Важна лишь степень искренности

Когда они заходят в квартиру, безликая толпа человекоподобных окутывает и почти раздевает их. Мегуми мажет взглядом по Сукуне — тому нравится такое внимание. Горящие глаза, почти такие же, что были в те тайные минуты их разговора, только чуть искусственнее и тусклее. Замеченная радость раздражает Мегуми. Эти глаза не должны доставаться всем, тем более так просто. Вся эта вереница бесполезных лиц ничего для этих глаз даже не сделала. И никогда не сделает. Им не нужен Сукуна. Не нужна его душа. Ни нужны его внутренностни. Каждому из них просто хорошо с Сукуной. И они тащатся по этим ощущениям и тащатся к Сукуне, чтобы впрыснуть себе дозу его энергии. Чтобы стать с ним ближе, но лишь настолько, чтобы схватить и стащить с него часть, а потом уйти в никуда. И прийти вновь. И вновь. И вновь. Мегуми противны эти люди. Противны их мотивы. Противны их довольные рожи. Им не нужен Сукуна. Им нужно ощущения, которые возникают рядом с ним. А Мегуми нужен Сукуна. Сукуна со всеми внутренностями, с тьмой и светом, со всеми костями. Злость в груди разрастается, становится похожей на скалящуюся тварь, ту самую, которую Мегуми до ужаса боится. Всегда боялся, потому что не знает, как с ней совладать. Она ему попросту не подчиняется: слишком черная, липкая, зубчато-когтистая. Она сдавливает горло, когда особенно хочешь ее подавить. Она всегда давит на тебя в ответ, намного сильнее, чем твои потуги ее затоптать. Поэтому Мегуми теряется в людях, бредет до Юджи с Нобарой, которые смотрят на него каким-то особенным взглядом, словно догадываются о чем-то. Но Мегуми волнует это гораздо меньше, чем он ожидал. Он ищет глазами Сукуну, и, когда убеждается, что тот на него не смотрит, злость вспыхивает под ребрами с новой силой, отчего приходится свести брови и сжать зубы. — Ты устал? Пойдем домой? — тихо, как-то особенно нежно спрашивает Юджи, слегка тряся Мегуми за рукав. — Который час? — Почти одиннадцать. — Пошли, — резко бросает Мегуми. Они идут сквозь толпу в коридоре, половина из которой просто хочет добраться в ванной, чтобы покурить или проблеваться. Мегуми вновь следит взглядом за Сукуной, теперь тот смотрит на него в ответ, и с этим внутри что-то дергается. Сукуна провожает взглядом, в его лице читается страх и непонимание, и он даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но Мегуми уже отворачивается и проскакивает за дверь. А спускаясь по ступенькам, пытается прогнать образ того, как они целовались здесь. Пытается прогнать, потому что это ничего не значит. И глаза Сукуны ничего не значат тоже, раз сияют так перед каждым встречным. Это просто было. Они были пьяны. Мегуми даже не знает, зачем поцеловал Сукуну. Это не то, что можно рассказать Юджи или Нобаре. Таким не делятся. Эта история — то, что должно быть похоронено в изнанке и придавлено землей. Сукуна парень. Целовать его — неправильно и мерзко. И Мегуми корит себя за то, что не то что не испытывает отвращение — не считает это ошибкой. О таком нельзя говорить. Даже Юджи и Нобаре. Поэтому Мегуми проглатывает ситуацию, надеясь, что она потеряется в глубине изнаночной тьмы. Юджи и Нобара что-то обсуждают — Мегуми держится поодаль. Наверняка, они хотят задать ему кучу вопросов, но ничего не спрашивают, потому что знают, что ответа не последует. В Мегуми нет привычки делиться чем-то, даже иногда. Все его разговоры поверхностны, нет, не лишены любви или заботы, понимания или радости, просто не несут в себе глубокой причастности. Это всех устраивает. По крайней мере, Мегуми никогда ничего не говорили на этот счет. Но ситуацию с Сукуной тяжело схоронить: уж слишком много эмоций она вызвала. Он злится на Сукуну. Злится, потому что тот предпочитает искренности симулякрные улыбки и глазки. Потому что Мегуми не знает, был ли он искренен с ним. Быстро проводив Нобару и Юджи, Мегуми возвращается домой. Вернее, в то, что должно им зваться. В красивую коробку, в которой нет ничего по-настоящему теплого. Только большая выхолощенная мебель, пустота и скребущиеся бесы. Когда он переступает порог, его тут же встречает укор: — Что так поздно? — голос Тоджи пронизан злостью, и Мегуми понимает, что вновь придется корчить из себя подчинение. — Нобару провожал. Тишина. Они почти не разговаривают. И так было всегда. Их единственный способ коммуникации — ругань со свойственной ей обсценной поэтикой. Все было немного лучше, когда с ними жила Цумики, отец хотя бы как-то себя сдерживал, а теперь… Теперь сдерживаться ни к чему, и Мегуми часто становится игрушкой для битья, даже если обороняется. Его сил не хватает, чтобы победить отца. И Мегуми ненавидит себя за это. Ненависть тусклая, выжженная, будто даже разочарованная. В ней нет почти никакого смысла, но иногда в сознание пролезает мысль, что он этого заслуживает. Заслуживает крики и побои. Молчание. Укоряющие взгляды. Заслуживает, раз не может за себя постоять. Даже если его противник отец. Даже если этот отец бывший военный. И у него по умолчанию выше характеристики силы. Маленький Мегуми думал, что, став взрослее, сможет вырваться и победить отца. Хотя бы стать с ним вровень. Но Мегуми вырос, и ничего не изменилось. Ничего, кроме того, что он все же иногда достает до отца кулаками, за что отхватывает в два раза сильнее. Какой-то упитанный мазохизм, но Мегуми так легче. Даже если он огребает в два раза больше. Если удары отца с каждым разом становятся все сильнее. Если их количество лишь увеличивается. Даже если иногда он просыпается по ночам, потому что ему попросту больно спать. Это все равно лучше, чем ощущать тотальное бессилие. Мегуми проходит в комнату, переодевается и тут же залезает в телефон. Ему необходимо найти Сукуну в ВК, чтобы просмотреть, насколько он искренен хотя бы там. Это не представляет особого труда: у Сукуны в друзьях полгорода. Полгорода абсолютно рандомных людей, которые будто никак не стыкуются друг с другом. Сукуну знают все, даже те, кто не имеют к нему ни малейшего отношения. И это тоже раздражает. В музыке примерно то, что Мегуми и ожидал: Фараон, Фейс, ЛСП, Лизер, Маркул, Скриптонит. О. Листая дальше, Мегуми натыкается на достаточное количество треков Хаски. Достаточное, чтобы сказать, что играет он у Сукуны в ушах часто. Среди заезженных песен Мегуми отыскивает и совсем непопулярные — незаслуженно непопулярные, — чему несколько удивляется. Разве такое интересует модников? Встретившийся Оксимирон тем более сводит его с ума. В альбомы добавлен Горгород, и Мегуми тут же поджимает пальцы ног, заставляя тело напрячься. Это то, о чем они могут поговорить, если этот разговор вообще состоится. Наверняка, Сукуна мнит себя Марком и ищет свою девочку пиздец, которая вскружит ему голову и перетрясет жизнь. Может, именно поэтому он и тащится на все вписки. Это вызывает подреберное раздражение. Которое Мегуми концентрированно игнорирует. Он кладет телефон себе на грудь и уставляется взглядом в потолок. Вздыхает. Нервозно. Как будто Сукуна — единственный, с кем Мегуми может поговорить о своих интересах. Сукуна для него единственный — Мегуми один из тысяч. Как будто Сукуны так много, что каждый прохожий отскребывает от него кусочек и уносит с собой. И, когда до Мегуми доходит очередь — от Сукуны уже ничего не остается. Сукуна теряет себя в людях. В их бесконечных улыбках. В пьяных глазах. Громком смехе. Теряет себя в зажженных сигаретах, в крышках от Эссы, постоянно исчезающих зажигалках. Разбрасывается собой, словно его много. Словно он сам себе не нужен. Но бесконечно необходим обоссанным подъездам, открытым крышам многоэтажек, этим бесконечным фотографиям, демонстрирующим крайнюю степень веселья. Сукуна не нужен себе — он раздает себя всему, что попадается под ноги. Должно быть, так ему легче. Должно быть, себя легче нести, когда ты пуст. В подписках у Сукуны разношерстные сочетания того, что включает мозг, и того, что его напрочь выключает. Такое очевидное противоречие сквозит во всей страницей и всем живом Сукуной. И это почему-то вновь раздражает. Может, где-то там, совсем глубоко, Мегуми хотел бы столько поддержки. Стольких людей. Чтобы чувствовать, что ты не один. Что тебя ценят. Может, это нужно, чтобы перекрыть собственное ощущение ничтожества. Самоценность Мегуми где-то в грязи ламината и меж бугров подошвы отца. Поэтому ему необходим кто-то, кто будет ценить, говорить, что все в порядке. Не сейчас, но будет. Обязательно будет. Что Мегуми красив, умен и важен миру. Что в Мегуми много всего зарыто, и он молодец, что держится. Что переносит не только физические и ментальные побои отца, но и свои собственные, пропитанные ядом разочарования. Когда Мегуми приближается к сохрам, дыхание стопорится. Нужно собраться с силами, потому что, если там у Сукуны только голые девушки, Мегуми убьется об стену. И это будет самой зашкварной смертью во всем мире. Но, к своему счастью, натыкается только на фотки Фейса и Фараона, фотографии со всех вписок и гулянок, типичные надписи и какие-то фразы-намеки. Последнее бесит сильнее всего, потому Мегуми не знает адресата. В перепутье фотографий встречаются фразы из советских фильмов, мировой классики, и Мегуми еще раз убеждается, что Сукуна невыносим. На всех общих фотографиях его лицо одинаково улыбчивое. Никакой разницы. Где-то в его глазах вновь мелькает пламя, где-то нарочитое высокомерие, вызывающее смех. Но. Глядя на некоторые фотографии, Мегуми замирает. И всматривается. Сукуна красив. Красив не только лицом, но и телом: у него куча фоток с лета, где он щеголяет только в шортах. Но есть и те, что сделаны без футболки специально. Мегуми закатывает глаза от того, какой Сукуна самодовольный, но все равно после приближает фотографии. Ему почти стыдно за это. Но только почти. Блядь. Нахуй Сукуна строит из себя горе модника? Нравится ли ему это действительно? Кому посвящены все эти сохры? Откуда в нем столько всего «идеального»? Нахуй ему эта идеальность? Мегуми смотрит на страницу. Замирает. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Нажимает «добавить в друзья» и выключает телефон нахуй, откидывая его справа на кровать. Бляяяя. Это какая-то точка невозврата. Потому что часть Мегуми твердит, что этого не надо было делать. Он для Сукуны один из сотни. Сотни таких же. Это ничего для Сукуны не значит, и Мегуми лишь расчищает себе место для могилы. Но другая часть страшно боится убедиться в этом. Если Сукуна действительно не кинет ему заявку… То Мегуми поймет: он действительно один из сотни. А так. Сукуна все еще на хате у одноклассницы, имя которой Мегуми даже не знает. Сукуна там, и поэтому не кидает заявку. Экран телефона загорается, и Мегуми судорожно хватает его почти дрожащими руками. Сукуна принял его заявку в друзья. Тут же. Дурное сердце никак не может успокоиться, напротив, лишь набирает скорость и увеличивает частоту колебаний. Мегуми видит в уведомлении: «Привет. Почему сбежал?». И что-то в груди рушится. «Устал делать вид, что мне это интересно.» — отправляет Мегуми, кусая изнутри губы. «Ты обещал выслушать мое мнение о Мережковском» «Я не говорил, что это будет сегодня.» — язвит. «Мы даже не попрощались» «Это так необходимо?» «После того, что между нами было… Это было бы, ну, неплохо А то ощущение, что ты из тех, кто потрахался и съебался, пока второй спит» «Господи, не драматизируй. Ты был так облеплен людьми, что до тебя нельзя было добраться.» «Я бы сразу же разогнал их, чтобы попрощаться с тобой» «Как романтично.» «Стараюсь Рад, что ты заметил» Мегуми улыбается. Кусает губы и улыбается, блядь. Он не вывезет этого. Не вывезет, если Сукуна сломает его. А Сукуна обязательно станет его концом. Но Мегуми надеется, что за концом последует новое начало.