Важна лишь степень искренности

Душные комнаты, люди в которых беснуются в попытках почувствовать отголоски свободы, когда на самом деле в этом куда больше решеточных окон. Каждый выглядит примерно одинаково — в этом есть что-то притягательное, но Мегуми скорее заблокирует в себе этот порыв, чем признает, что это хоть сколько-нибудь ему нравится. Он пришел сюда только ради Юджи с Нобарой, которым от нехуй делать захотелось на вписку, потому что «Мегуми, такую возможность нельзя упускать». Какую возможность эти двое видят в бутылке гаража и пьяных разговорах под аккомпанемент Фейса Мегуми не совсем понимает, но ладно. Музыкальный вкус довольно пресноватый, но спустя бутылку Мегуми уже привыкает и даже начинает подпевать. Взгляд мозолит из угла в угол тащащийся парень в этом затасканном трешере, он на класс старше, и обычно имена старшеклассников вызубриваются, но Мегуми слишком похуй, чтобы запомнить хоть одно. Но это не знать трудно. Сукуна. Когда парня окликают, глаза засматриваются в то, как этот горе модник поворачивается, как при этом его лицо — слишком слащаво-совершенное для этой вписки — меняется, на мгновение становясь каким-то уж слишком серьезным. Ему это даже идет, если быть честным. — Ты всегда со всеми договариваешься! — почти кричит какая-то девушка, хлопая по плечу Сукуну. Ее глаза явно искрятся не столько от алкоголя, сколько от счастья быть в костлявой пропахшей квартире. — Нужен кто-то еще, а то Сукуна не вернется, а найдет какую-нибудь девушку и… Но Сукуна никак на сказанное не реагирует — лишь пробегает глазами по людям, и, когда останавливается, дурное сердце Мегуми пропускает удар. — Пошли со мной! — зовет Сукуна. Какого хуя. Бляяяя. По каким-то причинам Мегуми встает. И действительно идет за Сукуной. Он ненавидит таких как Сукуна. Эта вырвиглазная показушность, напыщенное дружелюбие. Типичная внешность того, кого хотят все, и того, кто обычно этим изрядно пользуется. На таких и держатся все эти вписки, потому что такие всегда творят хуйню, а потом светятся во всех видосах в подслушке школы. Такие мозолят всем и глаза, и пальцы. Одни закатывают глаза от количества раздражения, другие — от накатывающегося оргазма. Мегуми из первых, и его совершенно не прельщает расклад тащиться с этим долбоебом в магаз и просить кого-то купить им блейзер. Но. Мнение Мегуми не особенно кого-либо интересует. Сукуна решил взять его. На этом все. Сопровождающие его раздраженные взгляды девушек и нарастающие басы какой-то песни Пошлой молли. Мегуми не особенно силен в этой стези музыки, ему куда больше нравится Хаски, Окси, Масло черного тмина. Песни, в которых хотя бы есть смысл, в отличии от всех этих «я ебал твою телку». Какого черта Сукуне понадобился именно он, Мегуми в душе не ебет. Они пару раз встречались взглядами в школе, иногда даже откровенно друг на друге глазами зависали, но никто из них даже не здоровался. Хотя и здороваться странно, они знают друг друга лишь заочно. В любом случае пройтись Мегуми совсем не против, даже если не в самой приятной компании. — Мне показалось, ты там еще немного и разложишься, — сквозь смешок начинает разговор Сукуна, когда дверь падика за ними хлопает. — Мы все в конечном счете удобрения и все такое… Но по тебе видно, что ты лучше бы послал всех нас на хуй. Уши цепляются за строчку Хаски, но это слишком расфорщенная песня, чтобы делать какие-либо выводы. — Я пришел только из-за друзей, — холодно бросает Мегуми, пряча руки в карманы куртки. Улица встречает их холодом и обжигающим щеки ветром, снег под подошвой заставляет ноги путаться. — Так и думал, — хмыкает Сукуна, пробираясь через сугробы. Его ноги уже, наверняка, промокли, потому что ходить в кроссах зимой есть какой-то отдельный вид апокалипсиса. — Так ты из тех, кто считает всю эту хуйню напыщенным подростковым бредом? — Ну точно не чем-то здоровым. Даже тебе куда больше идет спокойное лицо, чем клоунская маска. — Даже мне? Я польщен! — с напускным восторгом говорит Сукуна, поворачиваясь лицом к Мегуми. А Мегуми в ответ хмыкает, смотрит в эти глаза и падает. Совсем немного падает и обрушивается, потому что в глазах Сукуны какая-то странная живость, даже игривость, и Мегуми по каким-то причинам от этого смущается. Блядь. Только не говорите, что и он почти повелся на эту мордашку. Ладно. Сукуна красив. Объективно красив, потому что подходит под рамки общепринятого «красивый». У него выточенное лицо, скулы, об которые почти режешься, нос с горбинкой — отдельный вид искусства, — густые брови, глаза, в которые каждый раз немного падаешь, в которых откровенно утонешь, если вовремя взгляд не отвести. У Сукуны странная улыбка: один уголок губ тянется вверх, другой — вниз. Но это только придает ему какого-то шарма. Он в целом харизматичный, чем слащаво пользуется, очаровывая и собирая вокруг себя целую толпу. Когда они подходят к магазу, Сукуна вновь заговаривает: — Ты наверняка из тех, кто цитирует Жан-Поль Сартра и Кафку? — Это плохо? — Нет, просто ищу общие темы для разговора. При разговоре Сукуна всегда смотрит на собеседника, и если в начале это откровенно напрягало, то сейчас Мегуми почти привык и даже смотрит в ответ. — Ты читал их? — Я много что читал, — тихо выдыхает Сукуна, открывая дверь и пропуская в магазин Мегуми. — Но в основном труды русских писателей и философов: Чернышевский, Бердяев, Достоевский, Мандельштам… — Какой патриотизм! — сквозь смешок произносит Мегуми, бегая глазами по полкам с едой и выискивая алкоголь. — А ты? — Сукуна выбирает пиво, и Мегуми прикипает взглядом к большим рукам и татуировкам, обрамляющим запястье. Останавливается на них. — Что читаешь? — Все, что попадается под руку. У меня отец — мент: чтение — почти единственное, что мне позволено и в чем нет ограничений. До ушей доносится тяжелое затяжное «оу», и Мегуми невесело хмыкает, как бы разделяя сочувствие. Это и правда тяжело: иметь отца, работающего в органах. Может, конечно, другим семьям повезло куда больше, но Мегуми — нет. И он бы предпочел таскаться по бессмысленным впискам с противным прокуренным воздухом и подобием людей, чем приходить домой сразу после школы. — А из русских кого любишь? — Спрашивает Сукуна, и Мегуми мысленно благодарит его за то, что он не стал спрашивать про отца или запреты. — Бродского. Смешок: — Я в тебе не сомневался. Глаза закатываются сами собой. Слишком уж много эмоций выводит на поверхность этот Сукуна. На самом деле Мегуми впервые говорит с кем-то вот так. Юджи и Нобара не разделяют его интересов философией и литературой, а других друзей у Мегуми как-то не повелось. Он привык вариться в глухом одиночестве, ведя дебаты в собственной полубредовой голове. Это ни на что не годится: философские разговоры с собой только расщепляют разум. Но имеем, что имеем. Дальше Сукуна мастерски просит молодого парня купить им пива, и его глазки действуют даже на парней, чему Мегуми ну вот вообще не удивлен. Это раздражает. Эта напыщенная идеальность, которая совмещается с долбоебизмом и бухаловкой. С тем, что Мегуми никогда не поймет и в целом не хочет понимать. Но… Сукуну интересует философия и литература? Это же даже звучит смешно. Как этот горе-душа-компании-ебырь-всех-девушек может вообще думать? Признаться, как таковых доказательств того, что секс-лист у Сукуны точно в десяток имен, не было, но Мегуми не сомневается, что тот пользуется положением и внешностью. Но, сколько бы оскорблений в голове не генерировалось, обратная дорога становится поприщем для около философских рассуждений. Разговор каким-то образом сворачивает в сторону идей Бердяева, и они со звенящими в пакете бутылками, перешагивая сугробы, на полном серьезе доказывают друг другу, что гениальность и святость действительно должны стать одной стороной и сосуществовать. Потому что: «И культ святости должен быть дополнен культом гениальности, ибо на пути гениальности совершается жертвенный подвиг и творческие экстазы на этом пути не менее религиозны, чем экстазы святости». И: «Дар гностический у Я.Беме был гораздо сильнее, чем у св. Франциска, что дар поэтический у Пушкина был гораздо сильнее, чем у св. Серафима Саровского. Гениальности Беме и Пушкина раскрывалось то, что не раскрывалось святости Франциска и Серафима. Не святые и не совершенные могут обладать большим познанием и большей красотой, чем святые и совершенные». И этот разговор становится для Мегуми чем-то особенным, чем-то слишком сокровенным. Тем, что он сразу же прячет в таящуюся в сердце шкатулку. Тем, о чем он еще долго будет вспоминать. Вспоминать горящие глаза Сукуны, вспоминать ощущение горения своих. Вспоминать почти крик, потому что слишком сложно регулировать звук, когда ты, наконец, наконец, добрался до чего-то родного. Будто Мегуми все время до этого жил в какой-то клетке за стальными прутьями, такими узкими, что меж ними еле два пальца пролезают. Но теперь ему отогнули пару прутьев и дали возможность пусть и не выйти из клетки полностью, но хотя бы просунуть голову. И Мегуми дышит. Говорит. Дышит. Слушает Сукуну. И дышит. Дышит, блядь. И когда они подходят к падику, Сукуна останавливается и прежде, чем набрать номер квартиры, поворачивается. И вдруг Мегуми чувствует касание к щеке, бережное, слишком отчаянное для того, чтобы быть ложью. — Почему мы не говорили с тобой раньше?.. — хрипит Сукуна, заглядывая глазами в глаза. Вдоль позвоночника пробегают мурашки, Мегуми сглатывает и, приоткрывая губы, выдыхает. Замечает, как Сукуна тут же опускает взгляд на губы и замирает там. Но вдруг резко бросает руку и отворачивается, чтобы набрать квартиру. Стоп. Что? Сукуна хотел его поцеловать? Или что это была за хуйня? На него так подействовали их разговоры? Или это очередной его интерес? Блядство. Тишина. Они поднимаются по ступенькам, Сукуна идет чуть впереди, словно путаясь в ногах. Его шаги взбалмошные и странные, будто он о чем-то слишком сильно задумался и это ему вовсе не нравится. Но. Для Сукуны это тоже было важно? Было так же по-родному, как и для Мегуми? Сукуна же соткан из образа клоуна и дебошира. Вероятно, ему точно так же не с кем поговорить. Может, он так же одинок? Одинок, и поэтому скрывается за масками плохого парня? Или однажды кто-то уже доставал до его изнанки, а потом этот кто-то растворился, и Сукуна остался вывернутым один? И поэтому скрывается за масками? Потому что не хочет снова оказаться в одиночестве? А если ты сам отрешаешься от людей, обрекая себя на одиночество, то это не оно, а добровольное отшельничество. Это совсем другое. Это не так больно. Им останется один пролет, и Мегуми решает сотворить хуйню, которая точно будет стоить ему жизни. Может, нескольких жизней сразу. Но Сукуна же хотел этого, так? А Мегуми… Мегуми хотел бы попробовать. Он хватает Сукуну за запястье, заставляя его остановиться. Бутылки в пакете стучат друг о друга, создавая звон, который слышится почти набатом. Мегуми тревожно. Страшно. Настолько, что он чувствует, как начинают трястись ноги. Сердце замирает и падает вглубь изнанки. Сукуна непонимающе смотрит. А затем Мегуми обхватывает его скулы руками, и почти шепотом произносит: — Я тоже не знаю, почему мы не говорили раньше. И подается вперед. Сердце дрожит и трепыхается, Мегуми касается губами чужих, ощущая сухую корку, потрескавшуюся и замерзшую на морозе. Ужас накатывает на сознание, когда Сукуна не отвечает на поцелуй. Но в следующую секунду все меняется. Сукуна шуршит пакетом, звон отравляет разум, и Мегуми понимает, что он судорожно пытается поставить пакет на бетон и не разбить содержимое. Когда звон прекращается, рука Сукуны обхватывает скулу и притягивает к себе ближе. Они целуются. Мегуми жарко. Разум туманится, заставляя приоткрыть губы — Сукуна тут же подключает язык, и становится совсем невыносимо. Руки Сукуны на лице, после — одна расстегивает куртку и сразу заползает под свитшот. Мегуми плавится. Плавится от ощущения замерзших рук, которые так контрастируют с собственной теплой кожей. Плавится от того, сколько в поцелуе бойкости. Сколько чего-то странного. Мегуми уже целовался. Дважды и оба раза были просто шуточными с Нобарой и Юджи. Это совсем не то. Сейчас Мегуми целует, потому что тянет. Дурниной тянет. Тянет к губам, тянет к телу, и Мегуми так же заползает рукой под трешер, цепляясь ногтями за спину. Это страшно. Страшно так, что немеют ноги, что Сукуна то ли понимает это, то ли просто ведет его к окну, не успевая рассчитать шаги, отчего Мегуми бьется бедрами о подоконник и от удара подается вперед, врезаясь бедром в пах Сукуны. Это горячо. Горячо, когда во рту влажный язык Сукуны, когда он сплетается с собственным. Горячо так, что сознание — в труху и невозможность мыслить. Это до оголтелого хорошо. Смазанные, немного нелепые, но нуждающиеся касания. Жадные движения губ. Едва заметное трение бедра о пах. Когда Сукуна проводит рукой внизу живота, Мегуми почти мычит, но вовремя себя останавливает. Сукуна еле слышно хрипит в ответ, как бы показывая, что можно. Можно и мычать, и хрипеть. Можно блуждать рукой по телу. Можно цепляться за волосы. Сейчас можно большее, чем Мегуми когда-либо себе позволял. Но все это может закончится в любой момент. И Мегуми так этого боится. Так страшно боится того, что будет после. Сукуна пожалеет? Уйдет? Для него это не более, чем развлечение? Стылый интерес? А что это для самого Мегуми? Мысли путаются, рукам кажется, что их судорожно недостаточно — Мегуми подумает об этом потом. А сейчас… Сейчас он напоминает себе: Это он поцеловал Сукуну. Не Сукуна его. Мегуми сделал это сам, а поэтому отличается от всех тех, кого целовал Сукуна просто из интереса. Отличается от всей вереницы девушек, которые мешались языками с Сукуной. Мегуми кажется, что так будет легче. Если он сделал это сам, то он другой. Все прерывается, как только слышатся шаги. Мегуми отшатывается, вжимаясь в подоконник, тяжело, почти предсмертно дышит. Смотрит на Сукуну — тот тоже пытается отдышаться. В его глазах нет ужаса или страха, нет осуждения, есть лишь какой-то туман и голод. Немного удивления. Сукуна дышит и выглядит при этом растерянно-потрепанным. Мятый трешер, чуть съехавшая с плеча куртка, растрепанные волосы, спадающая на лоб челка. Голова отмечает, что так Сукуна еще красивее, потому что куда более настоящий и уязвимый, но разум — или его остатки — блокирует мысль. Тишина. Мегуми проскальзывает между стеной и Сукуной, наспех поправляет одежду и хватает пакет с бутылками. Их звон заставляет отойти от хмари и задуматься, что это, блядь, было. — Пошли, еще на балконе мне про Мережковского расскажешь, — бросает Мегуми, почти пробегая ступеньки. Сукуна тихо смеется. И поднимается следом.