Пси?!.

      После посещения бабули Антону спалось плохо, он проснулся ранним утром и долго смотрел на постепенно поднимающееся солнце, за которым шли красящие небо цветные полосы. Не сказать, что его голову заполонили гнетущие или тревожные мысли, но какие-то в ней точно поселились. Они ускользали, запрещали себя думать, а когда поддавались, могли идти вразрез со своими сородичами, не оканчиваться или наполняться пресной водой.       Основная проблема его метаний была связана с пониманием своих чувств. К сожалению, феромоны пси на него влияли ни чуть не хуже, чем на любую впечатлительную омегу, и заставляли быть рядом, дышать чужим запахом, совокупляться и после ластиться подобно привязчивой собачке. Могли ли феромоны полностью завладевать мозгом, отвергать разумную часть и заставлять влюбляться в нелюбимого человека? Или вызванная любовь к Арсению, как к человеку, только подстрекала активнее вожделеть и так влекущий к себе организм?       Мысли его касались не только этого, в них было много разного. Он обдумывал и бабушкины слова, её советы и наказы, и реакцию её компаньонки, и мнение своего любовника, всё это перемешалось в одно неразборчивое месиво, разлагающее и смердящее в какой-то половине, если не везде, головного мозга.       Особенно трогала Антона тема Бога и грехов. Он всю жизнь искренне старался соблюдать все заветы, дважды читал священные писания, внимательно слушал святых отцов и матушку, учился у старших, более опытных и знающих людей. И вложенные ими знания не сходились с тем, чем его частенько пытался напихать Арсений.       Нужно ли быть эгоистичным, любить только себя и ближнего, а чужаку уделять лишь скромное почтение?       Нужно ли закрыть глаза на завет не прелюбодействовать и отдаться собственным чувствам, как сделала, например, княгиня Елизавета Альбертовна?       Нужно ли не порицать ложь, а использовать её себе во благо, если она прямо не ранит других людей? Ведь так постоянно и делала Наташа.       Нужно ли жить не по Божьему закону, а по земному?       Нужно ли не заставлять себя воспитывать чувства к тому, кто тебе неприятен и сходиться только с теми, кто располагает к себе?       Нужно ли доверять каждому человеку, не считая заведомо, что он грешник, обманщик и обладает недобрыми намерениями?       Ведь так можно разочароваться во всём мире, во всей жизни. Какой тогда смысл жить, если это не противиться земным невзгодам? Какой смысл греха, если каким бы он ни был по сложности, его можно отмолить за день в любой самой обветшалой церквушке? Что правда, а что ложь?       В тот момент Антон ненавидел всей душой свою способность мыслить. Он бы с радостью поменялся тогда местом с идиотом, ведь люди обладающие таким душевным расстройством по-любому были счастливы в своём безумии. Он протёр глаза, вздохнул. Стал приводить себя в порядок. Одевался не быстро, также пребывая в сонливой задумчивости, хотя разум его был абсолютно очищен от утренней лени и заполнен, в отличие от ночного беспамятства. Посмотрел на часы и вышел из комнаты.       В это время имение только просыпалась. Усадьба делала это в последнюю очередь: только на первых этажах начинала работать Лизонька со своей помощницей, они делали господам завтрак, негромко переговариваясь о чём-то своём. В детстве Антону нравилось подслушивать их, но чаще он крепко спал вплотную до завтрака, а там его будили, он с трудом раскачивался, много зевал, вздыхал, хныкал, позволял себя одеть и недовольно лепеча под нос спускался в столовую в сопровождении какой-то нанятой мадам.       Теперь же спустился он самостоятельно, да так рано, что к нему сразу подбежала Лизонька уточнить, не случилось ли что. Она угостила его молоком и подала к столу. Минут через двадцать спустились и родители, сперва отец, затем с промежутком в пять минут матушка. Но к тому времени он уже поел и задерживаться не собирался.       Вместо собственной комнаты он отправился гулять близ лесочка, но в итоге зашёл в его глубь, прошёл до озера. Ему вспомнилась и рыбалка, и первый секс, начало их более тесных отношений. В груди затрепетало сердце. Он присел на мосток, свесил ноги в воду и посидел так довольно долгое время, подставляя задумчивое щурящееся личико солнечным лучам. Рядом ему не хватало животного, котёнка или собачки. И компании, на роль которой первостепенно возникал Арсений. Потом возникали и другие образы: и Наташенька, и Дима, и Виктор, и матушка, но они были потом. И с ними нельзя было делать то, что он делал с Арсением и говорить о том, о чём он говорил с ним. У них сложилось понимание и принятие такого значения, который редко можно встретить среди людей. По крайней мере, даже если в чём-то они были не согласны друг с другом, оба могли уступить, обдумать, вникнуть или остаться при своём и всё равно продолжить тёплое общение. Обычно раздоры приводили к окончанию диалога, могли в целом закончить общение на день или более долгий период, а Арсений, несмотря на резкость, умудрялся сохранять близкую с ним дистанцию и сводил все конфликты в нуль, пусть от них и мог остаться неприятный осадок.       В терзаниях Антону не нравилось. Он не привык решать свои проблемы самостоятельно, поэтому, устав сидеть на мостке, вернулся в дом и направился в кабинет к матери. Маргарита Николаевна сидела с книжкой в руках за столом, с увлечением пролистывая страницы. Выглядела она по-домашнему просто и по-графски великолепно. Волосы уложены в массивный пучок, заколотый крупной заколкой с драгоценными камнями, на шее и ушах украшения, на стройном теле лёгкое светло-голубое платье. Казалось, от своей матери она взяла буквально всё, включая внешность, но за исключением, пожалуй, самой личной и яркой вещи — характера. Женщинами они вышли совершенно разными. Антон присел перед ней на стул.       — Антошенька, ты вернулся! Подышал воздухом? Ты был так грузен утром, выглядишь получше. Спалось опять плохо?       — Сон сегодня, и правда, был неспокойным. Не волнуйся, маменька, ничего такого.       — Но как же мне не волноваться, дорогой мой?! Кошмары снились?       — Ничего подобного, просто часто просыпался среди ночи и рано подскочил сегодня утром.       — Какое-то беспокойство в твоём сердце, душенька? Случилось что, а ты мне и не говоришь.       — Мама́, я всё о том же, о чём и ты переживаешь. Можем поговорить с тобой откровенно на темы несколько постыдные? Я бы не пришёл к тебе, но они начинают меня съедать изнутри.       — Боже мой, дорогой! О чём ты говоришь?! Конечно, давай обсудим, — книга оказалась захлопнута и отложена. Маргарита Николаевна подалась к нему навстречу, локти уложила на стол, вытянула руки, а Антон пододвинул стул чуть ближе и взял её ответно за ладони. — Не беспокойся, сыночка, я твоя мать. Я всё пойму. Говори без утайки, как сердце повелит.       — Была ли ты счастлива с отцом? Хоть раз? Хотя бы в постели?       Матушка смутилась, нахмурилась, поджала губы и пальцы, ненароком крепче сжав его руки. Головой покачала.       — Говорить честно с тобой о подобном мне будет сложно, но я попытаюсь, если для тебя это пойдёт на пользу, дорогуша. Твой отец — человек весёлый, беззаботный, и, несмотря на все плохие качества, скорее хороший, чем плохой. Главное, что он деловой, и решает все наши вопросы. А хорошо налаженный быт — это уже счастье для любой хозяйки. Твой отец никогда мне не был ни хорошим другом, ни хорошим любовником. Я часто слышала от других омег, в тайне, разумеется, как они проводили свои течки или изменяли мужьям с… другими, у кого получше со страстью. Молодой женщине, да и любой, на самом-то деле, нужна страсть, заставляющая сердце гореть огнём и царапать изнутри живот когтями. Чтобы дух захватывало. Со временем это проходит, особенно, если по молодости ей удалось побывать в таком приключении, но по началу это единственное, на что смотришь. И тогда, к сожалению, можно наделать неверных дел. Обручиться с кем не нужно, опорочить себя и свою семью, стать предметом нелестных слухов, быть везде чужим, а для нас это самый большой удар. Это крестьянский ребёнок может нагрубить кому-нибудь и убежать, что с него взять? Про него и забудут, могут выпороть, но не более того. А с нас спрашивают. Мы задаём обществу тон, мы являемся его продолжением, и нужно этому соответствовать. Как я и говорила, сынок, молодость играет злую шутку. Матушка с папенькой выдали мне в мужья Андрея Андреевича, и с их стороны это был мне щедрый подарок. Такого кроткого мужа ещё поискать надо. Никогда не накричит на меня, руку не поднимет, в горе утешит, плохо, но как может. В семью всё несёт, в азартных играх и алкоголе умерен. Любой хозяйке такое в радость. Но если твой вопрос был связан с любовью… Андрей Андреевич на неё не претендует, да и я не позволю так легко мною командовать. Плохо у нас получается играть любовь с ним. И секс не только не спасает, а делает всё лишь хуже.       — Тебя он отвращает?       — Не прям чтобы, но… понимаешь, это личное, интимное. Отдаваться мужу, раскрываться, показывать себя обнажённой и беззащитной. У нас всегда оно как-то скомкано проходило.       — Но каково это в целом — спасть с альфой? Как ты знаешь, у меня есть выбор в этом плане. Не хотелось бы сделать его неправильно.       — Ты делай по сердцу, по душе — и точно выйдет правильно, дорогой. Каково делить постель с альфой? С Андреем Андреевичем мне постоянно думается о делах домашних, даже когда у нас доходит до этого дело. Не могу найти в этом ничего прекрасного, не понимаю того, что восхваляют другие омеги. Мне кажется, им больше нравится изменять, чем само покрытие.       — Неужели в этом нет совсем ничего приятного? — спросил Антон, прекрасно в тот момент помня о своих собственных ощущениях, сильно дурманящих голову и до, и после, и в процессе.       — Наверное, и есть. С любимым человеком всё в радость. С отцом твоим мне не нравится, а больше у меня ни с кем не было. Я — жена верная. Что бы у нас ни случалось, я всё равно считаю ужасным поступком изменить моему милому Андрей Андреевичу. За эту подлость и низость я не прощу себя до конца жизни, и даже на том свете буду горевать по содеянному. Ведь брак заключается на небесах, и мой уже заключён. Таково моё бремя.       — Но… маменька, не сочти за дерзость, я из искреннего любопытства, как у вас именно происходило это с отцом?       — Родной сын заставляет краснеть, о Господи, дожила! Меня радуют поднятые тобой темы, ты уже повзрослел, мой хороший, раньше ты и не смотрел в ту сторону. Не зря мы на это пошли. Скоро, и правда, переедешь от меня к любимому человек. Я буду очень скучать, не забывай обо мне. Я с радостью приму понянчить у себя и внуков, и внучек, сколько бы их ни было. Да, радует, но отвечать на твои вопросы мне всё равно сложно. Было у нас с Андрей Андреевичем всё сухо, тихо, в ночи. Здесь и не о чем рассказывать, Антош. Можешь лучше к бабушке съездить. Ты знаешь, она у нас с возрастом язык сдерживать перестала, её недуг какой одолел, всё глупости всякие говорит, ворчит на всех. Очень её саму тянет на откровенные разговоры. А я омега приличная, мне не о чем с ней говорить, когда она затрагивает такие темы. Но для тебя это может быть полезно. Она с дедом много прожила, опыт у неё большой сформировался. Как раз ты её не навещал давно.       Антон кивнул, поцеловал матушке руки, затем розовенькие щёки, лоб и вышел из кабинета. Идея ему показалась неплохой. Тем более, бабушка была более осведомлена особенностями его личной жизни и конкретными терзаниями. Да и ему по-прежнему хотелось выяснить, о чём они тогда разговаривали с Арсением.       В коридоре он столкнулся с отцом. Достопочтенный Андрей Андреевич привычно улыбался, не во всю улыбку, а коротко, от чего сразу располагал к себе любого человека. Некоторые могли счесть его за дурака, но часто он сам развеивал такое о себе мнение, когда начинал с такой же подкупающей обходительностью говорить на абсолютно любые темы, даже те, в которых он не разбирался. Животным по природе он был хитрым и прозорливым, с детства наученным всем человеческим слабостям и страстям, а по прошествии жизни эту людскую науку ему удалось постичь почти мастерски, и при этом он часто оставался в тени, не показывал своего большого ума, хотя доподлинно неизвестно, обладал ли он им вообще или был настолько искусным притворщиком. Он определённо был человеком второго плана, никогда никого не гневающим и сохраняющим со всеми исключительно превосходные отношения, пусть то был высокопоставленный чиновник, заблудившийся пёс, недоросль, старик предмогильного возраста или крестьянин, выпивший столько водки, что и на ногах держаться не мог. Потому его любили все, и даже жена, которая не любила его по-женски, любила по-человечески.       — Дорогой, ты от матушки? Как она себя чувствует? Как ты себя чувствуешь? — любезно осведомился Андрей Андреевич, останавливаясь.       — Да, она в своём кабинете, читает. На здоровье не жаловалась.       — Это пречудесное обстоятельство! В таком случае она может согласиться составить мне компанию в город. Как я слышал, наконец привезли то растение, которое она искала. Лично я язык ломаю, пока пытаюсь воспроизвести его название. Вот, послушай, — он уже потянулся к карману своей чистейшей выглаженной одежды, как Антон накрыл его руку своей и мягко ответил:       — Я верю тебе, папа́. Не утруждай себя.       — О, язык дипломатии и учёности. Как у тебя с французским? Помнится, тебе не удавалось раньше выучить ни одного стиха.       — Я могу читать, писать и разговаривать, но из стихотворений выучил лишь одно.       — И это тоже превосходно! Французский — язык культуры и аристократии, его используют повсеместно, дорогой! На всей Европе не сыскать того закоулка, где бы умный человек не понял французской речи! Если вдруг отправишься из России в другие страны, знай же, со своими навыками общения, мой дорогой, ты не пропадёшь, а значит и сердце матери будет биться спокойнее.       — Для меня её здоровье самое главное, — согласился Антон, кивая. Он было хотел уйти, но остановился.       Андрей Андреевич заметил заминку, а он уже понадеялся пойти дальше по своим делам, но лишь кротко улыбнулся и в продолжение диалога добавил:       — Это прелестно! Ты вырос замечательным сыном, она всю жизнь будет о тебе гордиться! Что у тебя, печали?       — А между вами с матушкой какие отношения? Одно лишь взаимное уважение?       — Маргарита Николаевна — чуткой души женщина с подвижным интеллектом. Её поистине нельзя не уважать!       — А любить?       Впрочем, сказав вопрос, Антон уже захотел вернуть его обратно. И начало беседы для обоих имело характер надобности, чтобы поддерживать видимость тёплых отношений отца с сыном хотя бы друг для друга, как они делали это для общества. Но по-настоящему говорить им было не о чем, и любая похвала отца проходила мимо сердца, не затрагивала ни малейшей струны души и никаким образом не влияла на сознание. Антон чтил отца по всем заветам Господни, но никогда не считал его близким для себя человеком, и теперь он стоял напряжённо, желая поскорее уйти.       Андрей Андреевич тоже чувствовал неловкость и старался от неё избавиться, по-своему он скорее ответил на вопрос и поспешил покинуть его.       — Любой человек достоин любви, мой дорогой! Абсолютно любой, и Маргарита Николаевна не исключение. Любовь к ближнему воспитывает в тебе самые светлые чувства. Не хочешь ли поехать с нами в город?       Антон с кивком стал уходить. На шаге третьем, обдумав, он чуть обернулся и сказал:       — К сожалению, не смогу. Матушка посоветовала навестить бабушку. Поеду сейчас к ней верхом.       — Это чудесно! Передавай Людмиле Васильевне моё пламенное приветствие, пожелай долгих лет жизни и прекрасного здоровья. Хорошей прогулке тебе, сынок. Будь осторожным на дороге.       — Благодарю, отец. Обязательно передам.