Фрагменты прошлого в настоящем

Германия сидел на свежем воздухе, было прохладно и свежо, но в то же время очень тоскливо. Радоваться приятным воспоминаниям, связанным с этим местом, он был не в силах. Наблюдая за местными птичками, он не заметил, что рядом с ним сзади стоит Пруссия, тоже наблюдая за живностью. Изначально тот пришел лишь потому, что увидел парня, а потом заметил, что тот был вовлечен в процесс рефлексии, и не стал отвлекать. Когда ФРГ заметил его, он медленно повернул голову. Пруссия был невозмутим и спокоен, как удав. Присев рядом, он смотрел на завядший сад. Хотелось прервать эту странную и неприятную тишину, чтобы не сидеть и просто молчать, впялившись куда-то вперёд. — Знаешь… ФРГ, — вполголоса заговорил Прус, нехотя нарушая молчание. — Я вижу, как ты отчаянно стараешься найти ответы на все вопросы и знать правду… Но иногда нужно остановиться и подумать, что многого в этом мире ты никогда не узнаешь, такова уж жизнь. Опустив голову, Герман ничего не ответил. Это была очевидная правда, которую он так старался не замечать, потому что не хотел. — Единственное, что ты сейчас можешь, это сохранить о нём память. Но ты никогда не сможешь узнать или возродить его. Это предел наших возможностей, многие хотели бы так сделать, — его рука легла на сгорбленные плечи парня. — Если ты продолжишь так жить, ты погубишь себя… Правда щипала глаза, но Пруссия прав, так жить продолжать нельзя, это невозможно. Каждый день, считай, одно и то же, на протяжении этих лет. Может, в действительности пора уже прекратить это всё… — Я не хочу забывать… — прохрипел еле слышно ФРГ, сжимая руки в замок. — Ты его и не забудешь. В твоей голове останутся воспоминания о нём, тебе просто нужно перестать гнаться за невозможным. Пока живёшь ты, живёт и память о нём… — Я не уверен, что я справлюсь с этим… — Справишься, — настоял мужчина. — У тебя есть Берлин, твой брат, друзья, знакомые, коллеги. — Никто из них не считает, что… это трагедия. Берлин тем более… Он ненавидит и презирает его. Единственное, что может сказать: «Так ему и надо». — Германия, не стоит надеяться на мнение близких тебе людей, ты должен сам понять, каким ты считаешь этого человека. Возможно, для Берлина этот человек самый ужасный, а для тебя он может быть одним из лучших, они просто должны быть рядом, — приобняв своего внука за плечо, Пруссия, прикрывая глаза, вдыхал свежий воздух. Пруссия вполне прав… Зачем ему полагаться и слушать чужие мнения и мысли касательно смерти?.. Главное, что они рядом и сами ничего плохого не сделали. Да даже РФ ничего не говорил, он соболезновал этой потере и поддерживал, хоть сам этого не хотел, по известным причинам, просто не хотелось видеть страдающего парня, который был как мёртвый… Все, кто окружает сейчас Германию, ни на минуту не отвернулись от него в момент гибели отца. А как в итоге отблагодарил их он? С одним поругался, с другим… Считал, что он знает, как лучше, и что везде ему здесь. Как-то эгоистично, аж противно стало от самого себя. Хотелось от злости к себе разодрать себе лицо. Где-то внутри очень глубоко зажглось что-то очень неприятное и колющее… Такое, что было желание свернуться и больше не показываться — совесть. — Я ужасный… — разочарованно прошипел Герман, хватаясь за голову. — Я только о себе и думал… — Нет, это совершенно не так. Ты запутался и забылся, — успокаивая, промолвил старший, глядя на замученного парня. К сердцу подступала горечь от мысли, что он не в силах помочь и вытащить своего внука. Малейшая помощь, которую он может дать – это направить его. — Думаю… тебе нужно возвращаться домой. Здесь тебе больше делать нечего. — А ты? Что ты… — еле заговорил парень, сдерживая переживания. — За меня не переживай, уеду отсюда, поживу последние свои года где-нибудь в приятном мне месте и уйду на покой, я уже слишком стар для себя и… хочется спокойствия. Очередные слова о смерти вызывали холод по телу и мурашки, казалось, что ему твердят о смерти на каждом шагу. Заметив встревоженное состояние своего внука, Пруссия со спокойствием в глазах улыбнулся и сказал: — Знаю, что для тебя это пугающе звучит… — кинув взгляд в сторону увядающего сада, Прусс сложил руки на коленях. — Но дожив до моих лет, возможно, поймешь, что жить долго – это та еще мука. Поэтому каждый в старчестве хочет уйти спокойно и каждый день сидит в ожидании смерти. Может быть, поэтому мой брат не хотел никому говорить, что умирает, в этом нет ничего такого. Старший замолчал, расслабившись на скамейке, подул легкий ветер, под ногами зашуршали листья, небо заполонили темные тучи, значит, скоро будет дождь, а уходить не хотелось. Зависнув в одну точку, Германия крутил в голове слова дедушки: "Каждый хочет уйти спокойно". Переваривая и обдумывая всё, он не мог понять, как можно ждать смерть и желать её… Но тут его пронзило воспоминаниями, как он думал на протяжении нескольких часов о самоубийстве, так мучительно. Теперь он понял… Это возможно совсем другое чувство, но мысли о желанной смерти были, и, может быть, они были и у дедушки, и у отца… — Спасибо… Возможно, чуточку, но я начал всё осознавать. Я думал, что поездка сюда полностью бесполезна, но оказывается, нет… — промолвил ФРГ, поднимаясь со скрипучей скамейки. Он только начал уходить, но, развернувшись, поинтересовался, пойдёт ли домой Пруссия, тот просто помотал головой, сказав, что посидит ещё немного. Этот маленький и душевный диалог с Пруссией значил для Германии многое… Это были те слова, которых так не хватало ему. Сам не понимал того, как дедушка смог подобрать те нужные фразы и убеждения, в которых нуждался многие годы ФРГ. Собирая вещи в комнате, мысленно думая, что ему теперь делать с братом и… Берлином. Как он будет оправдываться перед ними, что будет говорить… и извиняться… Он был виноват пред каждым, сильно, пару раз ФРГ брал в руки телефон, чтобы позвонить, но сразу убирал обратно, лучше вживую поговорить… нежели так… нежели вслепую. Замерев мысленно, он осознал, что почти за всё время, находясь тут, он ни разу не достал успокоительные, оказывается, он может жить и без них, может быть, так повлияло абстрагирование от дома, где всё практически напоминало об отце… Но тут тоже не так хорошо, но что-то же отвлекало: рефлексия, разговоры и наблюдения. В моментах его, как на качелях, бросало то вверх, то вниз: от отчаяния до маленькой глупой надежды, которая угасала. Комната была залита жёлтым светом настольной лампы, когда ФРГ в очередной раз сжал в пальцах холодный корпус телефона. Цифры на экране расплывались перед глазами — сколько раз он уже набирал этот номер, чтобы стереть в последний момент, сколько раз набирал, чтобы попросить помощи, а выговаривался ли? Берлин простит… Брат — тем более, в тяжелые периоды они старались помочь чем могли… Вероятность мала, но попытать удачу стоит. ФРГ закрыл глаза, чтобы не видеть этого места, но даже через темноту он видел лицо брата. Как он будет оправдываться? Что он скажет? Все это было за гранью возможного, но безумно необходимым. Весь день, что провел в занятости, нем ец отвлекался на одни и те же мысли.