Пси?!.

      Лошадь из их конюшни не вызывала в Антоне такой теплоты, какую вызывал Дублон, просто появляясь на виду. Вроде, кобылицу звали Майей. Она была обычной лошадью крестьянской породы, достаточно крепкой, чтобы перевозить на своей спине тушу семидесяти-восьмидесяти килограмм, цвет у неё был блеклым, не совсем аристократическим, волосы не так пышны, и по характеру ей была присуща пугливость, из-за чего её неудобно было запрягать в упряжь. Она могла испугаться любого лишнего звука, от собак убегала только услышав их отдалённый грозный лай, пусть даже той лающей собачонкой был малютка шпиц.       Дорога в одиночестве не воспринималась Антоном так красиво, какой казалась в парном путешествии с Арсением. Тот словно приучал его к терпеливому молчанию, незаметно обучал видеть красоту в любой окружающей обстановке и подмечать неочевидные мелочи, различая не только светлую сторону, но и полную мрака, изъянов и настоящих уродств.       К сожалению, за последнее время Антон стал слишком часто размышлять на разные темы, думал практически не переставая, из-за чего у него разболелась голова и всякие прежние желания выцвели, оставив ленную бренность с непониманием своих дальнейших шагов. Возможно, подобное можно было отнести к взрослению, перерабатыванию нового опыта и наконец становлению его полноценной недурной личностью, однако самому ему казалось обратное. Будто он погрязал в бессмысленных вещах, тонул, опускаясь на дно, и вновь превращался в несмышлёного ребёнка, удивляющегося буквально со всего в этом огромном разнообразном мире.       Въехав в ворота, он быстро спрыгнул с лошади, отдал её старику, толком с ним не поздоровавшись, и с задумчивой быстротой пошёл искать бабулю. На веранде, где она очень любила проводить время, сладко спали только котята. Чёрно-белый, которому особенно нравилось лежать на коленях, и его сестрёнка или братик — полностью чёрный комочек. Погладив их и с минуту приласкав, насытившись их юным котячьим запахом, Антон направился в дом. Компаньонка бабули посоветовала посмотреть её в кабинете, там-то она и нашлась.       Людмила Васильевна как раз пролистывала книгу. Восседала она по привычке чинно, с прямой спиной и чуть склонённой головой. Несмотря на некоторые шероховатости характера, лишь сильнее проступившие от старости, по воспитанию она была самой настоящей леди, умела и разговор вести, и выглядеть подобающе, и при желании оставляла о себе только прекрасное впечатление. Стоило ей увидеть внука, с её морщинистых глаз исчезли очки. Она поправила платье на груди, поднялась и крепко его обняла. Антону нравилось с ней обниматься с самого детства. Она всегда была крупнее его, в отличие от матушки — вечно тонкой и хрупкой женщины. И теперь руки у неё были массивными, сжимали покровительственно, из-за чего ему сразу хотелось расслабиться, утонуть в ней, её заботе, ласке и замурчать от удовольствия. После объятий обычно шёл чай с вкусным печеньем и плиткой шоколада. Пахло от неё всегда своеобразно, но тепло, успокаивающе. Раньше Антона пронзал этот запах, по-своему влиял, а он затем спокойно отходил дальше куролесить, но теперь для него будто все запахи стали восприниматься сильнее, и её в том числе. В объятиях он подзадержался, просто чтобы круто вдохнуть его, раствориться в нём на несколько секунд, и только тогда ответно отпустил.       — Пришёл, посмотрите на него. Недавно ж виделись, уже так соскучился?       — Тогда я был не один, — не согласился Антон, садясь напротив её стола, бабуля же села за своё место.       — С мужем своим ты был, — кивнула Людмила Васильевна. — Неужели стесняешься ещё о чём-то при нём говорить? Это пустое, он мне показался человеком принимающим и внимательным.       — Бабуль, он ещё мне не муж.       — И как мне его называть? Ёбырем?       — Ба!       Возмущению Антона не было предела. Его бабушка использовала лексику рабочего человека, неприемлемую в высоких кругах, всё чаще и чаще, совсем теряя стыд. Нет, разумеется, матерные выражения даже он сам иногда использовал, когда то подходило и не было других ярких слов выразить весь свой спектр эмоций, но то было великой редкостью в сугубо близкой компании зачастую глубоко пьяных людей, в остальном же удел материться касался исключительно крестьянских рабочих, но никак не помещиков, это было попросту грубо и некультурно для воспитанного человека. Назвать таковой свою любимую бабулю Антон не решался даже в мыслях. Он обелял её в своих и чужих глазах преклонным возрастом и одичалостью, — в этом смысле он подразумевал преимущественно одиночный образ жизни и редкий выход в свет. Но куда хуже сквернословия было значение, которое оно несло. Это значение заставило его буквально моментом покраснеть и вспомнить некоторые подробности последнего его здесь пребывания.       — Что «ба»? Статус ваших отношений мне тогда точнее донеси.       — Он… Мы… Ты ведь… Ну называй его хотя бы любовником.       — Сильное заявление, молодой человек, — поставив на стол локти, сказала Людмила Васильевна и посмотрела на Антона по-взрослому, чуть прищурившись, цепко. Антону стало некомфортно, он съёжился, сгорбился и стёк по стулу вниз, далеко вытянув ноги, точно ребёнок, забывший о правилах приличия. — Если ты любишь человека, а он тебя, то это, ты прав, любовник. А если он тебя просто покрывает при любом удобном случае, то это ёбырь, дорогуша.       — Бабуль, — сквозь зубы проговорил Антон, косо на неё глядя. — Давай всё-таки остановимся на «любовнике», хорошо?       — Хорошо, внучонок, мне то что? Хоть семяпроизводителем его зови, хоть кобелём.       — Бабуляяя. Он — пси, а не псина.       — Пси — те ещё псины, — с фырком ответила Людмила Васильевна. — Пусть так. Что приехал? И почему такой серьёзный?       — Ты мне словно совсем не рада.       — Дорогуша, нечего капризничать. Ты этим мать свою тронуть можешь, но не меня. К делу уже переходи. Я-то тебе всегда рада, хоть живи здесь. Но разыгрывать спектакль не надо. По делу приехал, я же вижу. Так говори. Слушаю тебя внимательно, дорогой.       Антон понуро медленно оглядел кабинет. Ему нужно было сосредоточиться на окружающем, чтобы меньше волноваться внутренне. Взгляд его скользил повсюду, по обоям шоколадного цвета, крепкой мебели из тёмно-рыжего дерева, забитому разного рода книгами шкафу, он изучал комнату детально и ни на что не обращал толком внимания, кроме одной вещи, цеплявшей его раньше и сильно приковавшей внимание теперь. То был портрет дедушки. Недорисованный, как и у них в доме. Схематичный набросок мужчины лет шестидесяти, сухого, с острыми чертами лица, густыми бородой, бровями, проплешиной на голове. Глаза у него были блекло-зелёные, на общем фоне они могли легко затеряться, но под другим ракурсом выделялись так, как ни что другое. Однако всех набросанных черт было не достаточно, чтобы достоверно полно передать лицо настоящего некогда существовавшего человека.       — На самом деле, мне эта твоя вульгарность сейчас и нужна, бабуль. Я у матери спрашивал, каково ей с… отцом как с альфой. Но она сказала, что на эту тему лучше поговорить с тобой.       — Думаешь, что с омегой тебе понравится больше, чем с пси? Тогда ты дурак. У людей слишком много мозгов, чтобы получать удовольствие, и они не умеют их отключать, когда надо. С пси таких проблем нет, их феромоны вытравливают всякую гадость из головы. Ты уже немаленький, буду с тобой откровенной. Мы с Николаем Алексеевичем жили дурно. От меня это к матери твоей пошло. И за годы замужества, за всё разделённое с мужем в постели время, самыми приятными и счастливыми моментами в моей жизни был секс с пси.       Удивлению, а вскоре и возмущению Антона не было никакого предела. Он поражённо открыл рот и не сразу сказал:       — Бабуль, ты о чём? Дедушка ведь был альфой.       — Он был альфой, а я была с пси, — спокойно ответила Людмила Васильевна. — Ты ведь уже не маленький глупенький мальчик, всё должен понимать. Прекращай быть наивным. Мир не белый и пушистый, а люди не безгрешны. Да, я изменяла твоему деду, и эти встречи, наше общение, вязка, все те эмоции для меня были ярче и радостнее, чем даже рождение дочери.       — Ты ведь не серьёзно, бабуль? Как ты могла ему изменять?! Это ведь… нельзя так ведь. Бабуль, ты ведь шутишь, да? — Антон сидел растерянным, смотрел на бабушку, тщетно надеясь отыскать в ней намёк на ложь, но не находил его. Та была серьёзна, качнула головой и ясно подтвердила, что говорила правдиво. — Но… он ведь твой муж. Я ничего не понимаю. Нельзя ведь так делать, это неправильно, это ненормально, это подло, это ведь греховно!..       — Не тебе меня осуждать, — отрезала Людмила Васильевна. — Ты меня спросил, я тебе ответила. Я свою жизнь прожила сама, и я понимаю всё, что делала. И сделала бы это опять, вернись время обратно. И если мудрый Бог на Небесах есть, я обжалую свой приговор. При жизни Николай Алексеевича я много мучилась с ним, находила и собирала каждую свободную минуту, чтобы провести её с другим человеком. Он был пси. Я его любила и вожделела, и если бы могла, вышла бы за него замуж. Такая возможность мне даже представилась, когда твой дед помер. Я стала вдовой, а он всё ещё оставался свободным мужчиной. В возрасте, как и я, все мы не молодеем. Но он отказался. Он любил другую и через несколько месяцев всё же на ней женился. Мне было очень обидно, но… человеческое сердце — вещь непостоянная, прихотливая, неспокойная. Арсений тебя добивается, мой мальчик, и делает это очень деликатно. Я ему уже говорила, и скажу тебе — это неправильно. Ему нужно тебя по-нормальному завоевать, а то года так телиться будете. Он может так сделать. Боится, видимо, спугнуть тебя. А я считаю лишнее. Ты будешь круглым дураком, если упустишь такого мужчину. И тем более не смотри на омег. Быть альфой — обязывает знать много дурных вещей и заниматься нудными делами. Пусть дома строят и бумажки перебирают они, омеге нечего таким заниматься. И тебе не следует выбирать такую серую скучную жизнь.       — Бабуль, я… я честно тебя слушаю, но… Но я не понимаю, у меня в голове не укладывается. Как ты могла изменять ему? Дедушке? При живом нём? Неужели тебе не было стыдно? Неужели ты не понимаешь, как это…       — Как это что? Ты такая дурёха у меня наивная. Боже, каким тебя Маргарита вырастила. Не говори мне про грех, я свои грехи знаю сама. Следи за собой лучше.       Пока Антон сидел с ошарашенным лицом, то открывая рот, то плотно поджимая губы, Людмила Васильевна достала из ящика стола книжку. У неё не было слов на обложке, в толщине размер был не больше двух пальцев, если смотреть по меньшей стороне. Она пролистала её, оставила на середине и положила перед Антоном.       — Можешь прочесть, если интересно. На старости лет мне скрывать уже нечего, только бы вас не опорочить. А тебе хочу глаза открыть, а то по молодости упустишь радость, потом всю жизнь страдать будешь. Ты читай, читай, не стесняйся.       Антон с сомнением взял книгу и обнаружил, что это вовсе и не книга, а личный дневник, написанный от руки. Он проверил остальные страницы, помимо размашистых трудно читаемых букв порой встречались кривые рисунки, изображающие непонятно что, а на одной он заметил кровавое изображение анатомического сердца и, ужаснувшись, скорее вернулся к тому, что открыли специально для него.       «Николай Алексеевич собирается уезжать. Ну и пусть. Пусть проваливает поскорее. Что-то по работе у него. У альфы нет другой заботы, у них мозги этими деньгами, счетами да тяжбами забиты. Тьфу ты. С утра нервный. Как всегда резкий и чёрствый. Неправильно я выгляжу. Себя он видел? Чучело небритое, как только смеет лезть ко мне целоваться. Поздно поднялась я сегодня. За домом слежу недостаточно. Есть люди, которым всегда всё недостаточно. Но в нём говорит недостаток любви. Когда живёшь с нелюбимым, то недостаткам нет конца и края, а в любимом их не замечаешь. Счастливые же люди эти влюблённые! Побил утром за легкомысленность. Я собачка ему? Он хочет усмирить меня? Показать себя мужчиной? Вижу только тошнотворного глупца! Ха-ха-ха! Была мысль у меня проснуться ночью и облить его молоком прокисшим. Детская забава, разумеется, но сколько радости приносит одна мысль о подобном! Только представлю его худое вытянутое лицо, абсолютно белое от злости и… молока! Ну смех же! И пусть эта кислятина к нему пристанет. Мне говорил учитель по математике, что минус на минус даёт плюс. Можно будет проверить, вытравится ли из него эта скверна. Впрочем, нет мне до него дела. Не собираюсь скулить у него в ногах. Для этого у меня есть другой человек. Знаю, муж моими записями не интересуется. Думает, наверное, что я и писать-то не умею. Что ж, пусть так дальше и думает. И уезжает поскорее. Не терпится встретиться с Мишей. Нужно только Маргариту куда-то пристроить. Малышка за мной хвостом ходить хочет. Я её с нянями, а она ко мне всё рвётся. Чудесный ребёнок, жаль только, что от НЕГО. Ну и пусть, пусть её и воспитывает, раз так. Если бы разводилась, оставила бы её с ним. Посмотрим, как он один справится с её воспитанием. Но развод — такая роскошь для меня. Не заслужила я подобного счастья. Муж у меня верный, вероятно. Его проблемы, конечно, но и на развод не подашь. А жаль, такая возможность открылась. Но не положено. Всем честь посрамлю, а малышка не виновата. Во всём всегда виноваты взрослые. Из-за неё я теперь такая неподвижная. Кстати, заказала портрет Николая Алексеевича. Он давно просил меня о подобном. Пожалуйте. Попросила художника не дорисовывать его. Он сделал набросок. Мне этого хватит. Деньги что ли ещё тратить на сохранение о нём памяти? Человек он достойный, но не достойный вечной памяти. Смотрю на него и вижу только то, что хочу. Вот он готовый, лежит сейчас передо мной. Я смотрю и вижу, какой у меня хороший муж. Когда не вглядываешься в человека видишь одни его достоинства, а затем, приглядевшись, никак не избавишься от недостатков. Надеюсь на старости лет забыть все недостатки. Женщины живут дольше. Надеюсь, он обрадует меня своей ранней смертью и даст пожить спокойно, а пока пусть содержит дочь. Сам же её хотел. Он иногда улыбается, когда с нею возится. Но этого так мало. Интересно, когда она вырастет, вспомнит ли вообще о том, что её отец умеет улыбаться? Или будет помнить только его грозный лающий тон, велящий идти в кровать и заниматься языками? А сам-то едва на французском говорит…»       Дальше читать он не стал, отложил обратно, хотя расписанных страниц было достаточно. Антон читал и не мог увидеть в этих записях свою родную бабушку. Это словно писал другой человек. Какая-то мелочная, озлобленная на мир девушка, подверженная низменным желаниям. Он не такой помнил и знал свою бабулю. Сколько желчи, сколько резкости, сколько пренебрежения на него излилось всего от описания одного её короткого дня.       — Бабуль…       — Пойми меня. Лет мне тогда и тридцати не было, ненамного старше тебя. Молодая ещё, горячая. Красивая, желанная, стремящаяся жить. И характер у меня с детства самого был непростой, задиристый. Братьев своих задирала, светлая им память. И тут меня, чтобы воспитать и проучить, отец выдаёт за сухого человека, уже в возрасте, прошедшего войну. Он относился ко мне, как к ребёнку, пожалуй, всю свою жизнь. Уважал по-своему, а я его. Не смотри на то, что там написано. Я выросла, постарела. Мир стала видеть по-другому. Мы никогда с ним не любили друг друга, и жили очень сложно. Он и об изменах моих узнал потом, принял их достойно. И дочку любил безмерно. В нём достаточно хороших сторон, если верно посмотреть. Я не буду обременять тебя деталями, не желаю внушить тебе к нему отвращение и обелить себя. Нет, сама достаточно дел делала. Ты сейчас меня как старую женщину послушай, которая своих шишек набила достаточно. Послушай, Антон. Я точно узнала и прочувствовала, что из пси пылкие и верные любовники. Это правда. Но не всё так просто. Про их характер ты и так наслышан. Про Арсения я достоверно знаю, что он и стрелялся не раз, и спал с кем не следовало, и оскорблял людей чином вышего своего собственного. Чрезмерно пылкий, что для него же самого и худо. В этой жизни за всё надо платить. Пси — агрессивные и эмоциональные. Они всю жизнь живут не по чистому разуму, а по голым инстинктам. Короче говоря, умирают из-за этого рано, наживая себе врагов по всему свету. И ты либо принимаешь их буйство, либо нет. Не думаю, что Арсений рассказывал тебе о себе компрометирующие вещи, из-за которых ты поменяешь к нему отношение, но они есть. И именно поэтому он даёт столько времени тебе привыкнуть. А я скажу тебе прямо. В лоб. Он будет тебя любить. Тебя одного всю твою жизнь, и в этом смысле ты станешь самым счастливым человеком на свете. Но ты, наверное, и сам замечал, в каком состоянии у него руки. Их сложно не заметить. В нашем свете любят смотреть на внешний вид, а руки одна из самых ярких наших частей тела. Они разбиты. Потому что у всех пси проблемы с контролем гнева. Есть те, которые орут. Орут, матерятся, говорят такие вещи, за которые себя потом застрелить хотят или повеситься где-нибудь. Преимущественно. Они могут больно обидеть даже самого близкого, не со зла. Невыносимые крикливые люди, с ними никто не желает общаться. Часто те и до тридцати не доживают. Либо убивают их, либо они себя. А есть те, которые сдерживают крик в себе, и вместо них говорит тело. Они бьют всё, что попадается под руку. В том числе близкого. У всех пси проблемы с контролем. У всех. А я была знакома не с одним, и не с двумя пси, мне они всегда были интересны, и говорю я тебе авторитетно. Исключений нет. Злость, ещё возбуждение во время гона застилают им глаза. И к этому нужно привыкнуть. С этим нужно смириться. Научиться усмирять его, оберегать от лишних эмоций. Продлить ему жизнь, приняв на себя этот мощный удар.       — То есть ты хочешь сказать, что он будет меня бить… и я должен это принимать?       — Мужем он будет тебе хорошим. Умный, хозяйственный, деловой, с большими амбициями и очень семейный. Сплошные хорошие черты. Да, тебе нужно будет это принимать. Он тебя пробудил. Открыл наконец твою сексуальность. Ты с ним расцветаешь, я видела это. Ты ко мне приехал с ним когда, то только подошёл, а мне уже прекрасно видно, как ты весь сияешь от того, что он с тобой рядом. Наташка твоя, остальные, про кого там твоя мать рассказывала, ничего они не сделали, никак твоё сердце на них не отреагировало.       — Наташа — чудесная девушка, и…       — Мне не важно, какая она девушка. Рада за неё. Ты хочешь знать про Арсения. Я тебе про него и говорю. Маргарита воспитала тебя кротким мальчиком. Такой ему и нужен, чтобы приспособился к его характеру и был с ним рядом. Я понимаю, прекрасно понимаю почему он так осторожничает. Не хочет рыбку упустить. А ты не отпускай. Повёлся, так ведись до конца. И твоя слепая вера, я считаю, только в плюс ваших отношений. Пойми, Арсений не выбирал кем родиться, он заложник своего тела. Мученик. И очень благородно разделить с ним эту сложную ношу.       Ближе к концу Людмила Васильевна начала лукавить, однако лицо её не поменялось и голос не дрогнул, она умела искусно манипулировать по необходимости и не стеснялась прибегать к этому своему умению. Упоминание Божественного промысла горячо отозвались в сердце Антона. Неприученный к обману и утаиванию, он и подумать не мог, что хотя бы одно слово бабушки было неправдивым, наоборот, он принимал их как святую истину, какими были для него и Божьи заветы.       — Я понимаю о чём ты говоришь. Он заложник своего типа, а ты заложница обстоятельств, — бабушка приподняла брови, но перебивать и в целом как-либо отрицать не стала, промолчала, выслушала дальше. — Если мы любим друг друга, то я должен пойти на то, что мне может не понравиться, во благо наших отношений. Других нужно делать счастливее. Всегда надо отдавать, а не принимать и только пользоваться. А мне хочется сделать Арсения счастливым. Но… я не заложник ни обстоятельств, ни своего типа, и могу выбрать ту же самую Наташу. Я ей очень нравлюсь, как мне кажется.       — Душенька, ты у меня мальчик очаровательный. Ты точно будешь нравиться девушкам. Но молодые ещё до конца не поймут за своими чувствами, какой муж им нужен. Поэтому родители за них и решают, они это лучше знают.       — Но решают, видимо, плохо, раз и ты, и мама всю жизнь живёте с нелюбимыми!       — И где же твоё почтение к старшим? — осведомилась чуть холодно бабушка.       Антон пристыженно опустил голову.       — Я просто… не всё понимаю.       — Со временем, с опытом поймёшь. Внучок, я буду с тобой откровенна. Маргарита сделала из тебя скорее омегу, чем альфу. Ей ещё не поздно отправить тебя проходить службу в какую-нибудь воинскую часть. Война из любого сделает мужчину, даже из омеги, если дать ей в руки оружие и научить им пользоваться, а научить можно. Но ты ведь этого не хочешь. Ты очередной её тепличный цветок. Она тебя не отпустит туда, куда родители вынуждены отправлять своих альфа сыновей. Этим она, может и не нарочно, руководствовалась. И отец твой, человек неглупый, попрошу заметить, довольно хитрый, выбрал свести тебя с семьёй, где поголовье альф во многом больше, чем омег. Всё ещё не понимаешь? Давай представим, положим, лет через триста, вдруг стало так, что альфы — не альфы. Они стали хилыми, очень кроткими, сидят дома, не знаю, чем занимаются. В игрушки играют, книжки читают, посуду моют. А омеги вместо них и в политике, и в тяжёлой работе, и семью содержат одни они.       — Что за глупость ты несёшь, бабуль? — простонал Антон. — Не бывать такому никогда! Ты в одиночестве начинаешь хилеть рассудком. Может, и измену ты придумала?       — Да, я безумная старая бабка, — саркастично проговорила Людмила Васильевна. — Я не говорю тебе, что так будет, просто представь.       — Но это бред! Что омегам делать в политике? У нас была королева в виде регента, но это исключительные случаи. Омега не может управлять страной и ей нечего туда лезть. Только если потрепаться немного, но и для этого лучше выбрать другие темы. И тем более им вредно много работать, им следует ребёнка растить.       — А ты планируешь работать?       — Что? — Антон настолько удивился, что первую минуту и слова выговорить не мог, смотрел на неё странно, круглыми глаза с ровной полосой вместо губ. — Работать?.. Но альфе ведь… Арсений не состоит на службе.       — Состоит, и если потребуется, его призовут. Другое дело, что деньги он получает от махинаций с ними. Но насколько мне известно, он собирается пустить деньги в идею, управлять собственным делом и передать его потом своим детям, если они будут. Пока он занимается тратой заработанного, обустраивает усадьбу и всё в таком духе, на что тоже надо немало сил и времени потратить. А что планируешь ты?       Нахмуренный Антон опять помолчал перед осторожным ответом.       — Я ещё не думал об этом. Он старше меня, и будь я в его возрасте, наверное, имел бы более чёткое представление об этом.       — Он имел его всегда. Хватка у твоего Арсения деловая, я это тебе сразу сказала. Он не на родительские деньги приобрёл имение и строится теперь, скажу тебе откровенно.       — Откуда ты всё это про него знаешь?! — возмутился Антон.       — Потому что пока ты с ним о любви и сексе думаешь, я интересуюсь полезными вещами, — твёрдо ответила Людмила Васильевна, закрыв все намёки на последующие недовольства. — Арсению не чужда работа, в том числе сложная, он понимает как содержать семью и управлять бюджетом, а ты — нет. И подумай хорошенько, мой изнеженный внучок, прежде чем вступать в роль альфы: от них во все века требовалось обеспечить омегу, невзирая на собственные потребности и нужды. Потому что семья первостепенна. Вся радость и праздность жизни ложилась на плечи омеги.       — Поэтому твои слова про то, что альфа станет омегой, а омега — альфой, звучат как полная глупость.       — Ты мне поязви тут. В глупостях он разбираться начал.       — Но право. Скажи ещё, что Бога нет.       — А кто создал Бога? И одного ли? Двух? Трёх? Ты знаешь, что религия у различных народов тоже отличается, дорогой?       — Так! — Антон вскочил со стула. — Прекрати! Бабуль, ты!.. Ты бредишь! Ну что за ересь?! Спасибо тебе за советы, я, правда, кажется стал что-то больше понимать, но я не хочу от тебя узнать, что Бога нет, как мне тогда жить вообще будет?! Не живут же все люди с верой в сказку, как в нечто реальное?! Не могут же все ошибаться!       — Я и не отрицаю существование высших сил. Об Арсении, его характере, вот ходят исключительно плохие слухи, тебе ли не знать. И что, они правдивы? Но все говорят о нём именно так.       — В них есть определённая доля правды. Как, оказывается, и в сплетнях про тебя. Я всей душой отвергал их, но… Прости, бабуль, мне нужно переварить нашу беседу.       — Иди уже, правильный ты мой.       Антон вылетел из кабинета сразу же, как получил на то разрешение, и не сбавляя быстрого шага спустился вниз, не помня себя добрался до конюшни, снарядил быстро Майю и отправился домой. На полпути седло стало соскальзывать, он слишком плохо закрепил его. К травме это не привело. Он слез, спокойно закрепил амуницию как того требуют правила, и тогда вдруг выдохнул. Посмотрел на светлое небо. Вокруг был лес, тишина и покой. Но в голове его творился хаос, мысли кричали друг на друга, заставляя только больше нервничать. Он прилёг лбом, склонившись, на крепкую лошадиную шею, попытался очистить голову. Прислушивался к окружающей среде, стал слышать пение птиц, шелест листьев, ещё какие-то едва различимые звуки. И постепенно расслаблялся.       — Она сошла с ума, — сказал Антон, пригладив волосы и одежду. — Иначе отчего у взрослого человека могут появиться столь глупые мысли? Но в общем она права. На Арсения можно положиться, а выпутаться из-под материнского крыла мне будет сложно. Мои знания слишком поверхностны и уже забыты. Боюсь, я стану плохим мужем для любой женщины, только если она не станет мной помыкать, как делает… я не хочу превращаться в отца. Нет, не хочу.       Майя не обращала на его бормотания никакого внимания. Как любая порядочная лошадь она отошла покушать зелени. Срывала листья с ближайших веток, а на стоящего рядом человека только поглядывала с опаской. Не нравились ей разговоры. Антон запрыгнул в седло и галопом помчался в отцовское имение, которое всю жизнь считал своим и матушкиным.