Другая «Ласточка»

Юра стоял в ступоре, не шевелясь и не моргая, смотрел на тропинку, по которой только что ушли девочки. — Эй, всё в порядке? — Вова подошёл к нему, щёлкнул пальцами перед глазами. Получилось плохо — ладони всё ещё были потными от страха. Он понимал, что нельзя сейчас позволить Юре уйти в себя — это окончательно испортит их последний вечер. — Не знаю… — Юра будто очнулся. — Машкин выкрик теперь будет сниться мне в кошмарах, но… Я не могу поверить, что мы выкрутились. — Главное, что выкрутились! Или… думаешь, нет? Думаешь, она расскажет Леонидовне? — Ирка? Нет, — ответил он уверенно. — Иначе она потащила бы нас с собой. Или ты про Машу? — добавил настороженно. — Думаешь, Маша расскажет? — Да забоится она. Ладно Ире о таком рассказать, а вот Леонидовне с директором — это куда страшнее. — Вот именно что страшнее! Если кому-то и рассказывать, то именно им. Они старше и опытнее, они знают, что такое существует. Не то что Ира. — Так… ладно. Допустим, расскажет. И что? Получается, что жертва тут я и меня спросят, в самом ли деле такое было? А я отвечу, что Маша врёт! И ты, и Ира… Да все скажут, что Маша врёт — Поля с Ксюшей уж точно не удержат языки за зубами, насплетничают. Выходит, нам с тобой и предъявить-то нечего, никто ведь не пострадал. — Тоже верно — состав преступления отсутствует. — Ну так что, идём к иве? Юра кивнул, выключил фонарь и свернул с тропинки в лес: — Чтобы больше за нами точно никто не увязался, — объяснил он. — Хотя теперь уж вряд ли… Ещё через пару минут, когда миновали обрыв, он остановился и стал заводить будильник на наручных часах. — Ты ничего на костре не оставил? — А мы больше туда не вернёмся? — Возвращаться — плохая примета, — улыбнулся Юра и отправился дальше. С трудом собирая мысли в кучу, Вова покорно шагал за Юрой. Он чувствовал себя виноватым, ведь это он их подставил: не отпросился у Ирины, не уследил за Машей. — Ну Сидорова, конечно, зараза, — констатировал он. — Это ведь она Иру за нами отправила, больше некому. ПУКи за ней прискакали. Мне казалось, что она увлеклась «ручейком» и не заметила, когда я ушёл… — Не стоит оправдываться, Володь. Мы уже успели выяснить, что Машка порой бывает отличным шпионом. Кстати, меня очень удивило, что ты за неё заступился. Ты молодец. Вова скривился: — Даже не знаю, что на меня нашло. Мне вроде как стало её жаль… Как думаешь, а Ира наябедничает Леонидовне на Машу? Всё-таки обвинить в таком комсомольца — шутка ли? Юра хмыкнул и сказал: — Вряд ли. Просто представь, во что Ирка ввяжется в этом случае. К тому же она — всего лишь вожатая, а не классный руководитель или ещё какой педагог. Тем более что сегодня — последний день, завтра Ира станет для Маши, по сути, никем, и никто её слушать не будет. Да и Леонидовне эти разбирательства ни к чему, — Юра усмехнулся: — Ей меня в прошлом году хватило. А почему ты интересуешься? — Ну… — замялся Вова. — Правду ведь Поля сказала — заклеймят ещё Машу… — Беспокоишься за неё? — судя по тону, Юра удивился ещё больше. — Ну… — снова протянул Вова. — Хотя я всё равно считаю, что она — ходячее зло. — Брось, Володь. Она просто влюблённая девушка. Сама по себе её любовь не может быть злом. Вова уныло засмеялся. — Кто бы говорил о зле, Юра! Именно вот такая любовь — зло, а не та, про которую ты говорил. Она ведь тебя шантажировала, пыталась добиться от тебя ответа, а теперь ещё и такую подлость нам учинила. — Нет, Володя, — упрямо сказал Юра. — Она просто не знает, как нужно любить, она в отчаянии. Её нужно пожалеть, поня… — Я тоже в отчаянии и тоже не знаю, как нужно любить! — воскликнул Вова. — Но я почему-то не шпионю за тобой и не пытаюсь делать гадости! Юра остановился, повернулся к нему и хитро улыбнулся. — Это потому, что твоя любовь взаимная. Ну-ка вспомни, Володь, кто ещё совсем недавно кидался в меня яблоками? Вова задумался, что ему ответить, но придумать не успел — они подошли к броду. Чтобы перейти его, пришлось снимать штаны. Днём Вова бродил тут в шортах и просто их подвернул, а теперь перспектива полночи просидеть в мокрых выше колен джинсах не радовала. Вода в реке была не очень холодной, но ноги покрылись мурашками, стоило вылезти на другой стороне. Юра быстро нырнул в свои спортивные штаны, а Вове с джинсами пришлось помучиться и в награду получить несколько комариных укусов. Обувшись, он скривился — мокрые ноги противно чавкали в кроссовках. Пока они брели до ивы по противоположному берегу, Вова спросил: — А что ты Ире сказал, чтобы она отпустила нас аж до часу? — Напомнил, что я её и Женю тоже прикрывал, когда она просила. — О, так ты знаешь… — удивился Вова. Юра на него покосился: — Женька со мной в одной комнате живёт, как я могу не знать? — И что ты насчёт этого думаешь? — Насчёт чего? — Насчёт того, что Женя женат, но встречается с Ирой. Юра пожал плечами: — Он её любит. Не знаю, как другим, но мне это прекрасно видно. Они тут вчера в очередной раз поссорились, а я у них был как сломанный телефон. Ира приходила жаловаться, спрашивала меня, правильно ли она поступает. — Ого! Так ты в советчики заделался? — прыснул Вова. — Ага, — хмыкнул Юра. — Чуть ли не в свахи. Но я не сам, меня Женя заставил. — Ну и что ты ей ответил? — Я… Я сказал ей, чтобы она думала о своей жизни, а не смотрела на других. Окружение всегда будет что-то говорить и осуждать, но, может быть, стоит хоть иногда плевать на других? Ведь если она счастлива с ним — пусть и будет с ним. Вова аж остановился. — Ты действительно такое ей сказал? Юра тоже остановился, повернулся к нему, улыбнулся: — Да. — Ты правда так думаешь? — Да. Что-то закипело внутри Вовы — что-то между злостью и обидой. Память о разговоре в недострое была ещё слишком свежа. — Вон оно что… — сердито протянул он. — Но при этом ты боишься, что тебя возомнят каким-то монстром и не можешь позволить себе быть счастливым, да? — Это совсем другое, Володь… — Это то же самое! — крикнул Вова. — Ты говорил, что ты боишься причинить мне вред, и точно так же Ира боится причинить вред Жене. Ты так же, как и она, оглядываешься на других, считаешь себя злом, потому что они все так считают! А меня не хочешь слушать, когда я убеждаю тебя в обратном! Почему? — Ты не понимаешь… — Да всё я понимаю! Хватит относиться ко мне как к ребёнку, ты ненамного старше! Посмотри, как я изменился — это ты меня изменил. Ещё три недели назад я боялся даже подойти к скрипке, хотя меня уговаривали: мама, отец, родственники! Пытались силой заставить! Но я смог перебороть свои страхи только благодаря тебе. А ты — не можешь перебороть, хотя я прошу тебя сделать это! Ради меня сделать! Так что не надо говорить, что я чего-то не понимаю. Я прекрасно понимаю, чего ты так боишься. Я тоже боюсь! Но я могу переступить этот страх! — он запнулся, прерывисто выдохнул, будто вмиг растерял весь свой пыл. И уже тихо, опустив глаза, добавил: — Потому что влюбился. Юра замер и посмотрел на него, удивлённо приоткрыв рот. И Вове стало не по себе от того, что наговорил и как наговорил — будто вылил всё на Юру, ещё и так резко… Он понимал, что сейчас не время и не место разбираться во всём, но, с другой стороны, — когда ещё? И теперь уже Юра, видимо, не нашёл, что ответить. Просто взял Вову за руку и потянул вперёд — туда, где уже виднелся спуск к воде и пышная крона ивы. Когда они зашли под ивовый купол, Юра вытащил из рюкзака плед, бросил его на траву, достал капсулу, тетрадку и карандаш. Сказал: — Вот. Нужно что-нибудь написать нам, повзрослевшим на десять лет. Вова уселся на плед, Юра присоединился к нему, стянул сырые кеды с ног, и Вова последовал его примеру. Он взял карандаш, забрал у Юры тетрадь и написал на последней странице: «Чтобы не случилось не потеряйте друг друга». — Ошибок-то сколько, Володь! — проворчал Юра. — «Что бы» пишется раздельно, вместо «не» — «ни», и запятая пропущена, как ты только в отличники выбился? Вова посмотрел на него с укором. Юра виновато добавил: — Но это сейчас совсем неважно! Нет, не исправляй, так даже лучше. Видно, что это юный, новоиспеченный хулиган Вова Давыдов писал, — в голосе слышалась улыбка. — Вспомнишь его через десять лет… Так, теперь моя очередь. Ну-ка, посвети. Одной рукой Юра взял тетрадь и склонился над ней совсем низко, второй вывел убористым ровным почерком: «Что бы ни случилось, не потеряйте себя…» Вдруг его рука дрогнула. Вова, не подумав, что может ослепить, навёл фонарь Юре на лицо. Тот резко отвернулся, но Вова успел заметить, что глаза у Юры на мокром месте. — Юр, не надо плакать, иначе я тоже сейчас… Не дав договорить, Юра вцепился ему в плечи и прижал Вову к себе. Уткнувшись лицом в шею, пробормотал что-то неразборчивое. Вова задохнулся от вновь вспыхнувшей боли и, с трудом сохранив самообладание, приобнял его. В невнятном горячем шёпоте в шею разобрал только тихое «Вова, Володенька…». Если бы это продлилось ещё хотя бы минуту, Вова бы также сорвался — от беспомощности и печали хотелось то ли плакать, то ли кричать. Но Юра быстро взял себя в руки и сказал: — Правильно, ни к чему это сейчас. Подождёт, всё потом. Он опять взял в руки тетрадку и продолжил дописывать. Вова, подсвечивая ему фонарём, шмыгал носом. «Остаться такими же, какими были в 86 году. Юре — хотя бы хорошистом окончить институт и съездить в Германию. Володе — поступить в консерваторию и стать скрипачом». — Готово. Что ещё будем класть в капсулу времени? — спросил, закончив. Вова вытащил из кармана джинсов сырой лист бумаги — ноты, которые переписывал для себя, чтобы учить. — Вот, «Колыбельная» — это самое ценное, что было у меня в эту смену. — Он положил ноты в капсулу. Юра, свернув в трубочку, опустил туда свою тетрадь — там был правленый сценарий со всеми пометками, личные записи за смену и пожелания себе-будущим. — Ещё кое-что, — сказал Вова, роясь в кармане. — Вот. Думаю, это тоже должно лежать там. Он достал слегка помятую, местами раскрошившуюся белую лилию, которую подарил ему Юра. Тот кивнул, аккуратно уложил цветок сверху на тетрадку. — Всё? — тихо спросил Юра. Вова задумался — действительно ли это всё? Быть может, есть ещё что-то, что следует оставить здесь на хранение? Он отрицательно замотал головой. — Нет, вот ещё. Вова вцепился в перетянувший его шею пионерский галстук и стал порывисто развязывать. Но руки дрожали, и вместо того, чтобы ослабить узел, Вова, наоборот, его затянул. Юра молча приблизился и потянулся помочь. Вова грустно произнёс: — Вот ирония: когда меня приняли в пионеры, галстук мне повязывал комсомолец. Теперь комсомолец его снимает. Прохладный ветер коснулся голой шеи, заставив поёжиться. Юра неверно прочёл Вовин жест: — Ты точно хочешь положить его в капсулу? — Да. — Но ведь твой галстук стоит всего пятьдесят пять копеек, а мы договорились класть в капсулу только самые дорогие вещи, — по-обычному съехидничал Юра. — Это раньше он столько стоил, теперь уже нет. Юра улыбнулся и сказал Вовиными же словами: — Вот так номер! И сколько же теперь стоит твой пионерский галстук? — Он бесценен, — видя саркастическую ухмылку, Вова уточнил: — Нет, не потому, что частица красного знамени, а потому, что это частичка моего детства. — Поможешь? — спросил Юра. Он взял Вовину руку и положил на свой галстук, помятый, нагретый его теплом. Когда оба галстука были сняты, Юра привязал их кончиками друг к другу. Вова молчал. Устремив взгляд на прочный узел, он догадался, что Юра вложил в этот жест какой-то тайный, свой личный смысл, но спрашивать о нём Вова не посчитал нужным. Юра вздохнул, положил галстуки в капсулу, закрыл её и сказал: — Похоже, ты и правда повзрослел, Володя. Влажная после дождя земля хорошо поддавалась, и даже маленькой детской лопатой яму удалось выкопать быстро. Погрузив в неё капсулу, Вова смотрел, как комья земли укрывают металлический квадратик крышки. Невовремя вспомнил, что на галстуке ему написали свои пожелания и адреса ПУКи и Миха с Ванькой. Но эта мысль выскользнула из головы так же быстро, как и появилась — сейчас она была совершенно неважной. Куда важнее был Юра, что-то вырезающий перочинным ножиком на ивовой коре, аккурат над тем местом, где была закопана капсула. Вова навёл фонарь и смотрел, как на дереве в круге света появляется небольшая, неровная надпись: «Ю+В». Видеть эти буквы было больно, ведь пройдёт всего несколько часов, и только здесь, на этой коре, под деревом, они с Юрой останутся рядом. А в реальности разъедутся по разным сторонам, по разным городам, на расстояние тысяч километров друг от друга. И Вове стало наплевать на то, что думает о себе Юра и чего боится. Вове стало необходимо обнять его. И он обнял: крепко, не собираясь отпускать, даже если тот попытается вырваться. Но Юра не оттолкнул. Наоборот, он будто только этого и ждал. С готовностью обнял в ответ, прижался и прерывисто вздохнул. — Володь… Как же я буду скучать. Вове хотелось попросить его помолчать, чтобы не слышать таких болезненно-грустных слов. И почему нельзя было навсегда остаться здесь, под этой ивой? Почему нельзя было всегда обнимать Юру, дышать его особенным, таким родным запахом и никогда-никогда не расставаться? Юра мял края Вовиной футболки, обнимая. Погладил тёплыми ладонями по спине, выдохнул в шею — Вова скривился от щекотки. А потом Юра вдруг вытянул губы и поцеловал впадинку под мочкой уха. Вова вздрогнул, отшатнулся. Вспомнил, что Юра говорил, как не хочет всех этих прикосновений и нежностей, а тут сам… Он снял с себя Юрины руки, уселся на плед, обнял колени, уткнулся в них подбородком. — Володь, что не так? — Юра уселся рядом. — Что я сделал? — Ничего, — он мотнул головой. — Просто… У нас с тобой осталось так мало времени, а я даже не знаю, что мне можно. Ты ведь всё запрещаешь. Юра придвинулся совсем близко, перекинул руку через Юркино плечо, притянул его к себе: — А чего ты хочешь? — прошептал. Вова повернул голову так, что ткнулся кончиком носа в Юрин нос. — Поцеловать тебя. Можно? — Можно. Юра сам сократил расстояние между ними и прильнул к Вовиным губам тёплым нежным поцелуем. Вова зажмурился, нашёл другую Юрину руку, вцепился в неё, переплёл пальцы. Казалось, что стоит только их отпустить, стоит позволить закончиться этому поцелую, как закончится всё: угаснут чувства, окаменеет сердце, загустеет воздух, и сам мир остановится. Но поцелуй не заканчивался. Юра разомкнул губы, стало мокро и мягко. Вова тоже открыл рот, выдохнул — ему хотелось улыбаться. Было так сладко, что все ненужные грустные мысли мигом вылетели из головы. Шум воды в реке, шорох ветра в листве и даже громкий стук собственного сердца — всё затихло, перестало существовать. Остался только этот головокружительный, настоящий поцелуй и отчётливое желание, звучащее в мыслях мольбой — пусть он никогда не заканчивается. Вова не понял, как оказался лежащим на пледе, на боку. Понял только, что поцелуй прекратился, потому что по влажным губам прошёлся холодок. Открыл глаза — Юра лежал рядом, обнимал его одной рукой и смотрел в лицо: на щёки, на губы, в глаза. Казалось, что Вова уснул на какое-то время, но нет, прошла всего пара минут. Он просто забылся, ведь было так хорошо. Хотелось ещё. Юра перевернулся на спину, посмотрел в небо, а Вова наблюдал, как слабый свет тонким серебристым росчерком лёг на его профиль. Вова пододвинулся ближе. Юра не шелохнулся, только вздохнул тяжело. Потом Вова приблизился ещё и ещё и прижался к его боку вплотную. Хотел попросить разрешения обнять, но тут же сам себя отругал — к чёрту всё это! Только наступит завтра, он пожалеет, что не обнял, и будет слишком поздно. К чёрту стеснение и стыд! Вова положил голову Юре на плечо, а руку — на грудь, неуверенно сжал и разжал пальцы. Юра вздрогнул. — Володь, ты слишком близко. — Близко к чему? — Ко мне, — он накрыл рукой Вовину кисть, будто хотел убрать, но передумал и сжал. — Мне очень нравится, когда ты так… У нас был почти целый месяц, а мы ничего не успели. Даже не полежали вот так вместе. — Да ты бы всё равно не разрешил. Но у нас ещё осталось сегодня. Юра чуть повернул голову и зарылся носом в его волосы. Вдохнул запах. Отпустил руку, провёл пальцами по шее, за ухом. Вова задохнулся от удовольствия. А Юра хмыкнул и прошептал: — Как же тебе ласки хочется. Ты будто наэлектризованный: только тронешь — искры летят. — Он вздохнул и признался: — Я ведь так же… Вове тоже хотелось коснуться его. И пусть он знал, что Юра тут же начнёт сопротивляться, он всё равно решительно приподнял край его рубашки и дрожащими пальцами дотронулся до живота. Юра дёрнулся, закусил губу. — Не надо, Володь… — вяло запротестовал, но не стал убирать его руку. Кожа у Юры была гладкая и тёплая. Вова внутренне трепетал, аккуратно поглаживая её самыми кончиками пальцев. — Ты будто меня боишься, — ухмыльнулся он. Юра покачал головой: — Я себя боюсь. Ты был неправ, когда сказал, что я не могу перебороть свой страх и измениться. На самом деле мне очень сложно сдерживать себя, чтобы не делать тех вещей, которые… о которых потом пожалею. — И почему ты так уверен, что обязательно о них пожалеешь? — Потому что они причинят тебе вред. — Снова-здорово! Опять заладил, да? — Вова сел и возмущённо, глядя на него сверху вниз, сказал: — Нам остался час побыть вместе, а ты всё думаешь о том, что можешь сделать мне плохо. А мне и без этого плохо! Мне кажется, что ещё чуть-чуть — и я всё потеряю: тебя, себя… — Он перевёл дыхание. — Юра, хотя бы здесь, хотя бы сегодня будь таким, каким тебе хочется. Для меня. Я хочу запомнить тебя — особенного, лучшего, первого. И хочу стать для тебя таким же! Юра оторопело уставился на него, чуть приоткрыл рот. Приподнялся на локтях, тоже сел. — Володь… нька... кхм… — он прокашлялся. — Какой я идиот, совсем не о том дум… — Да о том, чтоб тебя! О том! — перебил его Вова. — Юра, я слишком многое оставил в «Ласточке»… — Я поним… — Но я хочу оставить здесь всё! Юра уставился в землю, но после минутного молчания перевёл на него испытующий взгляд: — Володь, это ведь навсегда. Нельзя будет ни забыть, ни отменить. — Зачем отменять? Зачем забывать? Чего бояться? Об этом ведь никто не узнает. Только ты и я будем знать: у нас было всё и по-настоящему. Чтобы и через двадцать лет быть уверенным, что всё это — настоящее. — Ещё одна общая тайна? — Не ещё одна, а единственная. Большая и важная. Юра молчал с минуту: внимательно разглядывал Вовино лицо и глаза, будто пытался найти в них сомнение. Но Вова смотрел упрямо и решительно. — Ты точно уверен, Володь? Я… Мне… Послушай, ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, и я перестану. — Ладно. — Не «ладно», а обещай, что, если хотя бы на секунду засомневаешься, скажешь мне. — Обещаю. — Закрой глаза. Вова послушно закрыл. Притих в ожидании, что Юра сейчас притронется к нему, но тот, наоборот, отпрянул. Послышалась возня. Вова, боясь подорвать Юрину решимость, добытую таким трудом, замер, едва дыша. Юра приблизился, слабо сжал его руку и нежно, едва коснувшись губами, поцеловал в шею. Опять стало щекотно. — Будет больно? — вдруг вырвалось у Вовы. Юра хмыкнул. — Тебе — нет. Я же говорил, что ни за что не стану тебя унижать. — Унижать?! — рассердился Вова. — Да как ты можешь говорить такое? Я люблю тебя, я на все готов! Да я тебя всего, с ног до головы, зацелую! Юра засмеялся. — Не хочешь? — Вова растерялся, он всё ещё не спешил открывать глаза и лишь угадывал его реакцию. — Тогда что-нибудь другое сделаю. Всё что угодно сделаю, только… не знаю, как… Ты скажешь? — Милый мой Володенька, — в его голосе послышалась улыбка. Юра погладил его по щеке и поцеловал в нос. — Давай таким страстным будет наш следующий раз? А пока просто сядь. И помоги мне немножко. Юра снова закопошился в рюкзаке, а закончив, вернулся к нему и прошептал: — Можно снова тебя поцеловать? — Не нужно спрашивать разрешения, Юр. — И правда… Он ткнулся в Вовины губы своими, и в этот раз поцелуй был не таким нежно-долгим, как несколько минут назад, а настойчивым, быстрым. Юра оказался совсем близко и не отталкивал, а наоборот — прижимался. Вова неуклюже обнял его. Получилось так, что задрал рубашку на спине, но не стал одёргивать, а смело повёл ладонью по лопаткам. Юра был горячим. Уткнувшись носом в ямочку над его ключицей, Вова с упоением вдыхал любимый запах. Осмелился вытянуть губы и поцеловать неприкрытый кусочек кожи где-то у ярёмной впадины. Володя от этого вздрогнул, прерывисто выдохнул, и Вова почувствовал, как он зарывается пальцами в его волосы. — Юр, постой, — Вова открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Протянул руку и без снял с себя очки, положил их на траву рядом с пледом. Вова забавно сощурился. — Без них ты кажешься таким беззащитным… — Нет, перед тобой. — Он снова закрыл глаза и выключил фонарик. А через несколько минут Вова забыл, кто он такой и где находится. Он не мог понять, что ощущает. Было одновременно и приятно, и странно, совершенно непривычно и ни на что не похоже. Он помнил, что может сказать «стоп», но молчал. Не хотел останавливать, да и сил говорить не было. Юра целовал его — Вове было жарко, но в то же время голые ступни и лодыжки покрывались колючими мурашками от ползущего с реки холода. Его бросало то вверх, то вниз. Как легко получалось с Юрой взлетать на такие высоты, где нет кислорода и кружится голова. И так же легко было с ним падать на раскалённый песок или в кипящую воду и тонуть в ней. Вову сдавливало, душило и тут же отпускало, казалось, вот-вот разорвёт на части. Сердце стучало в висках так громко, что ничего, кроме него, не было слышно. А Вова хотел услышать Юрино дыхание, хотел узнать — ему так же странно? Одновременно и сладко, и душно, и горячо? И что ему, Вове, можно делать? И что нужно? Хотелось двигаться, но он боялся всё испортить, сделать что-нибудь не так. Осмелился обхватить Юрины колени, прижаться максимально близко. А потом совсем потерялся в собственных ощущениях, забыл, как дышать, оглох от стука сердца. Когда ощущения стали невыносимыми, пылко зашептал: — Стой, стой, — видимо, до того тихо, что Юра не услышал. Но вдруг отпустило. Вова понял, что зря просил его остановиться. Юра расслабился, а он обнял его и прижался лбом к плечу, прислушиваясь к шумному, тяжёлому дыханию. Юра хотел отпрянуть, но Вова обнял ещё крепче: — Не уходи. Давай ещё чуточку так посидим? Юра послушался. Прижался всё ещё очень горячим телом, чмокнул в мочку уха — Вове опять стало щекотно, но приятно. Недолго просидев так, неподвижно и молча, они начали замерзать. Юра отодвинулся и отвернулся. Хоть и было темно и толком ничего не разглядеть, Вове всё равно стало неловко. Щёки горели, он, наверное, был весь пунцовый со стыда. Юра брезгливо одёрнул рубашку. — Всё нормально? — дрожащим голосом спросил Вова. — Запачкался вот, — Юра обернулся. Бледный лунный свет пробился сквозь узкие ёлочки листьев и упал на его лицо. Необыкновенно милый, изнеженный и смущённый, он тёр рубашку и улыбался, на его щеках играл румянец. — Вот бы всю жизнь так, да? — спросил Юра негромко. Вова кивнул. — Ты говорил, в следующий раз. Это когда? — Когда мы встретимся. Я приеду к тебе или ты ко мне. Надолго, на целое лето. У Вовы бухнуло сердце, наполнилось надеждой — так уверенно, без тени сомнения Юра это сказал. — Будет так здорово! — оживился Вова. — Я стану будить тебя игрой на скрипке... — А ты будешь вечно терять очки. — Но я всегда их ношу и уже давно не теряю. — Вова повертел головой по сторонам, сощурился. Нашёл взглядом лежащие на траве очки, дотянулся, нацепил на нос. И с облегчением заметил: — Чуть не раздавили. Но и я давно не играю, — продолжил он. — Но ты ведь будешь? — спросил Юра и обнял его так нежно, как никогда раньше. Обвив рукой плечо, то поглаживал, то сжимал предплечье. — Ха! Тогда ты и трёх дней не выдержишь, не то что всё лето! Ты даже не догадываешься, какое это мучение — жить в одной квартире с музыкантом. Музыка постоянно, постоянно! И это тебе не красивые стройные произведения, это озвучивание, ошибки, иногда одна и та же часть или даже нота. И всё это громко, на всю квартиру. Нет, ты не представляешь, какой это ад! Вова заулыбался и вдруг снова снял очки. Положил их Юре на колени и, зарывшись лицом в его волосы, прошептал на ухо: — Ой, кажется, я очки потерял. Ты не представляешь, какой ад — жить с тем, кто еще и вечно теряет очки! От его ответного дыхания опять стало жарко. — Я буду тебе их искать. И я буду любить твою музыку. — А я буду любить тебя… Звонок будильника вырвал их из прекрасной фантазии, где они жили под одной крышей, где каждое утро просыпались, где завтракали, разговаривали, смотрели телевизор, гуляли и всё время были вместе. — Сколько времени? — Ещё есть немного, — сказал Юра и перезавёл будильник. И действительно — совсем немного. Они сидели рядом, в полной тишине, в бездействии, просто наслаждаясь последними мгновениями рядом. Как бы Вова ни хотел, чтобы это «немного» длилось подольше, время пролетело слишком быстро. Писк часов снова резанул по ушам. И не только по ушам, по сердцу. Юре — тоже, иначе он не сказал бы со слезами в голосе: — Мы пришли сюда прощаться. И не встал бы, и не протянул Вове руку. Вова не хотел за неё браться, но взял. Поднялся. Они стояли босиком на холодной траве друг напротив друга. Вова замер, обмяк, будто напрочь лишился воли, эмоций и мыслей. В ушах шумела река. Юра одной рукой погладил по щеке, второй сильнее сжал его пальцы. «Увидеть бы в темноте его глаза», — подумал Вова, и, будто услышав это желание, из-за облака вышла луна. Но светлее не стало. Сиянием тонкого серпа она лишь очертила контуры любимого лица. Вова напрягся — ему нужно было запомнить всё: образы, звуки и запахи лучше собственного имени. На много дней или даже лет они станут для него важнее собственного имени. Он заключил Юру в объятия, вцепился в него, вжался, приклеился, врос. Юра обнял в ответ. — До свидания, Володенька, до свидания, — прошептал тёплыми губами. И всё последующее стало смазанным и незначительным. Вова не знал, не замечал, сколько прошло часов, где он был и что делал, не отдавал себе отчёта. Он весь остался там, под ивой, в той памятной, последней ночи, держа Юру в объятиях, чувствуя его тепло и дыша им. Но последней памятью всё равно остались не звук его голоса, не слова прощания, не шелест ивовых листьев. А картинка за стеклом автобусного окна: взмах Юриной руки, а позади него — солнце, лето, лагерь и развевающиеся красные флаги.