По жизненной стезе

Весь вечер Изуку слышал крики и взрывы из дома по соседству. С того самого суда его не покидали сомнения. Правильное ли решение он принял? Это касалось всего произошедшего. Правильно ли он сделал, что выбрал детский дом? Стоило ли отказывать судье? Что если у него и правда был шанс на счастливое детство в доме Бакуго? Но решение уже было принято. Завтра в семь утра в сопровождении двух полицейских его увезут. Когда определение суда было оглашено, Мицуки подошла к ребёнку своей покойной подруги. В тишине, расплакавшись и опустившись на колени, она обняла его за плечи и судорожно начала просить прощения за своего сына. Изуку молчал. Ему не нужны были извинения от ни в чём не повинной женщины. Сам Кацуки ни о чём не жалел. Он не извинился бы никогда. Эта мысль кольнула и без того разбитое сердце. — Изуку, ты слышишь? Мы будем тебя навещать. Каждую неделю мы будем приходить, — заикаясь и плача, говорила мисс Бакуго. — И завтра мы тоже придём! Мы поедем с тобой, хорошо? Всё будет в порядке... Женщина продолжала что-то говорить, но Мидория уже не слушал. Было страшно. Что его ждёт дальше? Невольно он начал прокручивать в голове все недавние события: смерть матери, органы опеки, суд, а теперь — детский дом. Стало ещё больнее. Мидория складывал свои вещи в большую спортивную сумку. Его предупредили, что места будет немного, потому пусть берёт лишь самое главное. Изуку всё равно положил две фотографии: матери и их общую — из парка аттракционов, где ему было всего три года. Сделав небольшой надрез в подкладке на дне сумки, он аккуратно поместил туда снимки, скреплённые скрепкой. Кто знает, что его там ждёт. В одиннадцать часов вечера сумка уже стояла у кровати. Только сейчас до него начало доходить осознание всей ситуации. Завтра. В девять утра. Он будет в детском доме. Руки задрожали, истерика накрыла с головой. Он потерял всё. Теперь у него не было ни матери, ни дома, ни друга, ни детства, ни будущего. Мечты о геройстве окончательно были закинуты в дальний угол. Найдёт ли он их потом? Сегодня в двух соседних домах было шумно до самого утра.

***

Звук будильника впивался в виски тупой болью. Сознание медленно выныривало из пучины сна, и взгляд, вязкий и непослушный, с трудом нашел в тумане жужжащий источник мучений. Всё тело ныло, будто его переехал грузовик. Голова раскалывалась на части — отголосок вчерашней истерики. Глаза, распухшие и тяжелые, пульсировали при каждом движении век. Осталось полчаса. Потом приедут. А дальше — пустота, неизвестность. Как далеко его повезут? Сможет ли он там хоть с кем-нибудь… нет, даже думать об этом не хотелось. Лучше не хотелось ничего. Звонок в дверь. Готовая сумка у ног. Дверь полицейской машины распахнута, а за окном — пустая улица. Мицуки так и не появилась. — Уже без пятнадцати десять. Поехали, — монотонно бросил водитель, не оборачиваясь. — Что ж, малец, собирайся. Видать, у твоей тётушки дела нашлись, — поддержал напарник, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом. — А нас ждут. — …Да. Хорошо. Поехали. Больше тянуть было некуда. Изуку бросил последний взгляд на дом — на стены, хранившие одиннадцать лет смеха, маминых песен и тихих вечеров. Потом шагнул в салон и захлопнул дверь. Отныне его жизнь делилась на «до» и «после». И «после» только начиналось. Дорога тянулась мучительно долго, часа два, не меньше. Изуку прилип к окну, следя, как знакомые кварталы сменяются чужими, а потом и вовсе исчезают, уступая место безликим окраинам. Вскоре он окончательно перестал понимать, куда его везут. В зеркале заднего вида поймал взгляд водителя. Тот хмурился, и от этого по спине у Изуку пробежал холодок. Наконец машина остановилась. Тихий, вымерший район. Обшарпанные фасады, заколоченные витрины. Ни души на улицах. Пустота, которую нарушал только ветер, гонявший по асфальту клочья бумаги. Но больше всего пугали не дома — а напряженные, почти виноватые лица полицейских. Что здесь такого, от чего они сами, кажется, съеживаются? — Иди за мной. И не отходи, — сдавленно сказал пожилой городовой, почти выхватывая у мальчика сумку. Они шли через дворы-лабиринты ещё минут тридцать, не встретив ни одной живой души. Ни кошки, ни птицы, ни случайного прохожего. Лишь гулкая тишина, давящая на уши. У цели их ждала женщина. Первый и пока единственный обитатель этого места. Невысокая, с седыми волосами и морщинками у глаз, она стояла у невзрачного здания, улыбаясь слишком широко и слишком спокойно для этого безлюдья. — Добрый день. Ты, наверное, Изуку? — её голос был тёплым, медовым, но почему-то от этого не становилось легче. — Здравствуйте. Да. А вы…? — Изуку невольно прищурился, инстинктивно делая шаг ближе к полицейскому. — Ой, прости, заговорилась! — она мягко хлопнула себя по лбу. — Зови меня Кику-сан. Кику. Хризантема. Мысль сработала мгновенно, вынырнув из глубин памяти, где хранились мамины рассказы. Цветок императоров. Символ солнца и долголетия. Подарок богов. Имя-благословение. Горькая ирония — встречать новую жизнь с именем, которое так любила мама. — Я буду твоей воспитательницей. Не бойся, подойди поближе, — Кику-сан, наконец, перевела взгляд на полицейского. — Спасибо, Маэдока-сан. Мы справимся дальше сами. Тот молча кивнул, сунул сумку обратно в руки Изуку. Его лицо было каменным. — Позаботьтесь о нём. — Я знаю своё дело, — её улыбка не дрогнула. — До свидания. Пойдём, Изуку. Её рука легла ему на спину — нежно, но неумолимо разворачивая к двери. Ладонь была тёплой. Почему-то это пугало больше всего. И вот порог позади. Вся прежняя жизнь — одиннадцать лет света, тепла и любви — осталась там, за этой дверью. Там, в том доме, который теперь стал всего лишь каменным надгробием для его воспоминаний.