ней на флагштоке гордо реял флаг лагеря — красная ласточка на фоне лазурного полотна. А над головой в чистом небе белые зонтики парашютов опускались по синеве вниз. Вдалеке, почти у самого горизонта, сбросивший парашютистов самолет чертил белую полосу, похожую на размах ласточкиных крыльев на флаге. — Внимание, лагерь! Равняйсь! Смирно! — выкрикнул Славик. — Вольно! Командирам отрядов приготовиться и сдать рапорт! Маша, а за ней командиры всех остальных отрядов выстроились перед трибуной, на которой стояли Пал Саныч и Ольга Леонидовна, и стали по очереди выходить из строя, сдавать рапорты. — Товарищ председатель дружины, первый отряд на линейку, посвящённую закрытию второй лагерной смены, построен, — вскинув руку в пионерском салюте, чётко и громко произнесла Маша. — Рапорт сдала командир первого отряда Сидорова Мария. — Рапорт принят, — отсалютовав, ответил старший пионервожатый. Когда все рапорты были сданы, а открывший линейку директор закончил свою речь, слово передали Ольге Леонидовне. Она говорила куда искреннее, чем на открытии смены и завершила свою речь словами: — Ласточка — птица, которая каждый год возвращается из тёплых краёв в родное гнездо… — Это была аллюзия на возвращение пионеров в лагерь — что они обязательно вернутся сюда в следующие смены. Старшая воспитательница с улыбкой на губах окинула непривычно ласковым взглядом пионеров. Она обращалась ко всем без исключения, но Вова знал: он сюда больше не вернётся. По грампластинке зашелестела игла, из колонок, скрипя и фальшивя, зазвучала знакомая с детства каждому советскому человеку мелодия — гимн пионерии. Руки всех присутствующих взметнулись в пионерском салюте. Вова смотрел на спуск флага и пел со всеми: «Взвейтесь кострами, синие ночи». Он считал эту песню бессмысленной и высокопарной, но теперь уяснил другое: важность этого гимна была вовсе не в словах, а в сплочении. Пение гимна должно было объединить всю от мала до велика «Ласточку». И пели действительно все: старые, по мнению Вовы, коммунисты, молодые — комсомольцы, юные — пионеры и малыши-октябрята из пятого отряда, а с ними их вожатый Юра. Он стоял напротив, смотрел на Вову и улыбался — ласково, но грустно. Вова ненароком подумал, что Юра только в эту смену научился улыбаться с грустью — и от этой самой особенной и доброй в мире улыбки у Вовы защипало глаза. Он устал думать о расставании, устал горевать. Красные после полубессонной ночи глаза резало, напряжение после спектакля и усталость давали о себе знать. А погоде, будто вопреки всякой грусти, прибавили яркости, но она вовсе не радовала Вову. Погода будто призывала наслаждаться последним днём, как бы говоря ему: «Такого больше никогда не будет». «И правда не будет», — согласился Вова. Следующим летом он не поедет в пионерлагерь, он не будет петь этот гимн и никогда не наденет этот галстук. Не счесть, сколько раз Вова надеялся, что повяжет его в первый раз, — чем старше становился он, тем размытее становилось для него оно, это предвкушение. Вова со средних классов хотел испытытать гордость от ношения пионерского галстука и, только представлялся случай, надевал его, чтобы все думали, что Вова взрослый. А когда он на самом деле стал взрослым, всё перевернулось вверх дном. Наступило сегодня, день, когда с давящей грустью он понял, что не вернётся в пионерлагерь из-за той самой взрослости, к которой когда-то так стремился. Вожатым он не станет, несмотря на хорошее поведение и оценки, и шанса хотя бы отчасти, хотя бы разок перенестись в детство уже не будет. Его детство кончилось. Оно ушло не тогда, когда Вова достал галстук, заброшенный кем-то в игрушки, и даже не тогда, когда впервые столкнулся с несправедливостью и позволил забрать у него музыку. Детство кончилось недавно — первым летом в «Ласточке», когда он встретил Юру. Любовь поглотила его всецело, со всеми мыслями и эмоциями, отключила органы чувств, да так, что Вова не услышал — он-то с его-то слухом, — как тяжёлая дверь в детство, лязгнув, с грохотом захлопнулась за спиной. Стоя на лагерной площади, на первой и последней в его жизни пионерской линейке, Вова понял, что с этих пор он больше не сможет её открыть, хотя будет знать, где ключ и что этот ключ такое. Детство — время, когда жизнь понятна и проста, когда есть чёткие правила, когда есть ответ на каждое «почему» и «что будет, если». В простоте и понятности и есть ключ к детству. А Вова перестал быть понятным самому себе, когда полюбил. Он столкнулся с вопросами, ответы на которые не сможет дать никто. И ни к кому нет доверия, даже к родителям, даже к докторам вроде тех, к которым боялся обратиться Юра. Теперь-то ему стало ясно, зачем взрослые идут в пионервожатые, почему столь искренне поют «Синие ночи» и гордо носят галстуки и пилотки — всё для того, чтобы оказаться пусть не в самом детстве, но хотя бы очень-очень близко. А Вову сюда больше не пустят ни вожатым, ни отдыхающим. Впервые он запел со всей искренностью: «Клич пионеров — всегда будь готов» — и флаг опустился. Линейка закончилась, из динамиков разнеслись нежно-грустные слова песни из Вовиного любимого фильма «Пассажир с экватора». «Кто тебя выдумал, звёздная страна?» — пела Елена Камбурова, пока отряды собирались кучками. Только отдал Ире Петровне белые перчатки, Вова сразу отошёл от своего и отправился к недострою, оглядываясь по сторонам — не следит ли опять за ним Маша или, как за Юрой— Пчёлкин, но октябрятам и пионерам на площади было не до Вовы. Он спускался по аллее пионеров героев к перекрестку, где даже издалека виднелась нетронутая любимая «Ю» в яблоке. Вова думал об этой «Ю» и об этом «Ю», и тут Юра, лёгок на помине, догнал его. — Володь! — он подошёл к нему, слегка запыхавшийся. — Ты куда? — Я… — замялся Вова. На самом деле он хотел спрятать Юрины папиросамы, но вспомнил, как тот обещал ему, что больше не будет. А потом вспомнил и о том, что нарушил это обещание. Но в этот раз обманывать Юру казалось Вове совершенно неправильным, и он признался: — Иду прятать пачку папирос из твоей заначки. — Володя! — обиженно протянул Юра. — Я же… — Да я помню, что ты обещал больше не курить. Но на всякий случай, я сейчас пойду, достану её и выброшу! Не обижайся. Юрапомялся немного, но потом одобрительно кивнул, покачал головой и хмыкнул: — Ну… Спасибо? — И резко сменил тему: — Совсем не верится, что завтра мы уже разъедемся, правда? Вова нахмурил брови: — Не надо. Я не хочу ни говорить, ни думать об этом. Совсем. — Ладно. Тогда сразу к делу. Я тут вспомнил, как после последнего звонка наш класс заложил под деревом в школьном дворе послание для будущих выпускников… — Капсула времени? И что вы там написали? — Рассказали о нашем времени, о наших целях, о том, что мы делаем для строительства коммунизма и что делают другие. Завещали помнить подвиги советского народа, и прочая сукота. Но я не про послание от нашего выпуска хочу поговорить. Давай оставим своё такое же? — Будущим строителям коммунизма? — Нет, — усмехнулся Юра. — Конечно, себе. — Будущим себе? — Вова воодушевился. — Это будет здорово, но я совсем не знаю, что написать. — Даже не обязательно письмо, просто памятные вещицы… Например, сценарий спектакля — мою тетрадку с записями… Подумай, что ещё можно? Мы положим всё это в капсулу, а потом, лет через десять, встретимся здесь и вскроем. Представь, как будет интересно совсем взрослыми, можно сказать, состоявшимися людьми держать в руках вещи из смены, когда мы были вместе в «Ласточке». Какая хорошая память об этом лете! — Да, что-нибудь важное для нашей… дружбы? Для нас… Ноты! — сообразив, воскликнул Вова. — Я могу положить туда ноты «Колыбельной»! Может быть, через десять лет это всё ещё будет важным. — Конечно будет! Особенно когда ты станешь скрипачом, — Юра хитро сощурился. — Но всё равно ты ещё подумай, что можно там оставить, а мне бежать пора. — Но где и когда? — спросил Вова, понизив голос. Они стояли на аллее одни, но ему было тревожно — вдруг кто-нибудь шпионит в кустах? — Вечером? Давай смоемся с костра — там будет такая суматоха, что нашего отсутствия никто не заметит… — Да, скорее всего, на костре — у меня ещё дел выше крыши, — в тон ему, почти шёпотом ответил Юра. — Но лучше не сбегать, я попробую отпроситься, если получится. — Но где, Юр? — Ива, — шепнул он. — Мы подойдём к броду через лес. — Ночью был дождь, река, наверное, разлилась. — Проверишь? Мне сейчас бежать надо, на ужине встретимся. И смотри, не забудь вечером принести вещи для капсулы. — Я не забуду, — пообещал радостный Вова — они проведут этот вечер вдвоём!

***

Как скоротать время? Чем заняться до вечера? Как до него дожить? Несправедливо — время, вещь, драгоценнее которой для Вовы ничего не было, приходилось тратить впустую, пытаясь увлечь себя любой ерундой, лишь бы не думать о расставании. Собирать сумку было ещё рано, к тому же сборы заняли бы не больше получаса — Вова привёз с собой не так много вещей. Пройтись по лагерю, попрощаться с «Ласточкой», а потом проверить реку? Размышляя, что положить в капсулу времени, Вова отправился гулять. Смотрел по сторонам и думал, но только его взгляд падал на до боли полюбившиеся места, он сразу терял мысль. Вот кинозал, с которым было связано так много, вот щитовые в зелёных зарослях сирени, вот карусели, недавно тонувшие в белом пуху одуванчиков, а теперь снова укрытые зелёно-жёлтым покрывалом. Спортплощадка — вокруг суетились люди: кто-то обменивался адресами, по старой традиции записывая их шариковыми ручками прямо на пионерских галстуках, кто-то сидел в обнимку, прощался. Несмотря на толкотню, здесь царил необычный для пионерского лагеря покой. Ребята выглядели притихшими и печальными, говорили негромко, ходили, а не бегали. «Наверное, силы для костра берегут», — хмыкнул Вова, но спокойно стало и ему. Только одно настораживало — с окончания линейки он ни разу не встретил Машу. Оглядываясь, Вова в течение всей прогулки не увидел её силуэта вдалеке и не услышал голоса. «Может, что-то задумала?» — с тревогой в голосе вслух прошептал Вова и отправился дальше. Со скамеек у корта доносились звуки музыки — там стояло то самое радио, которое они с Юрой брали в свои походы. Радио перебивало звучащую из лагерных колонок песню, а столпившиеся вокруг ПУКи, Митька, Ванька и Миха поочередно выкручивали ручки, чтобы избавиться от помех. Вова провёл рукой по рёбрышкам металлической сетки корта, легонько толкнул её, сетка звякнула. Он даже не вспомнил, как в середине смены здорово отыграл в бадминтон, злясь на Юру после разговора о взрослых журналах. «Время пройдёт и…ы забудешь всё, что…ыло с тобой у …ас. С тобой…» — шипя и прерываясь, доносилась из магнитофона песенка из «Весёлых ребят», которая Вове уже оскомину набила. — Володя! Давыдов, иди к нам! — замахала Полина руками. — Давай мы и тебе на галстуке что-нибудь напишем! Вова подумал — ну а почему бы и нет? Пусть будет от них память! Снял галстук, протянул девчатам, они в ответ дали ему свои и поделились ручкой. Вова, не задумываясь, написал на каждом, не разбирая, где чей: «Спасибо за лучшую смену в „Ласточке“. Давыдов, вторая смена 1986 года». Но вдруг его кольнула совесть — девчонки ему что-то выводили, старались, сочиняли. — Что написать ему, Поль? — спросила Ксюша. — Я написала: «Вдохновения нашему скрипачу!» — Тогда я напишу: «Лучшему подвожатнику. Так держать!» Вова засмущался. Он заметил, несмотряна то, что плохо их знал, что за эту смену ПУКи очень изменились. Или изменился всё же сам Вова, а девчата были такими в изначально? Вдруг они перестали казаться занозами и змеями, ну разве что самую малость. И Вове подумалось, что надо спросить у них хотя бы номер школы, в которой учатся, ведь они тоже вроде живут в Харькове. И у Ваньки с Михой спросить, и у Митьки. Он и спросил. — В тринадцатой, — почти хором сказали девчата. — О, а мы в восемнадцатой, — услышав их, обрадовался Ванька, — тоже Ленинский район! Недалеко! — Правда? Да это же район ЮЖД, можно будет как-нибудь погулять вместе! У вас есть телефоны? Вова сдержался, чтобы не присвистнуть — нет, ПУКи действительно изменились! Вначале смены они нос воротили от Ваньки и Михи, а сейчас, кажется, даже заигрывают. — Кстати, Вов, ты мне один адрес обещал, — подмигнув, протянула Ксюша. — Кого? — вклинился Миха. — Чей? — поправил его Ванька. — Вишневского, — хмыкнула Ульяна, а Ксюша насупилась. — Ну… у меня есть, — заявил Митька, похлопав себя по карману. — С собой… Да. И телефон, — добавил он, видя замешательство на лицах ребят. Митька в последний день смены явно осмелел — только закончил диктовать Ксюше адрес, как отвёл Ульяну в сторону и зашептал ей на ухо что-то такое, отчего та принялась улыбаться и млеть. — Смотри-ка, Поль, — Ксюша лукаво улыбнулась и кивнула в сторону парочки. Предвидя какой-нибудь нахальный выкрик со стороны Ксюши, Вова проявил мужскую солидарность и решил её отвлечь. Вот только чем? — Кстати, Ксюш, ты не знаешь, где Маша? Вова мигом сообразил, что может убить двух зайцев одним выстрелом: и Митьке подсобить, и получить ответ на мучивший вопрос. — А что, уже соскучился? — ухмыльнулась Змеевская. — А вы с ней случайно не того? — Что?! Я с ней? — вспыхнул Вова. — Да никогда! — Да ладно тебе. Вы же всё время вместе. — Да я только рад, что её нет. Не представляешь, как заколебала! — Ну-ну, «мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой санитары»? Видно ведь, что… — Мы видели Машу на площадке для костра, — негромко произнесла Поля, перебив Ксюшу. Но Змеевская, очевидно, собиралась поддеть Вову ещё раз и снова, хитро прищурившись, открыла рот. Но и на этот раз её прервали. С площадки, где девочки из пятого отряда под контролем Лены играли в бадминтон, донёсся до боли знакомый детский голос: — Ты ведь что-то недоблое плидумал? «Ну вот, — подумал Вова, — звонкого „р“ как и не бывало!» Прямо по корту, мешая девочкам играть, путаясь между ними, несся Пчёлкин, а его догонял Олежка. — Эй, Володя! — завидев Вовину компанию, Олежка бросился к ним и чуть не врезался в Ваньку. — Володя! Я видел, как Пчёлкин стылил с кухни спички! — запыхавшийся Олежка выглядел очень обеспокоенным. Но Пчёлкина уже и след простыл, а к их компании подкатился жующий что-то Сашка и сердитая — руки в боки — Лена. — Что опять случилось? — спросила вожатая у Вовы. Он пожал плечами: — Олежка говорит, что Пчёлкин снова диверсию задумал, спички с кухни украл. Лена закатила глаза и вздохнула: — Ну проказник! Заколеб… — начала она и замолкла на полуслове. Но под лукавыми взглядами ребят добавила: — И в последний день покоя не даст! Вова ухмыльнулся: — Ему бы в инженеры-конструкторы податься, вечно что-то мастерит, Самоделкин. — Лишь бы его самоделки ничего ему не оторвали! Володь, сходи, пожалуйста, за Юрой, скажи ему, а? Я тут отряд не могу бросить. — А где он? Почему ты одна с детворой? — Он в лесу, помогает площадку для костра готовить. Вове не хотелось идти за ним. Перед смертью не надышишься, а рядом с Юрой дыхание собьётся окончательно: не вспомнишь потом, как это — дышать. К тому же народу там собралось много, да ещё и эта шпионка Маша явно крутилась возле него… И что же Вове останется — опять только смотреть на него, как было все эти дни? А сегодня, в последний день смены, вконец замучиться от мыслей о разлуке? Нет, ему так только тяжелее. Но Лене-то отказать нельзя! — Кстати, а почему вы, здоровые лбы, сидите тут, вместо того чтобы помочь вожатым делать костёр? — нахмурилась Лена. Она так сильно напомнила Иру Петровну, когда та не в духе, что Вова даже растерялся. Он и не ожидал, что она тоже может быть по-вожатски строгой. — А нас никто и не звал, — виновато промямлил Миха. — Разве помощь нужна? — удивился Ванька. Вова заметил боковым зрением, что Митька с Ульяной, пытаясь удрать, пятятся назад, в кусты. — Помощь всегда нужна! Марш на костёр, — рявкнула Лена и крикнула вдогонку удаляющейся компании: — И Юре передайте про Пчёлкина! Вова твёрдо решил, что не пойдёт на костёр. Объяснился с ребятами и направился к тропинке, ведущей к реке. Но вдруг, повинуясь внезапному порыву, вернулся к Олежке, положил руку ему на плечо и сказал: — Ты большой молодец! Я верю, что из тебя получится отличный пионер, а потом — лучший комсомолец! Олежка расплылся в широченной, гордой улыбке и заявил: — Спасибо, Володя! А из тебя получится отличный склипач! Я тоже в тебя велю! Обещай, что не блосишь музыку, а я тогда пообещаю, что не буду как ланьше лениться на занятиях с логопедом, а буду сталаться изо всех сил! — Ладно, обещаю! — И я обещаю! Вова подмигнул ему, потрепал по волосам и пошёл к реке. Вышел с кортов и не торопясь отправился вниз по дорожке, ведущей к пляжу. В голове было пусто, на душе — почему-то тихо. Вова будто замер и онемел изнутри, но это состояние ему нравилось. Он просто брёл через подлесок, шагал по квадратным плитам. Впасть в отчаяние ему не давала надежда. Яркая и тёплая, она горела в нём, как факел в кромешной темноте. Вова был уверен — они обязательно встретятся. И пусть это случится уже не в летней «Ласточке», а в сером и пыльном городе. Да где угодно, ведь главное — с Юрой! И Маши там не будет, и никто не запретит Вове быть рядом так, как он того хочет. Когда дорожка из серых бетонных плит закончилась, перед Вовой открылась узкая песчаная тропинка, недлинная, метров десять, и ровная. Он спустился по ней на пляж. Свернув к лодочной станции и собираясь сократить путь до ивы, Вова не смог пройти мимо памятного места. Он отодвинул деревянную калитку, скрылся в складском помещении и вышел через него на скрипящий под ногами пирс. На воде покачивались лодки. Вова устремился к той самой, в которой они с Юрой прятались от дождя. Казалось, что это случилось целую вечность назад, но до чего же отчётливо помнился тот поцелуй. Вэва коснулся кончиками пальцев губ — от воспоминаний их будто согрело тёплым дыханием. Чтобы развернуться и уйти со станции, потребовалось сделать над собой усилие. От мыслей, которые нахлынули на него здесь, было одновременно и сладко, и больно. Вот, что хотелось оставить в капсуле времени — все эти моменты: лодку под брезентом, поцелуи в занавесе, Юрины тёплые слова, его радостную улыбку и тихие, но такие честные признания… Оставить, закрыть крышкой и закопать в землю, чтобы не сомневаться, что сохранится и не забудется. Чтобы через десять лет, встретившись вновь, достать всё это и снова оказаться тут — в последнем лете уходящего детства. До ивы Вова добрался без проблем — ночной дождь, вопреки опасениям, не намного поднял уровень воды в реке, но, чтобы перейти брод, Вове пришлось высоко задрать шорты. Земля под ивовым куполом была сырая, потому что редкие лучи, пробивающиеся сюда, ещё не успели её прогреть и высушить. Время близилось к ужину, но Вова не хотел возвращаться. Хотел сидеть здесь один, совсем один, и незряче смотреть на реку. Он с изумлением заметил, что в ней поразительно много движения: ленивое течение, плавные перекаты волн и яркие вспышки вечернего солнца на них. Он думал, что всё это будто бы не хаотично и бессмысленно. Гадая, как определить системность и взаимосвязь волн в течении реки и какой тут вообще может быть смысл, Вова остался на берегу до самого горна. Но потом всё же поднялся с земли и решил вернуться — обещал же Юре сообщить. Пока перебрался обратно через брод и дошёл до лагеря, новый звук горна оповестил о конце ужина. Вова бросился к столовой. В выходящей на улицу толпе заметил Юру — тот, окруженный мальчишками из своего отряда, оглядывался по сторонам, а увидев Вову, махнул ему рукой. — Держи, — Юра протянул ему два пирожка с маком. — Почему на ужине не был? Вова сглотнул слюну — до этого он и не замечал, что нагулял такой аппетит. — Спасибо! — И тише добавил: — К иве ходил. С бродом всё в порядке, но земля под ивой холодная и сырая. — Понял. Я договорился с Леной, чтобы она одна малышню увела с костровой и спать уложила. Кое-как, но отпустила, так что всё в порядке. Немного посидим на костре со всеми, а потом пойдём с капсулой к иве. Только у Ирки отпросись! Из столовой вышла Маша. Заметила их, стоящих рядом, насупленно зыркнула прямо на Вову. Но тот лишь закатил глаза и, вспомнив, спросил у Юры: — Тебе про Пчёлкина доложили? Про его диверсию… Юра улыбнулся: — Ага. На самом деле там чудно вышло: Алёшу Матвеева попросили взять спичек, чтобы принёс, когда костёр будем разжигать. Про это каким-то образом узнал Пчёлкин, стырил их на кухне и понёс нам. А Олежка решил, что Петя планирует диверсию, и захотел поймать хулигана. Олежка, оказывается, тот ещё партизан! Видимо, в роль вжился. — Надо же! Пчёлкин? И помог? Как-то подозрительно. — Я тоже сперва так подумал. Но потом Пчёлкин заявил, мол, несправедливо, что все лавры достались Рылееву — тот и в спектакле молодец, и все его со вступлением в пионерию поддерживают и хвалят. А Петя тоже так хочет, и его тоже есть за что хвалить. — Ух ты! Как ты его воспитал! — Вова хихикнул. — Да я-то что? Вряд ли я… — Да-да, — Вова горячо закивал. — Ты же вожатый, можно сказать — старший брат. Ты им пример подаёшь. Все люди меняются, даже когда рядом такой вожатый, как ты, меняться можно и в лучшую сторону. На Юриных щеках заиграл румянец, а Вова смутился. Он хотел бы сказать ему другие слова, среди которых, конечно же, не было бы «вожатый» и «старший брат». Но рядом сновали люди. И Маша. Вова только попробовал сказать «люблю», не произнося этого слова, но эта проклятая конспирация уже ему опостылела.

***

«Взвейтесь кострами, синие ночи…» — пели пионеры. Наступил вечер, и он действительно был синим. А костёр без преувеличения взмывал в чернильное небо, разбрасывая искры так высоко, что они мешались со звёздами — не сразу и догадаешься, искра потухла или сгорел метеор. Отряды долго собирались в строй, долго шли на обширную поляну в лесу и долго рассаживались на расставленные кругом скамьи. Открывающую песню, гимн смены, уже спели и теперь снова затянули «Синие ночи», сидя как первоклассники с прямыми спинами, ручки на коленки — шла официальная часть. Пока администрация в лице директора, старшей воспитательницы, физруков, музрука и других взрослых присутствовала на прощальном костре, пионеры скучали и чувствовали себя скованно. Но Вова знал: скоро они уйдут и начнётся не то чтобы разгул, но станет поживее. Пока даже подняться с мест не давали, только и оставалось — петь и искать глазами Юру. Как полагалось, пятый отряд посадили по левую руку от руководства, а первый — по правую. Так что тянуться, выглядывая, Вове не приходилось, только голову чуть поверни. Юра на него не смотрел. Его фальшиво-задорный взгляд был обращен на малышей из отряда, но те сидели смирные и грустные — им тоже, наверное, не хотелось расставаться с друзьями. Но они-то ещё обязательно вернутся сюда! Вскоре руководство пожелало всем хорошего вечера и удалилось. Перед уходом Ольга Леонидовна пригрозила, что если пионеры вернутся в лагерь позже одиннадцати, а октябрята — половины десятого, не возьмёт на следующую смену. Все присутствующие вмиг оживились, пересели так, как им хотелось, но не разбивая отрядов. Кто-то достал гитару. Инструмент гулял между несколькими умеющими играть ребятами. Сперва пели веселые детские песенки — и было действительно весело. Потом перешли на эстрадное. ПУКи хором потребовали «Модерн Токинг», но, как оказалось, если кто-то и знал ноты, то никто толком не знал слов. Юра предложил «Машину времени», на что получил возмущенные «фу» от большей половины пионеров. А Вова ничего не предлагал. Поэтому пели опять Пугачеву и «Веселых ребят». Несмотря на всё это показное веселье, грусть буквально рвалась наружу, как бы Вова ни пытался упрятать её поглубже. И грустно было не только ему, а большинству присутствующих. Ведь этот вечер последний не только для него, а для всех, и все грустили вместе с ним. Последний вечер особенный многим: все становятся добрее и мягче, все стремятся думать о самом главном и быть с самыми дорогими людьми. Всё воспринимается чуть-чуть по-другому: небо такое звездное, запахи такие пряные, лица — добрые, песни — глубокие, а голоса — красивые. Всё так, потому что видишь это в последний раз. Гитару передали Митьке. — Прощаться всегда очень грустно, — сказал он, беря инструмент в руки. Провёл большим пальцем по струнам, задумчиво протянул: — А давайте вот эту… — Откашлялся, обвёл взглядом сидящих вокруг костра, задержавшись на смелых парочках, которые держались за руки или обнимались. Усмехнулся, ласково посмотрел на Ульяну. — Всем, кто влюбился этим летом, посвящается. Услышав первые аккорды известной песни, лагерь запротестовал, по рядам прошлась волна негодования. — Митя, не надо. Давай другую! — взмолилась Ира Петровна, сидящий рядом с ней Женя угодливо кивнул. Вова тоже узнал песню и громко, истерически хохотнул — он и саму шутку оценил, и степень её жестокости. Когда-то сам бы догадался так поиздеваться, но Юра… Если бы не Юра. Митька затянул низким хрипловатым голосом: «Ты меня на рассвете разбудишь, Проводить необутая выйдешь, Ты меня никогда не забудешь, Ты меня никогда не увидишь…» У Вов будто что-то оборвалось внутри. И больно стало, и издевательски смешно над самим собой. Эта песня — последняя капля, контрольный выстрел, будто ему собственных мыслей мало. Захотелось заткнуть уши, да выглядеть это будет глупо. Звучал только второй куплет, а Вове казалось, что прошла вечность. У него не получалось больше контролировать свою грусть, она захватывала его в свои объятия, и единственное, что мог сейчас приказать себе Вова, — не смотреть на Юру. «Я буду сердцем бурю предвещать. Мне кажется, что я тебя теряю…» — девочки ПУК прижались друг к дружке, легонько покачиваясь. Ульяна сияла счастливой улыбкой — наконец ей дали спеть песню из «Юноны и Авось» — и пела партию Кончитты. Даже сидящий рядом с Вовой Миха то ли вздохнул печально, то ли всхлипнул. «…Не мигают, слезятся от ветра Безнадежные карие вишни. Возвращаться — плохая примета. Я тебя никогда не увижу…» А у Юры глаза карие. Вова не выдержал — посмотрел на него. Тот слушал, как заворожённый, глядя прямо перед собой, в пустоту. Шептал губами слова, подпевая, и Вова отчетливо прочитал по ним: «Я тебя никогда не забуду». Юра не отправлял это послание ему, он говорил это сам себе, и в его взгляде сквозило полное, кромешное отчаяние — он не был рад тому, что никогда не забудет, и Вова понимал. Сердце больно сжалось от этого понимания и на несколько секунд будто остановилось. Как бы оптимистично он ни заявлял, что всегда будет помнить, никогда не забудет — разве это хорошо? После того, что Юра сказал ему в новострое? Может, лучше и правда забыть, хотя бы постараться выбросить это из головы, заставить себя… Нет, конечно, нет. Он не сможет. А Митька всё тянул и тянул эту бесконечную песню. Лица вокруг костра, освещённые багровыми всполохами, были переполнены печалью и светлой, тёплой грустью. Казалось, только Вова чувствовал, что для него всё светлое на этом закончилось. Вов сфокусировал на нём взгляд, их глаза встретились. «И качнутся бессмысленной высью Пара фраз, залетевших отсюда…» — хором, перекрикивая гитару, пропели пионеры. — «Я тебя никогда не забуду», — прошептал Юра. Вова никак не смог бы расслышать его, но эти слова прозвучали именно его голосом, отчётливо и ясно, в самом сердце. И вдруг до Вовы дошло — они строчки перепутали! И теперь он должен был ответить это, сказать эти слова, пообещать… Но Вова не хотел! Не хотел это петь, говорить, даже думать, а губы сами по себе прошептали: — «Я тебя никогда не увижу…» Песня закончилась, у Митьки с возмущенными возгласами забрали гитару, «чтобы больше не пел такой кошмар». Юра не моргая смотрел на Вову, и казалось, что мира вокруг них просто не существует. Вова не мог разобрать, какие сейчас у Юры глаза, что там внутри за эмоции. Это было больше, чем отчаяние и грусть, Вове было почти физически больно заглядывать в них. Юра стремительно поднялся с места, подошёл к нему, потянулся, будто бы хотел взять Вову за руки, но одернул себя. — Я всё-таки помогу Ленке, отведу малышню в отряд и сразу вернусь… — И, понизив голос до шёпота, сказал: — Выйди минут через двадцать на дорогу, которая ведёт к пляжу, но смотри, чтобы никто тебя не заметил. Сделаем крюк, пойдём через лес, чтобы за нами никто не увязался. Когда Юра с Леной увели пятый отряд, за гитару снова взялся Митька, но Ира Петровна уговорила его больше не петь грустное. — Тогда пусть будет белый танец! Дамы приглашают кавалеров! — и заиграл узнаваемого с первых нот «Паромщика». Вова а хотел было пересесть куда-нибудь в дальний угол поляны и тихо дождаться возвращения Юры, но к нему подошла Ксюша. — Володь, пошли, потанцуем? У Вовы сил не осталось, чтобы удивиться. Не думая, он кивнул, взял Ксюшу за руку и вывел к костру, туда, где танцевали другие пары. Ксюша обняла его за плечи, не по-пионерски. Случись такое раньше, Вова бы уже лопнул от гордости, но сейчас он не чувствовал ничего. Просто кружился, топал ногами в ритм музыке, приобнимал Ксюшу за талию, как робот. До него даже не сразу дошёл смысл вопроса, который она задала. — Вовчик, слушай… Нам тут сказал кое-кто, что у вас с Машей, оказывается, всё непросто и вы… — Ещё бы было просто! — воскликнул Вова, перебив. — Только никаких «нас» нет. — Да? — деланно удивилась Ксюша. — А это правда, что вы поругались тогда из-за того, что она за тобой следит? — За мной Маша просто ходит, а следит она за Юрой. — Да ладно? — Ксюша удивилась настолько, что толкнула танцующих рядом красного до корней волос Петлицына и Настю и наступила Вове на ногу. — Ну да, — просто ответил он. Пробежался глазами по поляне и увидел, что Маша одна-одинёшенька сидит на скамейке у костра, сложив руки на коленях, смотрит в землю. Вове на секунду даже стало жаль её — настолько одинокий и грустный был у неё вид. Но тут же он понял, что Машина грусть — ничто в сравнении с расставанием, которое предстоит им с Юрой. И мысли о ней мигом вылетели из головы. — За Юрой? Какой кошмар! И как ей это в голову пришло? — возмущалась тем временем Ксюша, для неё это действительно было новостью. — Это ж какой нужно быть дурочкой, чтобы следить за вожатым? Да пусть даже не за вожатым, а просто… Где вообще её гордость? — Влюбленные люди иногда поступают очень безрассудно, — ответил Вова и почему-то улыбнулся этой мысли. Вспомнил свой самый первый и самый безрассудный поступок — как поцеловал Юру тогда, на дискотеке, у щитовых. И чем всё это теперь заканчивается? Стоило ли это мимолетное быстротечное счастье того, чтобы теперь так болезненно расставаться, а потом всю жизнь вспоминать? После танца пионеры стали играть в «ручеёк», а потом кто-то собирался прыгать через костёр. Вову звали тоже, но он отказался, внимательно наблюдая за тем, чем занята Маша. Та вроде бы немного повеселела, когда Светка из третьего позвала её играть к костру. Благодаря ей получилось незаметно улизнуть. По крайней мере, Вове так показалось. Юра задержался минут на десять. Только Вова подумал, что они разминулись, как увидел в темноте знакомый силуэт с рюкзаком за плечами. — Ну что, готов? — спросил Юра. — Никто тебя не видел? — Вроде нет, там все играют в ручеёк, специально ждал, когда Маша потеряет меня из виду. А что в рюкзаке? — Лопатка, капсула и вещи, которые туда положим. И плед ещё… если решим посидеть там. Идём? Они свернули на петляющую тропинку, ведущую в обход пляжа. В лесу было темно. С поляны доносились голоса пионеров и треск костра. Обычно, когда они ходили к иве, Юра шёл впереди, потому что лучше знал лес, и сейчас, освещая дорогу фонариком, путь прокладывал он. А Вову не покидало ощущение, что его ведут на казнь. Они шли прощаться. Они шли туда, чтобы провести последние минуты вместе, сказать последние слова. И сейчас даже огонёк надежды, который весь день грел Вову, едва теплился и норовил погаснуть совсем. «Перестань! — приказал себе Вова. — Мы же ещё встретимся, мы расстаёмся только на время!» Он знал, что обычно время перед тем, чего очень не хочешь, тянется долго и дорога к иве должна была показаться Вове длинной, но вот они уже миновали болотистую заводь и вышли из леса к обрыву. Осталось обойти его, опять свернуть в лес, а там — минут пять и брод. Захотелось остановиться и повернуть назад. Будто если сейчас они никуда не пойдут, то ни расставаться, ни прощаться им будет не нужно. Вова протянул руку к Юре, хотел вцепиться в пальцы, но запнулся от испуга — сзади окликнули: — Володя! Юра! Эй! — Ира Петровна, светя фонарём, стремительно их догоняла. За Ирой шла Ксюша и Полина, а за ними — Маша. — Вы куда? Юра не растерялся. Молча стащил с плеч рюкзак, вынул капсулу — замотанную в целлофан железную коробку с крышкой, в таких хранят крупу. — Мы идём закапывать капсулу времени. Вот, — он протянул коробку. — А мне почему ничего не сказали? — рассердилась Ира. — Володь, ты что, не отпросился? Вову будто обухом по голове ударили — забыл! Стало стыдно, ведь Юра предупреждал его, что надо… — Нет… Извините, Ира Петровна, я опять не подумал. — Не подумал он! Я же за тебя отвечаю! Вдруг что-нибудь случится, а я даже не знаю, где ты! Юра вздохнул и тихо попросил: — Ирк, давай отойдём? Вожатые отошли на несколько шагов. Девочки молчали. Вова хмуро глядел на Машу — да как она только уследила, куда они с Юрой пошли? Он же видел, что она отвлеклась! И мало того что опять выследила, так ещё и сдала Ирине, стерва! И хвост привела — вот зачем эти две любопытные змеючки за ней увязались? Спорящим вожатым не пришло в голову, что, пусть они стояли на отдалении, ветер дул в сторону Вовы и девчонок и их разговор был отчётливо слышен всем. — Юрка, если у Давыдовав голове ветер, то уж ты-то мог бы мне сказать! А хотя о чëм это я... Но капсула эта. Идея-то ведь отличная! Мы бы отрядом свою заложили. Не по-товарищески это, Юрк, мы же комсомольцы, мы должны помогать друг другу! — Извини, Ирк, я не со зла. Просто эта идея пришла в голову совсем внезапно — буквально сегодня днём. А там куча дел была, сама знаешь… Извини, ладно? — Ладно-ладно… Может быть, завтра с утра успеем… — Ира немного смягчилась. — Ну так что, отпустишь его под мою ответственность? Честное комсомольское — верну тебе Давыдова не позже часа ночи в целости и сохранности. Ира скрестила руки на груди и, переминаясь с ноги на ногу, с сомнением покосилась на Юру. — Юрк, в час — это слишком поздно. Порыв ветра от реки унёс следующую часть разговора, а когда вожатых снова стало слышно, Ира Петровна, уже куда более сговорчивая, интересовалась: — Ольге Леонидовне не говорил? — Юра отрицательно помотал головой. — Ну смотри, если кто из руководства заметит, я ничем не смогу тебе помочь. — Думаешь, им есть до меня дело? — Ну… по правде говоря, это вряд ли. Но! Юр, если заметят, припомнят это тебе в характеристике. — Да чёрт с ней. Пусть пишут, что хотят. Ирк, так что, прикроешь? Мы будем тут недалеко, в лесу. — Ну… ладно, прикро… Юра уже развернулся и сделал шаг, когда Маша закричала во весь голос: — Не отпускай их! Я знаю, зачем они туда пошли! Ирина, они ненормальные! Они целуются и обнимаются! Надо, чтобы их наказали, надо рассказать Ольге Леонидовне! Её крик отразился звоном в Вовиных ушах, в глазах потемнело. так и замер в полушаге, одни только зрачки бегали. Его полный паники взгляд метался по лицам присутствующих. Ирина, разинув рот, смотрела то на Володю, то на Юру. Вдруг она уставилась на Машу и нахмурилась. — Ха! — хохотнула, будто рявкнула, Ксюша. В поглотившей лес тишине это прозвучало так громко, что все вздрогнули. После секундной заминки Змеевская залилась издевательским смехом. И, захлёбываясь им, стонала: — Ну даёт! Совсем чокнулась! Поля, ты слышишь? Нет, ты слышишь, что несёт? Полина, в отличие от подруги, была серьёзна. — Ксюша, это ведь мы виноваты. Надо было дружить, а мы… У меня… я знаю, что люди от одиночества с ума сходят. Бредят и искренне верят в то, что говорят! У меня бабушка так… — Что? — пробормотал Вова, не веря своим ушам. Несмотря на злость из-за предательства Маши, ему очень не понравилась реакция девчонок. Но те Вову проигнорировали. — Ты серьёзно? — икая и всхлипывая, спросила Полину Ксюша. — Думаешь… думаешь, она сбрендила? — А разве нормальный человек будет следить, а потом говорить такое? — ответила та. — А Маша всё время одна и не спит по ночам — сколько раз видели, что с отбоя сбегала! — Я… — вид у Маши был напуганный. Она заикнулась и выдавила: — Я же правду… — Ирин, а она ведь действительно следила за Юрой, — кивнула, успокоившись, Ксюша. — Я и сама поначалу не верила — ну сбегает из отряда, подумаешь. Мне казалось, она к Давыдову. А тут вон что… — Сбегала? — прошептала растерянная Ира Петровна. — Да, — подтвердила Поля, подозрительно оглядывая Машу. — Половина отряда то же самое скажет! — Да, Ирин, — закивала Ксюша. — Надо, наверное, про это Ольге Леонидовне рассказать. Такие враки плести — это подло! Её за такое из пионерии выгнать нужно! — Не надо! Это же какое клеймо на ней будет! А так, ну… помешалась немного, это бывает. Поспит и успокоится. И одну я тебя больше не оставлю, Машка, так что… — вмешалась Полина, но её никто не слушал. Маша всхлипнула. Ира Петровна подошла к ней и строго спросила: — Маша, что ты такое говоришь? Это же переходит всё границы… У Маши задрожали губы, она шмыгнула носом, но не смогла сдержать слёз и расплакалась. — Это правда, И… Ири… — Это бред несусветный! — закричала Ира. — Распространять такую клевету про вожатого! Про комсомольца! Как ты такое вообще придумала? Целоваться с… Боже! Как у тебя язык повернулся такое сказать? Ведь даже вообразить… вот это — ненормально! Маша заплакала навзрыд. Услышав Иру, Вова обомлел: да, Юра — её товарищ и друг, да, она думает, что знает его. Но неужели то, что происходит между ними, настолько дико, что люди не верят даже в гипотетическую возможность такой любви? Но ведь такие люди действительно есть — вот же он, Вова, «такой» человек, а вот другой «такой» стоит, и молчит в ступоре. Вова вздрогнул — в каком мире он живет? До чего же неправильном, глупом, неправом, ведь это мир неправ, а не Вова. Впрочем, если бы ещё какой-нибудь месяц назад он оказался на месте Иры, то тоже не поверил бы. Тем временем Маша уже рыдала в голос, Ира укоризненно качала головой, а Ксюша снова подала голос и начала издевательским тоном: — Ты смотри, сама же наврала, а теперь хнычет! У кого что болит, тот о том и говорит, да, Маш? Расскажи-ка давай, чего мы о тебе не знаем? — Хватит! — рявкнул Вова. — Зачем ты её травишь?! Чего бы она ни говорила, нельзя так унижать! Он отошел от шока, и ему стало её жаль. Он ничем не оправдывал её, она поступила подло и нагло. Но ещё Вова видел, как переменился в лице Юра, когда Маше никто не поверил: его брови удивленно изогнулись, а уголки губ на мгновение дёрнулись вверх. Ира Петровна перевела дыхание, взяла Машу под локоть: — Пойдём-ка, дорогая, в отряд спать. На первый раз прощаю, но если ты продолжишь свои россказни, я сразу отведу тебя к Ольге Леонидовне и расскажу ей всё про твои ненормальные фантазии… — она потащила Машу обратно к костру. — Ксюша, Поля, идёте с нами. И чтобы тоже держали рот на замке. Юра! Чтобы в час Володя был в отряде! — Ирин, не говори Леонидовне, — звучал, удаляясь, голос Полины. — Это всё мы виноваты, не дружили с ней, не слушали… — Вообще-то в том году она правда нормальной девчонкой была, когда с Анькой дружила… — едва слышно заметила Ксюша. — Посмотрим, как будет себя вести. Маша, хоть слово брякнешь… — конец фразы Иры Петровны утонул в лесной тишине.