Пси?!.

      Юный неискушённый разум Антона не мог с точностью распознать, что взрослый человек им манипулировал и говорил исключительно те вещи, которые ему были выгодны. Он всегда любил и уважал свою бабушку, поэтому не мог пойти против её слова и не мог ей не верить: женщиной, несмотря на некоторые странности, он считал её мудрой. Поэтому все советы её запали ему глубоко в сердце и отложились в голове, в том числе плотнее уложилось понимание, что любой человек может быть грешен. Он по-прежнему считал, что грешить нельзя совершенно, и просто так, придя в церковь, всё не отмолить, однако он слабо научился понимать, что не нужно до конца верить в чужую праведность, ведь человеческая душа — потёмки, и даже близкий человек мог оказаться не тем, кем ты его всегда считал.       Конечно, полной картины мира у него упорно не хотело складываться. Да и могла бы она сложиться, если подход его к знаниям был куцым, принимающим только мнения нескольких близких лиц и совершенно отвергающий мнения и знания посторонних людей, будь тем умником античный философ, сэр Ньютон или Дарвин. Он чувствовал нутром подвох и недоговорки, знал наверняка, что не такая светлая и праздная жизнь у омег, и такой она была во все времена, но то, как это преподнесла ему бабушка, тоже в нём упрочилось, и он для себя вывел без сомнений — быть омегой проще и приятнее. И с какой-то стороны свои изначальные рассуждения он закрыл, ведь ему как раз было страшно не попробовать другую часть своей сущности, но раз в ней не было ничего привлекательного (а подобного вкусить ему никто не советовал), то и пробовать её не требовалось.       Поток мыслей ослаб, хоть какая-то определённость создала под ногами опору, по которой Антон, почти научившись без красноты врать матери в глаза, отправился в имение Арсения. С трудом он повелел дворовому кучеру возвращаться обратно, а когда тот уехал, нанял другого извозчика и отправился по известному адресу, только вышел пораньше, и остаток пути прошёл по густо растущему там лесу. Ему нравилось, что здешние земли окружались лесами, а не полями. Виды от этого только выигрывали, практическая польза была — можно с глаз затеряться, воздухом зелёным подышать, срубить себе дерево — и для стройки, и для топки хорошо, — и охоту устроить, а недалеко протекала речушка — совсем раздолье, и порыбачить можно было, и искупаться. Не рассматривал он, правда, что леса не приносят такого урожая, какой приносят возделанные поля, но ему и дела до того никогда не было — завтрак всегда ко времени на столе, как и другие приёмы пищи, значит и знать об этом больше не следует, оно само по себе как-то образуется и без его непосредственного вмешательства. К тому же имение, в котором он с самого детства жил, не имело рядом больших полей и людских помещений, они располагались дальше. Маргарита Николаевна очень не любила лишний шум, поэтому все хозяйственные вещи велись в другом, заброшенном имении, откуда им и пищу привозили, и деньги, куда часто катался Андрей Андреевич, навестить и проверить, насколько успешно идут дела и не обманывает ли их староста — частое событие у всех благородных и не совсем господ.       Ещё издали Антон услышал собачий лай и ругань мужиков, которым Арсений, тоже не на низких тонах, пытался объяснить, как нужно ставить доски, чтобы лучше держалось. Какой-то мужик с ним спорил, говорил, что барин не прав, и так конструкция станет хуже и сложнее, дольше её делать придётся. Движимый любопытством Антон тихо подошёл к самым воротам, вытянулся и прислушался. Над ним он искоса видел, стоящих слева от усадьбы мужиков, их было где-то шесть. Среди них был и бодро размахивающий руками хозяин дома. Вполне возможно, что гость пришёл не вовремя, они не сговаривались о сегодняшней встрече, однако Арсений предупреждал его, что будет ближайшие дни в своём имении наводить порядок, что могло значить в том числе и приглашение к себе.       Обдумать свою здесь уместность он не успел: собачий лай усилился, и сначала Зая, затем Арчи громче подняли голос, побежали к воротам, а за ними, тихо потявкивая, это сделала и Жужжа. Споры моментом утихли. Не сходя с места Арсений хмуро посмотрел на своих питомцев, увидел немного торчащей головы Антона, тогда расслабился, махнул своим, коротко что-то сказав, и пошёл его встречать.       — Доброго дня, — поцеловав ладонь, сказал он, приглашая зайти. — Не ждал тебя сегодня, но как и всегда рад тебя видеть. Ты по делу или просто погостить?       — С тобой просто погостить никогда не выходит. Мы постоянно куда-то выбираемся или закрываемся в спальне. Я надеюсь, что люд то время меня не слышит.       — Дорогой мой, поменьше пренебрежения к крестьянскому человеку, — не в самой своей строгой, но весьма твёрдой манере попросил Арсений, придерживая ему дверь. — То, что вы из разных сословий, не даёт тебе права над ними потешаться. Благородный человек и с королём, и с простолюдином должен вести себя одинаково сдержанно и вольно. К тому же презрение противоречит заповедям Господним, разве нет?       — У меня такое ощущение, что вы с бабушкой сговорились понукать меня верой, хотя верит каждый. В нашем обществе еретиков не водится.       — Отнюдь, если людей много, то найти можно даже еретика. И мы не понукаем тебя верой. Для тебя Бог и его заветы очень важны, мы просто помогаем тебе не сбиваться с пути Господня.       — Но при этом из-за тебя я вступаю в плотские отношения без брака, а моя бабушка изменяла мужу, — недовольно отозвался Антон, садясь за стол.       Арсений покачал головой и поставил для них кипяток на чай. Вернулся с угощениями: баранками да конфетами. Возле него крутились собаки, расступаясь, чтобы не попадать под ноги, сближаясь обратно, бодаясь круглыми спинами и вытянутыми мордами. Сладости гостю оказались по душе, он с удовольствием поглощал одну за другой.       — Как понимаю, вы с ней недавно разговаривали.       — Да, вчера буквально. И могу сказать, что скоро в одиночестве она заработает крепкое душевное расстройство.       — Ты глуп, — просто ответил на то Арсений, а на возмущения предостерегающе выставил ладонь, без слов запрещая говорить. — Твоя бабушка в своём уме, она с радостью пользуется благами старости, когда можно нести околесицу, и один человек её поймёт, а другой просто посчитает вышедшей из ума женщиной и скинет всё на старость. К тому же Людмила Васильевна не одна живёт, здесь ты совершенно не прав. С ней её верная компаньонка, они вместе долгие годы, она помогала растить в том числе и твою матушку. Помимо неё есть ещё другие дворовые, например, повариха или тот старичок, провожающий нас от ворот и распоряжающийся лошадьми. Лично мне её хозяйство ближе. Я специально купил имение подальше от пашен, деревень и в достаточном отдалении от города. Да, это менее выгодно, дольше добираться, но это моя земля, к которой не имеют и никогда не имели отношения души. С другой стороны моё уединение отец очень хочет использовать мне во благо, чтобы я продолжил, как дед, заниматься псарней и увеличил поголовье борзых хотя бы до сотни. Звучит хорошо и выгодно, но слишком я не люблю обезличенное количество, принимаю его только на мануфактурах. Да и охоты не такой большой любитель. Мирное сидение у реки — удел крестьянского человека — мне импонирует куда больше.       — Ты в целом странен, — сказал нахмуренным Антон, прожевав баранку. — Отпустил все души, перемещаешься самостоятельно, занимаешься теми делами, которыми не должен заниматься человек твоего сословия.       — Ты крайне мало знаешь о политике, мой дорогой, — разливая приготовившийся чай, сказал Арсений и сел затем напротив него. — Тебя устраивает всё в том, как ты живёшь, и любая несправедливость для тебя объясняется законом государственным и божьим. Но вольность высшего сословия и невольность низшего ничего не имеет общего ни с Божьим законом, ни с пониманием человеческих чувств и потребностей. Разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями. Так говорит Герцен. Прекрасный публицист, наш с тобой современник.       — И ты с ним согласен? Но, Арсений, ты отвергаешь свой титул.       — Ничего я не отвергаю. Толстой — именитый уже писатель, тебе, наверняка, знакомый — работает в поле вместе с другими мужиками, потому что он такой же мужик, как и они, и обществу образованных и состоятельных он предпочитает их, несмотря на свой графский титул. Антош, есть вещи, которые ты ещё не понимаешь в силу своего возраста и маленького кругозора. Возможно, так оно и лучше, но не следует разбрасываться громкими диагнозами о людях, мыслящих не так, как ты. У них есть на то своё право. Крестьяне у меня на землях были и остались в оброке, они честно занимаются ремёслами, какие-то пашут землю, торгуют, возят таких как ты господ. Я не держу их насильно на своих полях, от голода и изнеможения они не мрут, и отношения у меня с ними ро́вные, скорее деловые, не как барина со своим людом.       — У нас, наверное, есть люди. Я понятия не имею, как идут дела во втором имении отца.       — Они идут неплохо.       — Откуда ты знаешь?       — Умею задавать правильные вопросы. Мы с твоим отцом неоднократно общались и затрагивали в том числе и хозяйство.       Антон с такого ответа натурально обиделся. Ему точно в немой укор ставили собственную неосведомлённость, а он и не думал никогда помогать отцу в делах, и матушка про это словом никогда не проговаривалась и уж тем более не ожидала от него знаний сельского хозяйства, управления имениями, крестьянами и семейным бюджетом, их разговор чаще склонялся к тому, как бы его потратить, а не приумножить.       Беседу на том завершили, поели немного молча. Собаки разбежаться успели, им не нравился уличный шум, так что они пошли сторожить работающих мужиков. Молчание из неуютного постепенно переходило в обычное, и когда обида стала сходить вниз, и вместо неё появлялось осторожное понимание и примирение, Арсений поднялся, подошёл к Антону и, прижав его к груди, поцеловал в макушку. Антон мигом сломался, вытянул руки, обнял его в ответ, крепко прижался сам, носом с блаженством втягивая многогранный запах леса. Его погладили по голове, и вся обида схлынула до нуля.       — Не хочешь сыграть для меня? На днях мне наконец доставили фортепиано. Буду очень рад услышать твою на нём игру. Я сам ещё не садился, да и не умею толком играть. Так, клавиши перебирать, что, безусловно, моё громадное упущение.       — Конечно, пойдём сыграю. Оно, получается, совсем новое? Только сделанное?       — Можно и так сказать, — со смешком ответил Арсений и прошёл за ним в просторную гостиную, где устроился на широком диване вместе с английской книгой в руках. В процессе чтения он иногда прикрывал глаза, вслушиваясь в разлившуюся сладкую или, наоборот, грозную мелодию.       Настроение у играющего было скорее добрым, поэтому и музыка повторяла за ним, то задорно скакала по комнате, то тягуче проплывала в танце по коврам. Занимались они, может, около минут сорока или немногим больше, и сидели бы так дальше, но вдруг с улицы послышался чрезмерно громкий звук не то удара, не то падения, а за ним вскрик, лай и скулёж. Перепугавшись, Антон перестал играть и посмотрел в сторону, откуда доносился шум. К сожалению, из дома было толком ничего не видно. Он переглянулся с Арсением, а потом пошёл за ним, перенимая быстроту его шага, но не его напряжённую серьёзность.       Только уже на улице он по-настоящему глубоко испугался, когда увидел рухнувшую постройку беседки и заваленную под балками и другой строительной приблудой Жужжу. Собака продолжала скулить, безостановочно пытаясь выбраться, но у неё зажалась и, вероятно, повредилась лапка, из-за чего все попытки оканчивались провалом. Арсений сбросил верхнюю тяжёлую балку, словно она ничего не весила, в сторону, остальные сдвинулись по инерции сами, позволив Жужже выбраться и убежать.       — Что здесь произошло?! — закричал Арсений, как сделал бы любой взбешённый человек.       От его грозного тона Антон поёжился, он стоял позади, видел лица таких же перепуганных мужиков. Услышав недобрый крик, собаки разбежались в разные стороны, вместе с ними хромающая на переднюю лапку Жужжа. Пока мужики не то молчали, не то перебивали друг друга в надежде оправдаться, Арсений старался подозвать к себе раненую, но от него исходил очень тяжёлый феромон, заставляющий буквально всех окружающих опасаться, особенно чувствительных к тому зверей, и голос его ненатурально старающийся смягчиться, которым он звал, никак не позволяли испуганной собаке решиться подойти к хозяину. Прорычав, Арсений ударил кулаком в оставшуюся стоять вертикально палку, одну из немногих не упавших. Та затрещала, надломилась да упала, сложившись вдвое. За ней посыпались немногочисленные верхние.       Не вспомнить наставления бабушки Антон тогда не смог, они чётко прострелили ему висок и помогли дёрнуться, выбежать из оцепенения и осторожно подойти ко всё ещё буйствующему Арсению, чтобы положить ему на плечо ладонь. Когда тот резко повернулся, Антон громко сглотнул. Видеть дикие глаза вблизи и чувствовать этот аромат было для него тем ещё испытанием, особенно после недавнего умиротворения в гостиной, но он пересилил себя и негромко сказал:       — Ты только пугаешь собаку. Успокойся, пожалуйста. Давай я её выловлю.       — Ей нужно осмотреть лапу и обвязать её, если там кровь.       — И водой промочить, — согласился Антон. — Знаю. Я не такой глупый, у нас была собака, и матушка очень тревожилась за её здоровье. Скажи, где у тебя лежат бинты, а ты лучше пойди успокойся в дом. Арс, пожалуйста, твоя рука тоже…       Арсений не дослушав обернулся и пошёл в дом. Мужики разом выдохнули. Лица у них так и пребывали застывшими, глаза были опущены, а головные уборы сухими руками прижимались к груди. Они с благодарностью кивнули Антону и стали осторожно разгребать упавшее да сломанное. Сам же Антон на пороге дома уже увидел оставленную лохань с водным раствором и бинтом. Из кухни донёсся громкий звук, похожий на треск. Тогда было не до него.       Жужжа пряталась возле конюшни: зажалась между ней и забором. На приближение Антона она коротко проскулила, прижалсь к земле и стала пятиться, прижимая переднюю лапку к телу. Было видно, что ей больно и боязно. Кусаться она не стала, но сначала извернулась и попыталась убежать. Антон опрометчиво напрыгнул на неё, прижал к себе, под нос шепча успокаивающие словечки, которые вскоре на неё повлияли. Полностью расслабиться ей не удалось, зато изворачиваться и стараться убегать Жужжа перестала, на его счастье слишком кротким созданием выросла. Антон присел на землю рядом с ней, не побоявшись испачкать костюма, аккуратно взял её тонкую лапку и увидел среди шерсти кровавые пятна. На самом деле поранилась, да ещё и кость могла повредить, с чем бы он точно помочь не мог. Ранка получилась не такой глубокой, как могла, но и совсем без неё не вышло. Антон всё утешал пострадавшую, далеко её от себя не отпускал, смачивал ранку водой. Бедняшка в ответ поскуливала и порыкивала, скалилась, мордой вертела, но всё же не кусала, потому что была воспитанной девочкой.       — Пойдём покормлю тебя. Пойдём, Жужжа, хорошенькая ты моя. Самая сильная и храбрая девочка на свете, да?       Жужжа послушно последовала за ним, повиливая опущенным к земле хвостом, всё прихрамывала, вертелась, по началу повязку хотела содрать, но на осаждающий полукрик прекратила, примерно пошкандыбала дальше. Антон прошёл на кухню, чтобы найти для неё чего-нибудь вкусненького, утихомирить тем самым её переживания, но внезапно для себя нашёл усеянный осколками от тарелок пол. Их разбитых было штук пять на беглый подсчёт, а выглядело так, словно весь сервис вдруг решил прекратить своё существование. Возле тумбы, опираясь на неё двумя руками, стоял сгорбленный Арсений и глубоко, явно нарочно, приводя себя тем самым в чувства, дышал.       — Всё в порядке, ранка неглубокая. Заноз не осталось. Может, есть ей что вкусное дать?       — Кажется, в той корзине есть кости, — блекло ответил Арсений, головой едва качнув в нужную сторону.       Антон проверил стоявшие у стены корзинки, и в одной из них нашёл части распотрошённого зверя, похожего на зайца. Он дал ей хрящи, которые она голодно проглотила, толком не расколов их, и самую крупную кость. Жужжа выцепила её с радостью и убежала в уголок с ней расправляться, пока не подоспели её конкуренты. Арсений смахнул одну из разбитых тарелок с тумбы на пол и обессиленно привалился к самой тумбе спиной. Так он постоял некоторое время молча, запрокинув голову с закрытыми глазами вверх.       — Я не знаю, как тебе помочь, — тихо сказал Антон.       — Ты и не обязан. Прости меня за всплеск эмоций, — монотонно проговорил тот и крепко сжал безвольно лежавшие по бокам руки в кулаки.       Несмотря на внешний уже спокойный вид, запах не совсем успокоился, и эти действия явно выдавали в нём напряжение, болезненный осадок испытанных эмоций. Антон осторожно подошёл к нему, попытался провести по плечу, но то дёрнулось. Арсений посмотрел коротко, предупреждающе. Мышцы спины, в особенности лопатки, задвигались, точно готовясь к удару или броску.       — Я хочу тебе помочь. Унять твоё такое состояние, — негромко, с робкой уверенностью проговорил Антон.       — Помочь? — огрызнулся Арсений. — Ты хочешь мне помочь, да? Каким образом? Дать мозги рабочим не пить и делать, как велено? Дать собаке разум не попадать под доски? Убрать свойственную мне от природы вспыльчивость? Как ты хочешь и как ты можешь мне помочь, Антон?! Не бери на себя то, что не сможешь выполнить.       — Мне больно от твоих слов…       Арсений схватил его за предплечье и дёрнул на себя. Антон влетел ему в грудь, чуть не упав на пол из-за попавшего под ногу осколка от тарелки. Теперь, с такого расстояния, он ощущал разбушевавшийся феромон во всех деталях и полутонах, он был схож с грозовым лесом. Буквально: идёт дождь, воет сильный, выкорчёвывающий с корнями деревья ветер, в небе бесится молния, сопровождаемая грозным рёвом, от этого звука, от буйства непогоды животные прячутся в худо-бедно безопасные места, трясутся, защищают своих сородичей, особенно детёнышей, вздрагивают и не решаются покидать своё укрытие, каким бы неудобным оно ни было. Молния кричит, того глядишь и спалит. Прошибёт до костей, сожжёт. Ведь не так удивительно, чтобы в грозу горело дерево. Не удивительно, но по-прежнему страшно, что на месте дерева могло быть живое существо, мог быть знакомый человек, мог быть ты сам. Антону было физически больно от хватки на предплечье и духовно от вспыхнувшей неконтролируемой злобы близкого ему человека. Он крепче к нему прижался, как напуганный зверёк, а ведь совсем недавно так раненая Жужжа вжималась в забор, не разрешая к себе прикоснуться, загнанная в угол, перепуганная строгостью своего хозяина.       — Тебе будет больно не только от моих слов, если ты продолжишь меня дальше донимать, — отчеканил Арсений ему на ухо. — Хочешь мне помочь? Пойдём в постель. Но учти, это будет вульгарно и больно. Ты понимаешь? — он вздёрнул Антона, попытавшись ровно поставить, но тот только крепче вцепился ему в одежду. — Ты зря сейчас стоишь у меня под рукой.       От холода сказанного Антон замер, но в происходящей ситуации просто стоять было глупо. Если голодный волк несётся за зайцем, то самое глупое, что только может сделать преследуемый зверь — остановиться. Это означало бы для него непременную смерть. Себя Антон мог контролировать, слабее обычного, но мог, и любовь к ближнему, к человеку перед собой, у него была достаточно сильной, чтобы он не отошёл, не отвернулся, а, сглотнув для набора уверенности, тихо и, тем не менее, чётко ответил:       — Пойдём. Если это тебе поможет, пойдём. Не так страшен чёрт, как его малюют, — договорил он с боязной усмешкой, используемой не то для собственного успокоения, не то в самонадеянной попытке развеселить названного «черта».       Арсений приподнял ладонь, сжал в кулак, разжал и сжал опять. Водил по губам языком, кусал их, но в итоге дёрнул Антона последний раз и повёл за собой в спальню. Только войдя в комнату, он толкнул его к кровати, стал без всякой деликатности и будто, или вероятно, без страсти раздевать его. Движения были грубыми, резкими, отрывистыми. Результат давали нескорый, а где-то из-за такого обращения одежда затрещала и растянулась. Могла и порваться, если бы Антон не помогал сам себе, скорее из неё выпутываясь, хотя и у самого дрожали от волнения руки. Он остался в одной лишь полупрозрачной белой рубашке. Арсений сжал до белых следов от пальцев его ягодицы, навис сверху, поцеловал глубоко, клыками поцарапав ему губы. На нижней царапина привела к лёгкому кровавому порезу.       С какой-то стороны феромон Арсения поменялся с угрожающего придушить до нервно возбуждённого. И первый, и второй влияли на сердечную систему одинаково, с одной лишь небольшой разницей — не возбуждаясь в привычном смысле слова, организм Антона начал вырабатывать секрет, словно в защиту, предчувствуя иначе серьёзные повреждения. Природа в целом будто живёт по принципу: не можешь избежать — приспособься.       Подверженный ещё большими чувствами, разрывающими грудь, душащими здравые мысли и попросту лишающими контроля, Арсений поставил Антона перед собой в обычную для спаривающихся собак позу и с размаху ударил по округлившейся белой, мягкой задней его части. Шлепок вышел звонким и вызвал вскрик. На коже стал проступать отпечаток ладони, окрашенный в насыщенный красный цвет. Если бы удары продолжились с такой силой, нежные ягодицы превратились бы в румяные огненные точки, от даже лёгкого прикосновения к которым звучал бы протяжный стон. К счастью для них последующие удары стали мягче и чаще перетекали в грубое тисканье и переминание.       Для Арсения явной проблемой было просто контролировать силу, с которой он давил пальцами и ударял ему по попе, оттягивал половинки, большими пальцами норовя проникнуть в увлажнившийся проход, дразня, играясь, как иногда хищник со своей добычей. Когда первая волна возбуждения, сопровождаемая злостью, немного иссякла и указала на возбуждение плотского характера, он схватил Антона за пояс, дёрнул на себя и вставил ему. Без обычной прелюдии с вылизыванием и без стимулирующих поглаживаний между ягодиц сочащейся секретом головкой. Из-за средней степени возбуждения вошедшего в него органа, давление на стенки оказалось достаточно щадящим, порой только неверный угол вызывал раздражение чувствительной кожи и приносил кратковременные приступы боли. От привычных ощущения и близости горяча приятного человека, уверенно покрывающего его, Антон успел по-своему возбудиться. Уже сознательно, а не физиологически, но с несходящими с периферии чувствами собственной небезопасности, боязни, отторжением самого факта происходящего и взбешённого не важно по какой причине любовника. Его мотало по кровати из стороны в сторону. Постельное бельё скомкалось, на пол попадали подушки.       Всё это походило скорее на стихийное бедствие, чем на секс, и особенно иронично звучал феромон Арсения в происходящих обстоятельствах. В середине процесса Арсений вдруг остановился и стал переворачивать Антона на спину. Перевернув, закинул его ноги к себе на плечи и опять вошёл. Вошёл во всю длину, разработанный проход принял его легко, с чавкающим звуком и только, а вот Антон от новой позы и совершенно другого угла вхождения застонал громче прежнего, схватил комок из простыни, прогнулся, скрестил ноги, из-за чего коленки почти упёрлись в чужой приоткрытый рот с оказавшимися сухими губами. Облизнувшись, Арсений попытался укусить так любезно подставленную ножку, но не успел и попросту клацнул зубами в воздухе, в опасной близости от избавленной от следов пока что кожи. Рыкнув, он приподнялся, точнее склонился сильнее над Антоном, правой ладонью огрел его бедро, крепко схватился за измятую красную попу и со скоростью летящего копья обхватил подобно трезубцу ему шею.       — Арс… — испуганно прошептал Антон, не решаясь по-настоящему сопротивляться. С этого ракурса ему слишком прекрасно были видны глаза, по-прежнему голубые, но, казалось, ещё более дикие, чем до секса.       Арсений утробно прорычал, ладонь перемести выше, на низ подбородка, пальцами обхватил щёки и вжал таким образом его голову в матрац. Вся эта грубость и своевольность пугали, но вызывали параллельно с этим такой азарт, что Антон, поддаваясь этому и феромону, возбуждался всё более крепко, находя в этом странном соитии для себя некоторые плюсы. Он полностью расслабился, привык быть безвольной куклой, тоже отпустил контроль и тоже почти не по своей воле. И было бы это прекрасно до самого конца, но стал набухать узел. Обычно они заканчивали в «сучьей» позе, однако Арсений забыл его перевернуть и инстинктивно приоткрыл рот, намереваясь обнажившимися клыками проткнуть ему где-нибудь на шее кожу. Спереди. Антон едва успел закрыться руками, в итоге получив укус в предплечье. Он закричал сперва от этого, затем от случившейся сцепки, забился в судорогах, стал дёргать всеми конечностями, уже напрочь забывая про укушенную руку, и, брыкаясь, чуть не выбил Арсению глаз, хотя пяткой явно неприятно проехался по уху или плечу, или тому и другому.       Первостепенно сцепка всегда сопровождалась болью, но затем боль сходила, по телу разливалось тепло, как и в этот раз, но этап боли был ярче и дольше, и если раньше её немного отвлекал укус на холке, то здесь этот эффект не проявился. Укус на предплечье только осадочно горел и пульсировал, но никак не помогал и вообще им забылся. Помимо неправильного укуса при сцепке, они находились в неправильной позе, из-за чего член входил под не тем углом, приносил меньше возможного удовольствия, но всё же приносил его. Умиротворение настигло Антона. Длилось оно недолго, но позволило пропустить тот момент, когда Арсений полностью выдохся, успокоился и обессилено упал рядом на постель. Узел спал.       Дыхание у них постепенно восстанавливалось, мысли прочищались и воздух вокруг терял те самые пугающие нотки. Тело Антона только болело: и от непривычной растяжки, и от неправильной сцепки, и от шлепков, и от крепкой хватки пальцами, и от укуса. Некоторые следы случившегося уже даже стали слабо проявляться в виде лёгких синяков, в дальнейшем грозящих окраситься в более вызывающие цвета. Антон лишь надеялся, что последствия секса удастся спрятать под одеждой, но по большей части он ни о чём не думал, механически гладил укушенное место и полуотсутствующим взглядом смотрел в окно на чистое небо и торчащие макушки изумрудных пушистых деревьев. Где-то там, за ними, протекала речушка, на которой они чуть не поймали щучку, но всё равно прекрасно провели время.       Арсений поднялся на кровати повыше и подобно коту ткнулся носом и губами Антону в щёку, как бы поцеловав и заодно промурчав какую-то нежную глупость. Антон повёлся на такое приятное и, главное, привычное касание, на голос, доверчиво подставил шею, наклонив к противоположному плечу голову, и тихонечко промычал от тягучих поцелуев, полущекотных клыков и ласкающего языка.       — Хороший мой, — прошептал Арсений ему под ухо, оставляя там умеренно тихий, нежный поцелуй. Он обнял его и остался лежать на плече притихшего Антона. — Прости, если сделал тебе больно.       Антон согласно помычал. Пока что ему было слишком ленно о чём-то думать. Но это было пока что.       Рассуждать о случившемся он планировал дома, в тех обстоятельствах, когда нет склоняющей в определённую сторону причины. Здесь же, в спальне, разморённый от собственного пика удовольствия и от послеоргазменного чарующего лесного аромата он совершенно не мог думать о том, чтобы прекратить все их визиты и связи, наоборот, несмотря на неприятную грубость и её последствия, он только крепче стал ощущать себя причастным к жизни Арсения и мысль — не уходить от него вообще — поселилась между остальными, как влитая.       К тому же к ним наверх поднялся Арчи, а за ним, низко повиливая хвостом, Жужжа, у которой практически спала с лапки повязка. Арсений подозвал её к себе, а она покорно подошла, потому что больше не чувствовала от него опасности. Когда он аккуратно взял её лапку, она коротко проскулила и попыталась её забрать, но не вышло. Арсений поднял её на руки, сел на край кровати, а её разместил на своих коленях, закрыв возможности отступления локтями, точно она была маленькой собачонкой, а не благородной племенной борзой.       — Ты не так плохо сделал, — похвалил он, нежно поглаживая шёрстку в области маленьких ушек, затем, закончив ощупывать рану, стал делать перевязь на свой лад.       — Мне считать это похвалой или просто радоваться, что ты меня не оскорбил? — фыркнул Антон, перекатываясь и потягиваясь на кровати. Осадочная волна почти спала. Он заинтересованно поглядел на подоконник: на нём за приоткрытыми шторами лежала небольшая книжица. Её он поспешил взять и улечься обратно, только на живот, потому что в таком положении у него меньше всего болело тело. Спину и розовенькие половинки с засохшим между ними секретом скрывала наспех накинутая им простынь.       — Считай лучше комплиментом. Я их тебе, кажется, мало дарил, да? У тебя очаровательный задорный смех, милые вьющиеся локоны, добрые зелёные глаза, прекрасная осанка и манеры, мягкий характер и есть неплохое умение перевязывать раны. Считаю, достойный набор. Забираю.       Антон хохотнул, толкнул его ребром ступни в спину, дёрнув в сторону ножку, и повнимательнее поглядел на книжку. Она была уже потрёпанной, не единожды прочитанной или просто часто открывающейся. Что в любом случае заслужило его внимание. Написана она была на английском языке, автор был ему не известен, некий Честерфилд. Звалось произведение «Письма к сыну» — и это далеко не то название, которое вызвало бы в нём желание читать. Не желая идти по тексту с самого начала, лишь потворствуя своему любопытству, он открыл наугад страницу и стал читать.       «Пусть же всё это послужит тебе предостережением — умей выбирать наслаждения сам и никому не позволяй их себе навязывать»       Прочитав это, Антон нахмурился и фыркнул. Ему было не по душе, что какой-то философ опять обучал его жизни, которую он сам не факт, что вёл. К тому же мысль лежала слишком на поверхности, чтобы обращать на неё внимание. Он решил вернуться на первую страницу и проверить, всё ли написанное имеет строгий назидательный характер. Так он прочёл следующее:       «А ты постарайся заслужить все, что он говорит о тебе; помни, что всякая похвала, если она не заслужена, становится жестокой насмешкой и даже больше того — оскорблением, и всего нагляднее обличает людские пороки и безрассудства. Это риторическая фигура, имя которой ирония: человек говорит прямо противоположное тому, что думает. И вместе с тем — это не ложь, ибо он ясно дает понять, что думает совсем не то, что говорит, а как раз наоборот.»       Заканчивалась первая глава словами:       «Передай от меня поклон м-ру Меттеру и поблагодари его за письмо. Он пишет, что тебе снова предстоит взяться за латинскую и греческую грамматики; надеюсь, что к моему возвращению ты основательно их изучишь; но, если даже тебе это не удастся сделать, я все равно похвалю тебя за прилежание и память. Прощай.»       Антон вдруг не выдержал и засмеялся. Несмотря на некоторую чопорность, присущую всем англичанам, автор сохранял лёгкую колкость, что ему несколько импонировало. Но полностью насладиться книгой ему не позволяло незнание автора и отсутствие рекомендаций к её прочтению. Для него всё было определёно просто — то, что давали на обучение учителя и матушка, имело значительный вес и в достоверности тех писаний нельзя было сомневаться, например, священные писания или разоблачение научных деятелей (явных богохульников, пропащих еретиков и т.п), а вот книги из остальных источников он воспринимал глупыми и не стоящими внимания, конечно до тех пор, пока кто-то из авторитетных для него людей не огласит обратного.       — Очаровательно, но не Вольтер, — сказал он, откидывая книжку в сторону.       Арсений на него покосился. Он уже закончил возиться с Жужжей и как раз спустил её с колен на пол. Поднялся, забрал книгу, бережно поправив в ней страницы, и положил её обратно на подоконник.       — Ты сравниваешь писателя и философа с государственным деятелем и прекрасным дипломатом. Лорд Стэнхоуп был превосходным человеком, и его письма к сыну оценивают по достоинству. В них достаточно простым языком описано то, как воспитать порядочного джентельмена. Я многому научился из его трудов, они куда применимее к жизни, чем любое произведение того же Вольтера.       — Тебе не нравится Вольтер?       — А этого я не говорил, — холодно ответил Арсений и сел с ним рядом. Подозвал к себе, поцеловал в макушку, пригладив волосы, когда Антон с удовольствием подполз к нему ближе и стал бодаться, точно кот или ласковая собачка. — Есть литература, которую лучше не сравнивать. И даже если она не набрала большую популярность — это не значит, что она плохая. Как и то, что произведение известно всеми и горячо одобряемо некоторыми умами, не говорит о его качественности.       — Но ведь если это знают и передают люди, значит эта вещь по-настоящему стоит внимания.       — Очень много работ сгинули со временем, а о них отзывались как о чём-то гениальном. К тому же очень важно понимать что именно общество в тех или иных кругах считает правильным и достойным. И нужно помнить, что некоторые произведения нарочно уничтожались в былые времена во время завоевания одного государства другим, заменяясь пропагандой собственной. Одна идеология вытесняет и истребляет другую.       — Но вечное будет жить вечно.       — Не говори о том, что ты даже при большом желании не сможешь проверить. Люди не живут вечность, быть может и через пару веков на Вольтера будут смотреть, как что-то не особо стоящее или его вовсе забудут.       — Да не бывать такого, глупости говоришь. Но раз тебе полюбилась эта книга, она хорошая. Обязательно прочту её как-нибудь.       — Тебя так легко склонить к чему-либо? — кротко спросил Арсений, перебирая ему волосы. — Не нужно слепо верить людям и их мнениям.       — Отчего же слепо? — с беззаботной весёлостью удивился Антон. — Я ведь тебя вижу прекрасно. И знаю, что плохого ты не прочитаешь. Да и зачем тебе защищать дурной вкус?       — Мой ты хороший, что для одного дурной вкус — для другого чуть ли не священные писания. Оставим эту тему. Я не советую тебе эту книжку, она написана для джентльменов и говорит о том, как нужно вести себя в обществе мужчине. Думаю, эта книжка тебе не нужна к прочтению. Она может испортить твоё восприятие. Для некоторых она и вовсе может оказаться оскорбительной. Боюсь, в общем, что тебе не понравится, лучше удели своё внимание другой литературе. Тому же Вольтеру. Уверен, ты далеко не всё у него прочитал. А если у нас родится сын, тогда пусть читает её с детских лет, для недоросля это самое то, воспитает в нём манеры и сильный характер, а для тебя, человека старого или женщины подобное ни к чему.       — Меня немного обижает, что ты сбрасываешь со счетов все материны старания вырастить из меня альфу и записываешь к омегам с первой же нашей встречи, но я уже привык и оскорбляюсь этому не так сильно.       — А не нужно оскорбляться, когда тебе правду говорят, — поднявшись, сказал Арсений. — Мнение со стороны помогает лучше понять себя и вывести в какую сторону следует развиваться. Ведь если тебя поругали за ужасную одежду, неужели ты появишься в ней снова? Пойдём, хочу с тобой прогуляться.       — Прости мне мою леность, но я вымотан. Ты меня словно не покрыл, а всю душу из меня выбил. Смотри, даже синяк на руке уже появился, — он показал своё запястье, на котором, и правда, проявился небольшой тёмный след от пальцев. Выше, на предплечье, оставалось очертание укуса, кожа двумя дугами покраснела и распухла.       Арсений лишь косо на это глянул, вздохнул, но, подумав, повторил своё предложение, внеся небольшие изменения. Он пообещал стать его личным кучером на небольшое время и прокатать со всеми почестями в повозке. А чтобы не сильно напрягались избитые ягодицы, взял из гостиной с дивана небольшие мягкие подушки. Против такого у Антона не было причин отказываться, наоборот, соглашался он весьма обрадованный такой перспективой.       Они спустились вниз, за ними рванули все собаки. Они кружили вокруг, потявкивали, иногда убегали к работающим мужикам, только прихрамывающая Жужжа держалась близко, и именно её Антон ласкал всё то время, пока Арсений возился с кибиткой и упряжью. Для удобства и красоты он запряг сразу двоих лошадей, и Геру, и Дублона. Притом Гере он уделил значительно больше внимания, прошептал ей что-то в морду, погладил то по лбу, то по сильной шее, то по спине, когда обходил её. Сразу ясно было, какая лошадь ходила у него в любимчиках. Только вот Антон эту вороную побаивался, вид у неё был грозный. Она часто била землю копытом, фырчала, хвостом сильно размахивала. На такую он бы не решился залезть — ретивая слишком, с характером, как говорят. А вот спокойно стоящий рядом миролюбивый Дублон ему очень нравился, но так как стоял тот рядом с Герой, гладить его он не лез.       — Что ты там всё проверяешь? — устав дожидаться, спросил Антон. По его оценочному мнению кибитка была готова к поездке давно, он уже желал поскорее в неё залезть, но ему только и оставалось, что крутиться за спиной работающего Арсения.       — Сейчас рессоры.       — Кого? Рельсы? В повозке есть рельсы?       — Рессоры, дорогой мой. Смотри, видишь это скопление пластин? Это лежачая рессора. Её не так давно изобрели, кстати, и это изобретение значительно облегчило поездки. Это, можно сказать, пружина между корпусом кибитки и её колесом.       — И зачем она?       — Она смягчает толчки при движении по неровной дороге. Первый лист рессоры воспринимает нагрузку и прогибается. Если прогиб достигает определенной отметки, то передается на последующий лист. При этом на кузов телеги приходится не более десяти процентов ударной энергии.       — Это знание возничего или физика — я понять не могу. И надо ли мне это знать?       — Не думаю, что обычные мужики, не сведущие в науке, знают причины, почему эта нехитрая вещь уменьшает толчки. Им достаточно проверить, что она цела, ведь если она сломается в дороге, представь, сколько неприятности это принесёт пассажирам. Шатать экипаж будет так, точно он плывёт по реке во время жестокой бури. А я знаю об этих тонкостях лишь потому, что в кругах учёных мужей сохраняю со многими тёплые отношения, и по поводу развития данной технологии мне с жаром рассказывал один мой прекрасный, хоть и чудаковатый приятель. Нужно ли это знание тебе? Ты не занимаешься науками, ни точными, ни естественными, и для передвижения у тебя всегда есть назначенный на это человек, так что не вижу смысла тебе в этом разбираться.       — И всё-таки мне нравится твоя осведомлённость. Вот уж правду говорят, у женщин ценится красота, а у мужчин — светлый ум. Я бы вечно тебя слушал, честное слово. И голос у тебя восхитительный.       — Захвалишь ведь, и мы не поедем никуда.       — Соблазняю, чем могу, — ухмыльнулся Антон и с галантно подставленной руки Арсения взобрался в кибитку. В ней он с удобством устроился, позвал внутрь Жужжу, остальных брать с собой не стал. Она была больна, потому нуждалась в бо́льшей ласке — так он объяснял это, хотя, конечно, лукавил, ведь та ему просто больше нравилась.       Они тронулись. Уехали довольно далеко, поплутали немного нарочно, подышали воздухом, полежали под медленно уходящим солнцем. Прикорнули на полчаса, а когда Жужжа недовольно стала рычать, и заволновались лошади, они очнулись и отправились из лесистой местности в более знакомую, безопасную, а из неё сразу же в город. Время было позднее. Антон с сожалением простился с Арсением и отправился домой.