Пси?!.

      — Чудесный день, и Вы прелестно выглядите, — в поклоне проговорил Арсений, сразу же целуя вытянутую ему ручку с новеньким на ней браслетом. — Весьма неожиданная встреча. У вас сегодня семейный выход в свет? Маргарита Николаевна, прошу, — он поцеловал ручку и ей, после чего крепко пожал ладонь улыбающемуся Андрею Андреевичу.       — На самом деле нет, у нас сегодня день закупок, — обмахиваясь веером, сообщила матушка Антона, косо глядя на набранные пакеты. — Всего по мелочи набрали, и для дома, и для себя любимых. Не могу найти семян одного чудесного цветочка, хотя слышала, завозили. Оно в наших краях редко встречается, сказала бы название, да что Вам голову морочить, в самом деле. Антошенька вот совсем устал бедненький, разнылся, что обувь надел неудобную. Говорю, давай купим удобную, а он всё эту разносить хочет. Что за мужские беды? Вот и где искать хорошие ботинки на такую-то крупную ножку?       — Знаю я одного господина, сам у него заказываю. Буквально в десяти минутах вниз по улице обитает. Изволите?       — Изволим, конечно! Сейчас и пойдём.       — Мам! — возмутился Антон. — Я не хочу никуда идти. И у вас были другие планы. Тебе же для бала требовалось платье, ты забыла?       — Сыночек, твой комфорт мне важнее всего.       — Я этому неимоверно рад, но, мама́, может, я отправлюсь домой, раз мой комфорт для тебя столь важен? Я право уже находился с вами, и мне сегодня дурно спалось.       Маргарита Николаевна одарила сына своим самым сочувствующим взглядом, а иначе мать и не могла воспринимать невзгоды своего ребёнка, она прижала его к груди и начала щебетать на ухо разные слова, то ругая, то подбадривая, то наговаривая, что нужно сделать, то убеждая обратиться к врачу или полежать отдохнуть. Она сама в порывах своей заботы не могла определиться.       — Мама́, успокойся, я не настолько плохо себя чувствую, — с сомнением отозвался Антон, мяуча точно котёнок, от чего матушка не удержалась, опять прижала его к груди и поцеловала в макушку, пригладив на ней вьющиеся волосы. — Мы уже купили мне украшения, я ведь вам больше не нужен. Одежды у меня пока хватает, давай я отправлюсь домой.       — Раньше ты так любил ходить со мной по магазинам! — всплеснула руками Маргарита Николаевна. — Ну хорошо, хорошо. Не буду тебя утруждать. Нужно тогда нанять тебе экипаж.       — Прошу извинить меня, — мягко вмешался Арсений, и на него уставилось сразу трое взглядов. — Сегодня я отвозил родителей в город, они как раз должны быть в парфюмерии. У меня осталась свободная кибитка, если будет удобно, могу подвезти Вашего сына до самых ворот.       — Василиса Олеговна здесь! Какое же счастье, нужно будет с ней пересечься. По каким это они делам выбрались? В парфюмерии, говоришь? А кибитка, ты говоришь, дорогой, это как? Неужели ты сам её водишь?       — Всё верно.       — Как же так! Арсений Сергеевич, что у Вас за нравы такие? Вы не доверяете людям или Вам не по финансам содержать человека? Зная, как часто Вы гуляете, это же совсем никуда не годится!       — Пока я молод, предпочитаю передвигаться верхом. Экипаж нанимаю только в крайнем случае. У меня идёт строительство, когда завершится, тогда и заведу себе постоянную прислугу, а пока что не вижу в этом необходимости.       — Какой вы странный франт, — обескураженно фыркнула Маргарита Николаевна. — Ну что же, дело молодое. Хоть Вам и не по статусу, но сами решайте. Вы его и без того регулярно портите. И как только не убились?!. Антош, ты как, не против? Или, может, лучше нанять…       — Я буду в крайней степени рад принять такое предложение. Заодно узнаем, какой из Вас возница, Арсений Сергеевич.       Антон простился с матерью и направился скорее в недалеко стоящую кибитку с запряжённым в неё конём. По привычке он сперва погладил Дублона, горячо поздоровался с ним, потрепав за гриву, и только после этого занял пассажирское место. Арсений ловко запрыгнул на обручок, точно прожжёный извозчик, вдарил вожжами, и кибитка тронулась с места.       — Я подумываю приобрести бричку, она занимает куда меньше места, и в ней я меньше похожу на извозчика или ямщика.       — Не желаешь завести себе обычного возницу?       — Предпочитаю называть себя кучером. Звучит не так принижающе, хотя и это вопрос времени. Пока не желаю, но меня об этом спрашивает и просит каждый знатный человек. Впрочем, они много чего от меня ожидают. Твои навыки обмана значительно возросли.       — Может, я и правда плохо спал? — ненатурально, но театрально ярко возмутился Антон. — Мне не в радость обманывать матушку. А ты сказал правду? Ты приезжал сюда с родителями?       — Верно, с трудом вытащил маменьку из дома. Ей полезно больше двигаться, а она только в кабинете своём и сидит. Или в гостиной с клубком ниток, а Герда у неё в ногах. Это одна из собак. Такая же ласковая сука, как Жужженция. Зато я исполнил сразу две задуманные вещи, и с родителями время провёл, чтобы они не скучали, и с тобой, как уславливались, встретился.       — Какая ты расчётливая натура. Сказал бы, что как в романах, приезжал увезти меня в свой замок на берегу моря. Куда мы, кстати, едем? Правда отвезёшь меня домой? У тебя есть законный повод задержаться у меня в гостях, однако, если нас застанут в моей комнате, будет определённый ряд вопросов и сплетен. Лизонька только рада языком трепать.       — Если ты не против, хотел бы скататься к Людмиле Васильевне.       — Бабуле? Зачем?!       — Насколько я слышал, женщина она с характером. Мне было бы интересно с ней познакомиться.       — По какому поводу мы вдвоём можем съездить к ней?       — Ты ведь любимый внук, очень соскучился, разве нет? — с усмешкой ответил Арсений. — И вместо того, чтобы отправиться домой, тебе захотелось заехать к ней, а я, как твой преданный кучер не смог пойти против твоего желания.       — Только твоего, — хмыкнул Антон, сложив на груди руки. — Ладно. Давай так. Она живёт недалеко от нашего имения, всего парочка вёрст. Можешь держать путь к нам, там я скажу куда править.       — Слушаю-с, — с ухмылкой ответил Арсений, поклонившись, словно слуга на приказ своего господина. Антон порозовел лицом и толкнул его в плечо.       У него до сих пор не выдерживала спокойный ритм грудная клетка, когда они были вместе. Им не нужно было заниматься сексом или делать что-то экстремальное, даже обычное общение перехватывало у Антона дух, он не понимал своих эмоций, порой стыдился их, но чаще искренне наслаждался, а пытаться осторожно показать своё особое к нему отношение на людях стало его самой любимой и опасной забавой. Вот и теперь он высовывался из кибитки, подлезая к нему ближе, незаметно гладил его по спине или держащим вожжи рукам. Когда они свернули с городских улиц и оказались на неровной просёлочной дороге, то, удостоверившись в отсутствии людей поблизости, он приблизился к нему со спины и поцеловал в шею, чуть выше загривка. От поцелуя вниз рассыпались мурашки. Небольшая шалость Антону понравилась, тем более дальше Арсений вывернул руку и за голову привлёк его к себе для тягучего поцелуя.       — Смотри, куда едешь, — прошептал Антон, краснея и начиная легко дрожать от волнения и чувств.       Арсений поцеловал его в скулу, линию челюсти, подставленную шейку, под ушком, недалеко от кадыка, и только тогда с томным вздохом отстранился, опустив руку.       — Не провоцируй, негодник, — ответил ему в тон тихо. Антона пробрало, он сжал на коленях пальцы и коротко облизался. Один раз несдержанно боднулся, дальше лезть не стал, а то бы им пришлось вынужденно сворачивать в лес на небольшую остановку для высвобождения сексуального напряжения. Сдерживать себя ему не нравилось, с Арсением он любил становиться чересчур открытым, не скрывал эмоции и отвечал честно, даже если в душе бушевало сомнение. Из-за этой сердечной близости и доверчивости любой разговор с ним заканчивался душевным трепетом и ласкал не хуже, чем подготавливающий к вязке язык. — Антош, — прорычал низко Арсений, стегая лошадь.       — Прости, — сокрушённо сказал Антон, укладываясь поудобнее. Он посмотрел на торчащий голубой участок неба и вздохнул. — Меня рядом с тобой всегда так кроет. Это всё твои феромоны. Я не могу им противостоять.       — И моё обаяние, — подмигнул Арсений.       Антон фыркнул и не глядя стукнул его по плечу кулачком.       — Ты о себе слишком высокого мнения.       — И это полезно. Нужно знать себе цену. Сколько бы удовольствий ни было в нашей жизни, но мы сами и наши самые близкие люди, которые принимают нас, единственные вещи достойные любви.       — Любовь к ближнему распространяется на всех, — не согласился с ним Антон. — Нужно любить даже незнакомца.       — Не собираюсь любить каких-то противных мне людей и первого встречного. Уважать их границы — да. Любить или даже уважать их самих? С какой стати?       — Тому учит священное писание.       — А к священным писаниям лучше обращаться в последнюю очередь. Я живу по совести. Пусть тот, кто сидит там, — Арсений указал на небо пальцем, — зачтёт мне это в приговор. Ты всё ещё соблазнительно пахнешь. Может…       — Нет! Не хочу появляться у бабушки в таком непотребном виде! Слух у неё, может быть, и плох, но глаза ещё на месте. Что она обо мне подумает? Что я хуже распутной омеги?       — Что тебя недавно отменно поимели.       — Арсений!       Арсений поднял вверх обе ладони и тему продолжать не стал. Антон подулся немного, побил ножкой скамью и всё-таки боднулся примиряюще об него макушкой, сразу же получая удовольствие от закопавшейся в волосы тёплой ладони.       Проехали часть дороги молча. Отходя от вспышки возбуждения, отдыхая, дыша свежим воздухом. Встречали пасущихся животных, то козу кто привязал, то лошади паслись, то овцы. Неторопливо гуляли коровы. Совсем близко к дороге вышли гуси, а одна белка чуть им под колёса не прыгнула. Когда ни впереди, ни позади на дороге не было повозок, а по краям остались сплошные поля да леса, Антон напросился на козлы. Устроившись нога к ноге Арсения, он аккуратно перенял поводья и ехал дальше самолично управляя, отчего с лица у него не сходила улыбка, а из глаз восхищённый огонёк. Ему нравилось заниматься чем-то новым, но помимо радости от неизведанного он получил дополнительное удовольствие от нарушения сословных рамок. Водить упряжкой ему очень понравилось, и уходить ему не хотелось, но начали показываться дома и вдалеке уже виднелась стоячая повозка, так что он недовольно пересел прямо в дороге назад.       — Родись я не графом, стал бы извозчиком.       — Ваше сиятельство, не всё крестьянство благоволит гаммам. Альфы считают их недостаточно сильными для тяжёлых работ и недостаточно красивыми для постельных утех, так что они идут ниже омег по статусу обычно.       — Как ужасно, зачем ты меня огорчаешь?       — Жизнь в целом ужасная вещь, дорогой мой. Я всего-то говорю тебе правду. Да и высшее сословие недолюбливает гамм. Если бы в царской семье не рождались гаммы и пси, иногда даже ключевые лица, мы бы не чувствовали себя столь привольно. Большинству чуждо и противно то, что они не понимают.       — Если гамме среди крестьян плохо, то как пси? Так же гнетут, как среди помещиков? Честное слово, ни разу не встречал крестьянского пси.       — Их зачастую топят при рождении.       — Что, прости?! — от шока Антон аж подскочил и посмотрел в сосредоточенный на дороге профиль Арсения. Тот пожал плечом.       — Топят, как щенков. Сам посуди, они лишь немного сильнее альф, их феромон, особенно во время гона, плохо влияет на омег, развращает. Так пресекают неверность. Но основное — родители так оберегают себя. Был ребёнок, издох, едва родившись, с кем не бывает? А вот вырастет пси. Характер у него конфликтный будет, амбиции высокие. Так на господина полезет с кулаками или совратит его дочку. Весь гнев господина пойдёт и на него, и на родителей, на всю его семью. Народ крестьянский боязлив очень, да и среди высших чинов не любят, когда в детях ходят пси.       — Но это ведь так греховно. Как можно убить живое существо?! Ребёнка! С трудом могу представить. Это ужасный грех. Надеюсь, Бог хорошенько покарает всех родителей, убивающих своих детей. А как отреагировала твоя матушка?       — Меня там не было, а если я и был, то не помню, — усмехнулся Арсений. — С её слов, они с отцом были несколько опечалены, но всё равно рады. Она долго не могла забеременеть, врачи уже стали говорить про бесплодие. И беременность шла плохо. Зато в родах мучилась она недолго. Как рассказывала, я вылез влёт и, несмотря на свой тип, долго оставался послушным смирным ребёнком, от неё не отлипал. Она в меня сразу влюбилась. И последующие беременности пошли гладко. Я, как постарше стал, помогал ей во всём. Знаешь, считал, что раз мои братья и сёстры — часть моей семьи, то я за ними и должен присматривать, а не чужие нянечки, мадамы, гувернантки. Но как я понял, это у всех пси так. Сильная привязанность к близким, особенно кровным, особенно матерям. Серёжа вот тоже от матери не отлипает, любит её так, как никого на свете. С отцом, конечно, похуже. Но его отец и человек такой. Талантливый, хоть и помешан на нелюбимой работе, довольно доброй души, но холодный, резкий в общении, пьяница и изменщик.       — Кого-то мне это напоминает, — язвительно сказал Антон, но в ответ получил короткий недовольный взгляд и раскис, тут же перестав считать шутку хорошей.       — Я не пьяница. Люблю выпить, да, иногда могу перебрать, но у него настоящая зависимость от алкоголя, он напивается всегда до бездумного состояния, тратит все деньги и порой влипает в неприятные истории из-за этого. И я не изменяю. У меня не было до тебя постоянной омеги, поэтому я позволял себе покрывать разных, но с тех пор, как мы вместе, покрываю я и дарю поцелуи только тебе. Он же натура страстная, ни одной юбки пропустить не может, и ему неважно, какие будут вокруг него слухи, и как отреагирует его жена, хотя, признаться, он часто плачется перед ней, стоит на коленях, просит простить дурака, но эти моменты озарения заканчиваются, как только трезвость вытесняет опьянение. И опять всё по новой.       — Я просто пошутил.       — Плохие шутки шутить не следует, — отрезал Арсений. — Та высокая усадьба?       — Верно. Почти приехали. Как быстро время проходит.       — Когда компания приятна, время летит быстрее звука или солнечного луча.       — Честно говоря, мне в удовольствие проводить время с каждым твоим братом и с Наташей в том числе. С Вячеславом иногда бывает тяжело, от него становится душновато, но со всеми остальными время тоже пролетает незаметно. Это у них явно от тебя. И Наташа такая яркая, непоседа, совсем как ты. У вас такие спокойные родители, что Сергей Сергеевич, что Василиса Олеговна, и все дети такие взбалмошные.       — Моё воспитание, — с усмешкой согласился Арсений. — Мне по породе положено, а они за мной увязались. Зато инициативные. Слава хочет до князя дослужиться, и у него есть на то все шансы. Своё имя он обелил достаточно, да и историй со мной связанных теперь появляется куда меньше. Наташеньку в свете все обожают, она чудесная девушка. Лично прослежу, чтобы и муж у неё оказался не хуже.       — Помню я, как ты накинулся на меня при первой встрече. Я натурально тебя испугался.       — Тогда-то я и подумал, что ты скорее уйдёшь братьям, чем ей, и немного успокоился.       — Арсений! Ты на всех производишь такое впечатление, это не делает меня омегой! И вообще, Наташа очень часто жаждет со мной встречи и очень обижается, когда я не зову её. Но я как-то и не привык куда-либо приглашать, а она, видимо, не хочет часто навязываться. А мне с ней приятно.       — Воспитание делает тебя омегой, мой дорогой. Не заводись, я говорю как вижу. Альфы — инициативны. Именно они приглашают омег на свидания и первыми начинают ухаживать, для омеги первый шаг считается дурным тоном. Наташеньке ты, и правда, нравишься. Ты хороший слушатель, чуткий друг и добрый человек, такой муж по-любому будет порядочным человеком. С её характером ты подходишь на верную для неё партию, она будет тобой незаметно руководить и уделять тебе сколько хочешь внимания.       — В смысле мной руководить? Альфа же руководит омегой, — обиделся Антон.       — Антош, а не подскажешь, в чьей семье настоящей главой является жена? Твой отец этого даже не скрывает, — пожурил его Арсений.       — Но я бы не позволил так помыкать собой, — упрямо проговорил Антон.       — А она бы и не стала руководить тобой в лоб. Есть мягкие способы внушения собственной воли. Ты незаметно навязываешь решение, подбиваешь факты под себя, сглаживаешь углы и делаешь вид, будто человек сам пришёл к своему решению, а не ты его подтолкнул. Дай угадаю, ты хочешь меня придушить? А я всего-то говорю тебе правду. Ты именно из такого числа людей, которым нравятся лёгкие или даже тяжёлые манипуляции, чтобы решали за них, но они искренне считали, что это они пришли к такому чудесному решению.       — Неправда! Ты вот со мной такое проворачивал, признавайся?!       — Мы уже приехали, — коротко ответил Арсений, останавливая лошадь. — И нет, и да. Я с тобой откровенно честен, а как ты воспринимаешь мои слова — уже твоё дело.       — Это не ответ, — пробурчал под нос Антон, с помощью поданной руки спускаясь с кибитки. Он огляделся, увидел знакомые ворота и на лицо его против воли легла улыбка.       Несмотря на глубокую привязанность к своему ребёнку, матушка частенько отправляла его к бабушке, особенно в дни своей болезни или плохого самочувствия. У неё он мог немного пошалить, побегать за дворовыми собаками, поиграть с крестьянскими детьми или в прятки с помещичьими крестьянами.       Они прошли через ворота. Стороживший поместье старичок побежал докладывать хозяйке, затем помогал загнать лошадь в конюшни и горячо заверял, что обслужит её по высшему разряду. Антон погладил Дублона по морде, даже поцеловал его в лоб, настолько тот ему нравился, и пошёл вместе с Арсением в сад, где за уличным большим столом располагалась Людмила Васильевна. На её коленях спал чёрно-белый котёнок и громко мурлыкал, иногда пожимая лапками. Сама она не отвлекалась от вязания. Для приветствия гостей она не двинулась, только руку вверх протянула, как делают резкие светские леди, порядком уставшие от манер и незадачливых поклонников. В её седых собранных в пучок волосах блестела украшенная камнями заколка, а по массивному одряхлевшему телу струилось домашнее светло-голубое платье. Немодное, но практичное. Арсений с удовольствием подержал её руку и оставил целомудренный поцелуй с обратной стороны ладони, от чего первоначально показавшаяся суровость растаяла, уступив место пожилой задорности.       — Вы посмотрите! Внучок ненаглядный решил навестить! И альфу наконец нормального привёл с собой, а то сколько ж ждать можно? Я так помру раньше, чем ты мужа попробуешь.       Антон поперхнулся воздухом, резко сел на белую резную скамью с возмущённым криком:       — Ба! Ты как всегда в своём духе. Это Арсений Сергеевич Попов, граф. Мы встретились в город…       — Даже титул не потеряешь!       — Ну бабуль! — взмолился Антон, всплеснув руками. И терпеливо продолжил, бросив на ухмыляющегося присевшего рядом Арсения короткий предупреждающий взгляд. — Мы с Арсением пересеклись в городе.       — Значит, для тебя уже Арсений, — прозорливо заметила бабуля.       У Антона от возмущения и смущения всё лицо окрасилось красным.       — Мы до этого общались, маменька тебе ведь должна была рассказывать…       — Всё-всё, варежку захлопни, дай с интересным человеком поговорить, — махнула на него рукой Людмила Васильевна. Котёнок от её движений недовольно перевернулся и, подумав, всё же спрыгнул на землю. А поразмявшись, пошёл ласкаться к ногам оскорблённого Антона, с удовольствием принявшего его к себе на колени. — Давно мне так деликатно уверенно руку не лобызали. Хорошего альфу видно сразу.       — Благодарю, Людмила Васильевна, но по типу я пси.       — Милок, я хоть ослепла на глаз, проблемами с нюхом не страдаю. Пси — обычный альфа, с тем лишь отличием, что в кровати дерёт как Боженька. Остальное всё пустое.       Антон в очередной раз поперхнулся воздухом, но на этот раз даже закашлялся от удивления.       — Бабуль, ты чем старше!.. Тем хуже за языком следишь…       — А чего мне за ним следить? Все свои. И от мамки твоей я слышала про семейку эту. И не только от неё. Люди порядочные, а большего мне и не надо. Ты вот что, внучонок, поди пройдись. Перекуси, с котятками поиграй. Давай-давай, не кисни. Мне с компаньоном твоим поговорить хочется.       С недовольными бурчаниями Антон поднялся, подхватил чёрно-белого котёнка и пошёл с ним в дом. Арсений проводил его взглядом, и вернулся к Людмиле Васильевне, только когда закрылась дверь. В этой возрастной женщине он видел несгибаемую силу и прямолинейность, а некоторые слухи, которыми он обладал, несколько сближали их друг с другом. Она налила остывший чай, сёрпнула разок из кружки и предложила для начала угощаться со стола. Из непонятного пока по форме изделия достала спицу, и то продолжала ею вязать, то управляла ей, точно указкой.       — Сыночка дурёха моя вырастила добрейшим наивным созданием. Мы люди с тобой взрослые, Арсений, понимаем несколько больше об этом мире. В плохие руки его отдавать не хочу — сломают. Он слишком нежный для чёрствых и расчётливых людей, ему любовей подавай, как во французских книжках. О тебе я много разного слышала. О братьях твоих меньше.       — Они не приковывают столько внимания, сколько я. У меня ещё сестра есть, они с Антоном активно общаются.       — То, что он подружку завёл, тоже хорошо. Но с его воспитанием мужем он будет плохим. Повадок альфы я за ним никогда не наблюдала.       — Некоторым женщинам нравится такой типаж.       — Семьёй он худо будет управлять, и с женой собачиться будет. Ты-то не замечал, наверное, но он ужасно капризный. Как у него чего-то не получается, сразу беситься начинает. А у нас почти каждая омега такая. Ну и что это за брак будет?       Арсений коротко улыбнулся.       — Всё равно получше многих.       — Ты не дури меня, — Людмила Васильевна вдруг наклонилась над столом к нему ближе, спицу вверх подняла, — На старости лет заняться нечем. Мне на природе больше нравится, чем на всех этих напыщенных приёмах, но и до меня весточки долетают. Чего напрягся? Попала значит. Это хорошо. Сразу скажу, заберёшь его к себе, только рада буду. Мать его я уломаю, за это не боись. Только, — сделала она голос строже и ткнула уже в сторону внимательно слушающего Арсения, — вы все двух типов бываете. Громкие и бьющие. Руки свои не скрывай. Нечего, не дура, — Арсений поджал губы, но сел уже вольготнее, став слушать её не просто с интересом, а с серьёзностью. — Антон стерпит. Любые побои стерпит, надо только преподнести правильно и про ласку не забывать. Мать его воспитала так, а ты не брезгуй, пользуйся.       — Я не собирался его бить.       — Полечи мне, — отмахнулась бабуля, вновь принявшись за вязание. — Господи, сынок, ты ж покрыл его уже? Должен был. Значит и до свадьбы доведи. Ему твёрдая рука только в радость будет. Тебе-то он нравится?       — Славный мальчик, — согласился Арсений. — Я, когда предложил ему приехать к Вам, честно говоря немного о другом разговоре думал, но результатом всё равно доволен. Я не хочу на него давить. Замужество с пси — уже само по себе поступок неоднозначный.       — Давить — это то, что вы умеете делать лучше всего с омегами. И именно это я тебе и советую сделать, мой дорогой. Он у меня мальчик такой мнительный вырос, всё любит, всего боится, ни рыба, ни мясо — одним выражением. Возьми и поставь ему наконец условие. Сколько там уже длятся эти ваши любовные игры?       Арсений проговорил с ней весьма плотно около получаса. Затем она повелела принести ей крепкий алкоголь, и дело пошло куда вольнее. Напиваться она не позволяла, а то им ещё обратно нужно было ехать, однако подливала и себе, и ему уверенно, от души. Разговоры сменились отвлечёнными, за их время они успели несколько сдружиться и превратиться в своеобразных союзников. Наболтавшись и выдав все припасённые советы, Людмила Васильевна пожелала остаться одна, а его прогнала в дом и разрешила не стесняться.       Разрешение показалось Арсению сперва весёлым, но уже поднявшись на второй этаж, он вдруг нашёл его весьма любезным призывом к действиям. Дом был выполнен просто, таких домов он посетил немало. Ничего не цепляло глаз, не вызывало восхищения или раздражения. Антон отыскался в своей комнате. Её окна выходили ровно в сад, они были открыты и явно недавно использовались. Но с тем расстоянием, которое разъединяло верхний этаж и обеденный стол, за которым они сидели и негромко вели разговоры, ничего из обсуждаемого слышать подглядывающий не должен был.       — Вы долго говорили, — обиженно сказал Антон, свесив с кровати ноги. — Я даже продолжил читать роман, который начинал в свой прошлый сюда визит.       — И много осилил?       — Страниц двадцать. О чём вы говорили?       — О разном, — ответил Арсений, вплотную подходя к нему. Он встал возле постели, закопал ладонь в его волнистые волосы и, наклонившись, поцеловал в макушку.       Антон стал краснеть, сопротивляться и ответно ластиться, очень быстро заводясь. Словно сдаваясь, он ткнулся носом ему в грудь, полными лёгкими начиная дышать его лесным феромоном. Арсений прерывисто выдохнул, подхватил Антона под плечи и закинул повыше на кровать, сам залез сверху, стал глубоко целовать. Антон протестно замычал, став отвечать, рефлекторно свёл ноги вместе, но почти сразу же развёл их шире. Процарапал ему спину, а когда поцелуй прекратился, с неспокойным дыханием прошептал:       — Алкоголь туманит тебе разум. Мы же в доме у моей бабушки! А если она узнает, Арс?! А не дай Бог услышит!       — Никуда она пока не собирается. И она знает. Разворачивайся.       — Что? Откуда? Ааарс, — простонал Антон, не желая так быстро заканчивать разговор, ему по-прежнему хотелось деталей прошедшего диалога, но долго сопротивляться он не смог. Успел потечь, завестись и с большим удовольствием повёлся на приложенную к нему силу, так легко перевернувшую его со спины на живот и поставившую потом на четвереньки. — Арсений, — прошептал Антон, скрывая лицо в складках рук и простыни. — Это очень грубо так обращаться с омегами.       — Захочешь узел — попроси, — фыркнул Арсений и опустился коленями на пол.       Ароматные от секрета штаны он приспустил с Антона до бёдер и сразу же пропал между ягодиц носом. Погладил верхним ребром, раззадорил дырочку, пощекотал её языком. Войдя поглубже, вызвал стон. Дальше держался преимущественно на верхней части, водил языком то медленно, то быстро, но вылизывал так, что Антон убегал вперёд, а затем обязательно со стоном насаживался сильнее к нему на лицо, неразборчиво умоляя не останавливаться.       — Арс… Арс, ну хватит. Арсюш, Арсений, Арсееений… что ты надо мной издеваешься, — хныкал он в простынь, сжимая её кулаками. — Покрой меня. Ты ведь хочешь.       — Ты здесь такой ароматный, — прошептал Арсений, целуя его в левую мягонькую половинку. — Такой сочный. Лизал бы тебя всю жизнь. Вкусный ты мой, хороший.       — Не надо всю жизнь… Арс, я… покрой уже… а то услышит кто.       — Что «я»? Колени, и правда, побаливать начинают. Хочешь, значит, чтобы я продолжил?       — Сука, — простонал Антон между предплечий. — Арс, какой же ты дурной.       — Это да или нет?       — Покрой меня уже с узлом. Я хочу ощутить тебя в себе. Арсений, прошу, я и так словно в бреду. Не заставляй меня падать ещё ниже.       — В этом и есть удовольствие, — заметил, поднимаясь, Арсений. — Падать и падать. Всё самое вкусное лежит на дне.       Не успел Антон сварливо ответить, как почувствовал наконец руки на своих бёдрах и горячий член, толкающийся между половинок в стянутое анальное отверстие. Он ощущал всё, от головки до корня. И от долгожданного наслаждения, сам стал двигаться. Снимался с члена, подаваясь вперёд, и насаживался на него полностью, насколько мог. Раскачиваясь вперёд-назад он провёл беззаботные минуты три, даже не заметив, что его никто не держит, не подгоняет. Арсений только иногда, в самом конце, толкался навстречу, делая полное погружение более ощутимым.       — Да, как же это хорошо, — мурчал Антон, стягивая простынь в похожие на лапки кота или собаки кулаки. — Мне так нравится, Господи, Арс… Я хочу узел. Арс…       Арсений склонился к нему, прижавшись горячей грудью к напряжённой спине, и прошептал на ухо:       — Скоро получишь. А пока наслаждайся этим, — он толкнулся бёдрами, и дальше стал в привычной манере брать его, руками опираясь на кровать. Выходил совсем недалеко, основной упор делал на полное стремительное погружение, и свои плоды это приносило. Он и сам быстро доходил до узла, и удовольствие нижнему приносил.       — Вечно бы принимал тебя в себя. Никогда бы не слезал. Господи, почему это так божественно?       — Сколько раз ты Его уже всуе упомянул? — с одышкой спросил Арсений, прицеливаясь к шейке. Зубы, в частности клыки, у него запульсировали, желание укусить загорелось ярким огнём, а это могло значить только одно. Он коротко облизался, носом нежно провёл по холке и на очередном резком толчке сильно вцепился в неё зубами.       Антон застонал в голос, широко распахнув рот и низко прогнувшись в пояснице.       — По… хуй, сучья мать, да, — он мелко задрожал, сжался, упав с локтей полностью на грудь и стал то сводить, то разводить ноги, пробовал брыкаться, знал, что безуспешно, но не мог противиться природе, ощущениям, и был только рад, что его насильно удерживали на наливающемся узле, потому что вместе с болью он приносил такое удовольствие, от которого Антон хотел не просто кончить, а сдохнуть из-за переизбытка эмоций.       Он ослаб, упал, и только бёдра сводило судорогой. Пытался отдышаться, но мешал стук сердца в грудной клетке, своей громкостью закладывающий уши. Узел сцепился, стало постепенно высвобождаться семя. Антон лежал в чувствах, почти без сознания. Постанывал на короткие в себе движения, бодался о тёплого ароматного человека за собой, расплывчато различая в нём знакомого. Арсений полежал немного на нём и стал осторожно сдвигаться по кровати, а потом в одно ловкое движение лёг на подушки, оставив лежать Антона на своей тяжело вздымающейся груди. Так стало удобнее расцеловывать голую шейку, только оставшиеся висеть на бёдрах штаны мешали Антону двигать ногами. Друг на дружке они почти заснули. Узел стал постепенно спадать, по члену стекал перемешанный с семенем секрет, с него он скатывался густыми каплями и растирался по всему паху и лобку, а также бёдрам.       — Я в такие моменты тебя невероятно люблю, — разнеженно сказал Антон, подняв к нему красное личико.       — Феромоны, — ласково ответил Арсений, приласкав его растрепавшиеся прядки. — Получше алкоголя туманят мозги.       — Это нечестное оружие. Как я могу тебе отказать, когда ты меня так удовлетворяешь?       — Но не в сексе же одно лишь счастье, дорогой мой. Впрочем, и в остальном не вижу тебе причин мне отказывать. Я ведь восхитительный, не так ли?       Антон усмехнулся, но вдруг этим не ограничился, разразился заливистым ярким смехом. Он скатился с его груди на кровать, с грустью ощутил покинувший его разработанное лоно член и излишнюю там влажность, но даже не сморщился по этому поводу. Подлез ближе к Арсению и ткнулся, как клювиком птенец, ему носом и вытянутыми губами то в щёку, то в скулу, то в подбородок. Пободался.       — Ты такой… такой невозможный, Арсений, — сказал Антон, ткнув его пальцем в грудь.       — Невозможный? — убрав за голову руки, с гордой улыбкой переспросил тот.       — Дааа, совершенно невозможный. Рядом с тобой другой мир перестаёт существовать, исчезают люди и их проблемы. Кстати о людях, расскажи, о чём вы разговаривали с ба? Она у меня человек своеобразный, но очень хороший и понимающий. Вы с ней поладили, да? Как она поняла о нас? Или это ты рассказал?       — У тебя очень прозорливая бабушка, — коротко ответил Арсений. — Наш с ней разговор по большей части не для чужих ушей, иначе бы она тебя не выгоняла.       — То есть не скажешь, — насупился Антон. — Решали там какие-то свои вопросы. Она на меня справки давала? Какой я негодник и всё в таком духе, да?       — Ты? Негодник? — рассмеялся Арсений. — Ты прелестное создание. Такое же чистое, как ангелы, несмотря на некоторые твои дурные наклонности. Но в общем и целом ты святой человек, Антош. Не выдумывай.       — Какой же я святой, когда творю такое? Ты вообще слышал, что я тебе говорил? Боже, я не хочу этого вспоминать.       — Ты так сразу краснеть начинаешь, такой красивый становишься, особенно, когда улыбаешься…       Антон взял ближайшую к нему подушку и закрыл ею Арсению лицо, но тот, не став сопротивляться, схватил его вдруг за пояс и повалил на себя. Между ними началась небольшая шуточная драка с громким смехом. Затем красный и запыхавшийся от активности Антон поднялся с кровати и стал просматривать свой шкаф на предмет оставленной летней одежды. Нашёл чистые штаны. Они были кстати, так как его полностью испачкались в семени и секрете, он вообще раздумывал над тем, чтобы их выкинуть, а то слишком явной уликой были. И в этом желании он только упрочился, когда отыскал на них рваное место. Оставалось только провернуть это как-нибудь незаметно. Арсений ещё, не найдя какой-нибудь тряпки, схватился за них и вытер штаниной себе пах, окончательно их компрометировав.       Когда они спустились на первый этаж, Людмила Васильевна чинно попивала чай за столом вместе со своей работницей, ненамного её младшей по возрасту. Перед ними стояли угощения и сытная еда, от которой у спустившихся скрутился и утробно завыл живот.       — Штанишки хорошо ещё сидят, не раздобрел пока, хотя уже поджимают, — заметила бабушка.       — Немного совсем, хотя раньше только и делали, что висели. Но это и отлично, что веса понабрал, а то смотреть больно было, — подхватила её компаньонка.       Не умея врать (а для выслушивания подобного это умение тоже требовалось), Антон пристыженно покраснел и чуть не убежал обратно на второй этаж, но упёрся в подставленную Арсением руку, не давшей ему ни этого сделать, ни провалиться под землю. От осознания, что те могли слышать и его крики, и его стоны, и выстанываемые им слова, — окно-то открыто было, — и смех в конце, а вероятнее всего что-то до их ушей и долетало, он натянул слишком сдающую его каменную маску, совершенно не относящуюся к цвету щёк. И глаза спрятал в ковёр. И руки за спину.       — Подержать за что есть, — согласилась Людмила Васильевна.       Это стало концом для Антона, он поперхнулся так выразительно плачевно, что остальные словно бы сжалились наконец над ним, лишь бы не смущать его ещё больше. Во взглядах, но не в словах.       — Альфы это любят, — покойно согласилась компаньонка, затем взмыла в воздух и учтиво уточнила: — Антон Андреевич, а старое ваше бельё наверху осталось? Вам постирать его, да?       — Не стоит, — проскрипел потерявший голос Антон.       — Да мне не сложно, что Вы. Нужно поскорее замочить его, а то запах крепкий останется, ничем не выведешь.       — Не стоит, правда, у них немного шов разошёлся.       — И в этом не беспокойтесь. Залатаем, — убедила его женщина и легко, точно девочка, стала взлетать по ступенькам наверх, пребывая, казалось, в прекрасном расположении духа.       — Погрубее, значит, любишь?       Антон поперхнулся воздухом, когда услышал эти слова от бабушки и даже дёрнулся, чтобы уйти поскорее с её глаз переждать этот момент позора, но Арсений поймал его за руку и насильно проводил, как непослушную лошадку, за стол.       — Чистая случайность, — заверил Арсений. — И там несильно, не стоит преувеличивать. Пахнет аппетитно. А Вы уже поели?       — До вашего прихода. Кушайте, восполняйте силы. Посидим потом на свежем воздухе, языками потрещим, и поедете домой, а то вас потеряют ещё. Но, ох, молодость. Заставляете завидовать лучшим своим годам. Антошенька, чего сидишь? Кушай давай, а то схуднёшь опять. Слышал ведь, держаться твоему муженьку будет не за что. Того и глядишь уйдёт от тебя.       — Ба!       — Арсений, если что, на годы ты не смотри, но женщина я свободная.       — Бабуля! — простонал Антон, не успев даже ложки ко рту поднести. — Сколько ты можешь шутить на эту тему?! И как вообще обо всём узнала?!       — Ты кушай, зайчик мой, кушай. И кто тебе сказал, что я шучу? Арсюш, не слушай этого глупого, я говорю абсолютно серьёзно.       Арсений в некоторой степени тоже пребывал в смущённом состоянии, хоть и не таком ярко выраженном, как Антон. Он что в первый разговор, что теперь, предпочитал больше молчать, странно коротко улыбаться, поджимая губы, и своеобразно смотреть, словно не понимая, дурят его или говорят честно. На уверение в честности он лишь кивнул и приступил к трапезе. Антон сидел напротив него, на бабушку не смотрел, понуро и быстро ел суп, почти сразу глотая, словно боясь начать плеваться от очередного её нелепого высказывания.       — По секрету всему свету я не расскажу, чай тайны чужие хранить умею, и Марише ни словом не проговорюсь, раз вы так решили, — по завершению сказала Людмила Васильевна, на сей раз абсолютно серьёзно. — Но решения вашего не одобряю. Арсений, как и говорила тебе, дави на него, чтобы он согласился, а то эти ваши прятки продлятся вечность. Я разрешаю, дочку беру на себя. Ты, главное, ласкать не забывай его, а то выбьешь из него всё, совсем радость потеряет. Ну ты знаешь, ты меня понял. А ты, дорогуша, меньше нос верти. Была б моя воля, уже с кольцом на пальце был и у мужа жил. Кстати, о жилье. Арсюша, как у тебя с…       Разговор потёк дальше. Антон во многом не слушал, а когда перешли в сад, так и вовсе забрал к себе на колени гуляющего котёнка и игрался с ним, не обращая на говоривших никакого внимания и лишь отфыркиваясь на очередную пошлую шуточку. Потом к столу присоединилась бабулина компаньонка, и разговор разделился на троих. К вечеру, когда постепенно начало смеркаться, Антон переоделся в высушенные на солнце и уже залатанные штаны и, крепко обнявшись с любимой бабушкой, с удовольствием поехал домой.       Вернулись они до приезда родителей, так что о своём посещении Людмилы Васильевны он умолчал.