По жизненной стезе

— Хочешь сказать, что он пропал? — Да. Я заметил это сегодня утром, когда пошёл умываться. — Повернись. Я осмотрю твой затылок. Изуку повернулся спиной к Кэтсеро и стал ждать. В это время руки блондина блуждали в волосах ребёнка, но никакого рубца не было. Взяв в руки фонарик, Кэтсеро начал тщательнее и медленнее осматривать голову мальца, но так ничего и не нашёл. — Ничего нет. То есть... Они появились ночью, кровоточили, хотя выглядели старыми, а наутро просто исчезли? Мидория не знал, что ответить. Он вообще не уверен, что ночное происшествие не было просто общей галлюцинацией. Но кровь, влажность на пальцах, ощутимые рубцы... Всё это было слишком реально для какой-то галлюцинации или детской фантазии. — Изуку. Что это, мать твою, было? Кэтсеро никогда не любил загадки. Начиная с того, что неточные формулировки головоломок всегда давали миллионы вариантов ответа, а на деле верным оказывался самый тупой. И заканчивая тем, что вся жизнь блондина была для него большой загадкой. Он знает своего отца, но не мать. Она умерла при родах, а папаше такая ноша была не нужна, потому он отдал отпрыска на воспитание «тёще». Все пять лет до того, как Кэтсеро попал в детский дом, бабушка говорила, что проклинает день, когда её дочь познакомилась с этим мужчиной. Он не хотел серьёзных отношений, а просто искал девушку на ночь. По итогу одна ночь стала началом продолжительных тайных отношений, которые заключались лишь в ночных встречах с определённой целью. Он нагло использовал девчонку, а та была влюблена и не видела дальше своего носа. Просто мечтала о счастливом, обеспеченном будущем со знаменитым мужем. Её глупость привела к ранней беременности и такой же ранней смерти. Бабушка никогда особо не любила внука, но понимала, что он ни в чём не виноват, потому базовые потребности ребёнка удовлетворяла, но не более. Она никогда не проявляла нежности, никогда не успокаивала, когда ребёнку было плохо, не желала спокойной ночи или доброго утра и редко вообще разговаривала с внуком. А когда их редкие диалоги случались, она сразу говорила, чтобы Кэтсеро был умнее своей матери и не доверял кому попало. В итоге каждый их разговор заканчивался слезами бабушки и раздумьями ребёнка. Жить было не трудно: отец боялся, что бабка может рассказать всё СМИ, потому еженедельно присылал большие суммы, но было условие — жить как можно дальше от столицы. А женщина была и рада. Жить в городе, где всё напоминает о дочери и этом негодяе, было бы невыносимо. В четыре года у Кэтсеро, по его мнению, появилась просто смехотворная причуда. Он видел жизненный сосуд человека. Как вскоре он понял, эти сосуды абсолютно ничего ему не давали, за исключением того, что Кэтсеро мог понимать, сколько человеку осталось жить. Когда утром, в день смерти бабушки, блондин увидел практически пустую колбу в районе её сердца, он понял — она скоро умрёт. Впервые, в четыре года, он увидел уже мало заполненный сосуд и каждый день в течение года наблюдал, как жидкости было всё меньше и меньше, так что вопрос смерти бабушки был временным. Кэтсеро не понимал, отчего зависит его причуда. Неужели у всех есть судьба? Или количество ярко-красной жидкости в колбе зависит от выборов людей? Ответов он не знал, и сколько бы блондин ни пытался, больше его причуда ему ничего не давала. К сожалению, когда блондин становился у зеркала, он не видел у себя такого сосуда. Это его огорчало, и каждый раз у зеркала ему казалось, будто он должен быть мёртв. Будто его сосуд пуст. Мужчина навестил ребёнка лишь единожды: когда «тёща» случайным образом умерла и нужно было разобраться с судьбой дитя. Пусть это было и давно, но Кэтсеро навсегда запомнил лицо своего отца и то, с каким презрением и отвращением он смотрел на своего родного ребёнка. Потом он попал в детский дом, который находился на самой окраине Японии. И снова всем плевать. Воспитательница никогда не следила за ними. Ей было всё равно, но она честно распределяла все деньги государства. Еда, одежда, средства гигиены — всё материальное было, но любовь, забота, дружба в жизни ребёнка так и не появились. С ранних лет он жил фактически на улице. Несмотря на то, что официально можно было покидать детский дом лишь с двенадцати, впервые он пошёл гулять в шесть. Хотел привлечь внимание и целых два дня отсутствовал в детском доме: скитался по улице, спал на лавочках, воровал еду. Удивительно, что тогда его никто не тронул и в таком опасном районе он смог два дня прожить на улице без особых усилий. Когда он вернулся в детский дом, воспитательница как ни в чём не бывало улыбнулась ему и сказала: «Надо же. Я думала, тебя загрызли собаки». После чего развернулась и ушла. С тех пор он часто пропадал, и однажды, когда он вновь пришёл, оказалось, что в их составе было пополнение. Мальчик Нацуо, на год младше Кэтсеро. Когда блондин услышал историю новенького, он был поражён. Их ситуации были одновременно похожи и с тем же кардинально отличались. Кэтсеро в ответ не смог довериться Нацуо. Они быстро нашли общий язык и стали друг другу опорой. Когда в детском доме настал сложный период и было нечего есть, Кэтсеро, которому было уже восемь, уходил утром воровать, а ночью возвращался и кормил Нацуо. С того года их отношения крепчали с каждым днём всё сильнее и сильнее. Они были вместе везде и всегда, но внутри Кэтсеро был неизменно одинок. Ему не хватало всего того, что могут дать родители. Иногда он видел на улицах их района семейные пары, что было очень удивительно, и всегда задавался вопросами: «Почему у меня нет семьи? Почему отец меня ненавидит? Почему именно мне не повезло родиться от инфантильной девушки? Почему я попал в детский дом, где воспитательнице плевать? Почему с самого начала я был один, когда у большинства были и родители, и друзья?» Ответов он никогда не находил, отчего ещё больше бесился, а руки часто опускались, и десятилетний мальчик несколько раз пытался закончить свою жизнь. Одиночество и зависть пожирали его изнутри. Мир казался ему глупой шуткой, которая скоро должна закончиться. Когда и в третий раз ему не хватило смелости, его, лежащего на улице в полной темноте, с большим синяком-линией вокруг шеи, нашёл Нацуо. Мальчик рыдал, кричал на Кэтсеро и долго не мог успокоиться. Блондин всё ещё хотел умереть, но теперь в его жизни появилась крохотная цель: сделать так, чтобы сероглазый ребёнок не докатился до такого. Кэтсеро закончил попытки умереть и стал желать другой жизни. Уроки в школе, раздумья перед сном, общение с Нацуо дали понять, что такая жизнь его не устраивает. Кэтсеро сделал акцент на учёбе, на работе, и это привело его к тому, что он стал «старшим братом» для Нацуо. Всё знал, оберегал, помогал, мог ответить на любой вопрос и дать подзатыльник в нужный момент. Конечно, внутренняя боль никуда не ушла, но теперь Кэтсеро стал делать акцент на другом. И вот. Блондину пятнадцать, появляется Изуку. Пугливый стесняшка с полным до краёв сосудом. И с ним всё сразу пошло наперекосяк. Воспитательнице резко стало не всё равно, и жизнь в детском доме за два дня изменилась так, как не изменялась за все десять лет. Появились завтраки, обеды и ужины. Раньше дети приходили и ели без времени, а тут организовали приёмы пищи. По утрам их стали будить, а после уроков — забирать из школы. Детский дом стал чище, а запах перестал быть гнилым. Все дети радовались, даже Нацуо. Но Кэтсеро лишь насторожился. Кто этот ребёнок? Может, он ребёнок важной шишки? Нет, тогда бы он сюда не попал. Но что, если его история такая же, как у самого Кэтсеро или Нацуо? Блондин имел опыт в понимании людей и, по его мнению, Изуку совсем не был похож на них. Он не был так сломлен, как они. В его глазах был маленький, скромный огонёк надежды на лучшее. В глазах Нацуо блондин не видел подобного пламени с той последней попытки самоубийства, и внутри Кэтсеро зародилось эгоистичное желание спасти хотя бы этот огонь. Но кто же знал, что однажды ночью появятся шрамы, а голова и шея ребёнка будут в крови. Самое удивительное, что утром ничего из этого уже не было. Кэтсеро натурально разозлился внутри себя. Его раздражала такая неизвестность, а тот факт, что сам ребёнок, видимо, тоже ничего не понимал, — пугал. Блондин не знал, как помочь и где найти ответы. — Я честно не знаю, Кэтсеро. Просто утром всё пропало. Ничего не болит. Да и ночью не болело... Тяжело вздохнув, Кэтсеро отпустил голову Изуку и некоторое время молчал, но как только он хотел заговорить, Изуку его опередил. — Эм... Кэтсеро, не могли бы мы оставить это в секрете? Только между нами? Блондин медленно моргнул пару раз и искренне поинтересовался, почему Изуку не хочет об этом рассказать, например, Кико-сан. — В первый день моего пребывания здесь ты сказал мне быть осторожнее с распространением информации о себе. Я некоторое время думал, и мне показалось это действительно верным решением. Шестерёнки в голове Кэтсеро медленно крутились, пока он не понял смысл слов Мидории, после чего довольно хмыкнул и потрепал зелёные кудри. — Молодец, Изуку. Я рад, что ты прислушался. Хорошо, это будет только наш секрет, — всё ещё довольно говорил Кэтсеро, но его тон резко переменился на серьёзный, и он продолжил: — Но. Обещай, что если подобное произойдёт ещё раз, независимо от того, где мы находимся, ты подойдёшь и скажешь мне об этом. Мы вместе будем решать эту твою проблему, не надейся только на себя. Договорились? На последнем слове голос Кэтсеро стал мягче, и он с тёплой улыбкой ожидал ответа от ребёнка. Изуку же немного опешил, но быстро пришёл в себя и робко сказал: — Хорошо, обещаю. Сказать честно, Мидория и правда рассчитывал разобраться с этим сам, но в случае чего скрыть от Кэтсеро новые кровотечения будет трудно, а помощь в сокрытии этого недуга от других ему не помешает. — Чудесно. Пошли к Нацуо. Небось он заскучал уже без нас.

***

А вдруг и этот день был сном? Ну не могло же всё повториться в реальности точно так же, как и во сне? Сказать честно, когда Изуку лёг в кровать и приготовился ко сну, ему вдруг стало страшно. Что, если этого дня не было? Что, если всё повторится? Страшно засыпать. В итоге, приняв решение не спать вообще, Изуку лежал и думал. Мидория повернул голову направо. Кэтсеро спал без задних ног. Буквально. Обе его ноги свисали с кровати, а голова была под подушкой. Аккуратно спустившись с кровати, Изуку постарался тихо дойти до столовой, со скрипучими ступенями это казалось почти что невозможным, но кое-как он справился. Уже выйдя из столовой, он морально готовился к скрипу на лестнице, как вдруг услышал, что она уже скрипит. Кто-то идёт. Не прошло и десяти секунд, как показалась белая голова. Это был Нацуо. Но было кое-что удивительное. Прокравшись мимо комнаты охраны, откуда доносился храп, Нацуо вышел из детского дома. — Куда он? Удивлению Изуку не было границ. Он не решился пойти за ним, но выглянуть из окна — почему бы и нет. На цыпочках, подобравшись к окну и присев на корточки, он увидел, как Нацуо обнимал какого-то мальчика ниже себя. — Красивый, — пронеслось у Изуку в голове. Волосы паренька были очень необычными: одна половина была такой же белоснежной, как и у Нацуо, а вторая — яркого, сочного, красивого красного цвета. — О, Ками-сама... — тихо прошептал Мидория, когда увидел лицо мальчика. Левая сторона лица была с большим шрамом, а эти глаза... Даже в темноте, лишь со светом Луны, были видны их невероятные оттенки. Отражая лунный свет, один глаз отливал небесно-голубым цветом. Трогал до глубины души, заставлял её восхищаться вновь и вновь. Второй же имел глубокий серый цвет, напоминающий мокрые камни, лежащие в море. Да, так и вышло... Один его глаз подобен Японскому морю, а второй — омываемой им скале. Теперь Изуку понял, что ошибочно дал звание «ледяного принца» Нацуо. Оно целиком и полностью принадлежит этому пареньку. «Пора уходить. А то заметят ещё». Так же на корточках Изуку аккуратно добрался до комнаты и лёг. Уснуть он так и не решился, потому застал приход Нацуо, который вернулся уже под утро и сразу же уснул, а Изуку так и остался лежать и думать об увиденном. Мидория хотел бы встретить этого парня ещё раз, но уже днём. Кажется, что вблизи мальчик будет ещё прекраснее, а при солнечном свете его волосы будут как бушующее пламя и чистый, сверкающий снег, между которыми царит гармония. Японское море и скалы же в глазах станут только узнаваемей.