Скомпенсируй

Несколько дней Люциус думал обо всём, трусливо прячась в собственном кабинете и не выходя в общую комнату отдыха, но затем всё же привёл мысли в порядок окончательно. Он с мучительным холодком по спине вспоминал свои отношения с Генри, всю его жестокость, манипуляции и попытки пробить самооценкой Люциуса дно. Это было всё ещё неприятно, даже несмотря на давность. Ему повезло расти в тепле, любви и принятии семьи, но социум не был так же добродушен. То тут, то там, стычки с ровесниками, буллинг, попытки унизить и опустить. Дети злые, а подростки и того хуже. У Люциуса был высокий уровень эмпатии и это далеко не всегда было плюсом. Он был противником силовых методов решения проблем, и это не играло ему на руку всю его юность. И с Генри не сыграло. Наверное, будь Люциус старше, он никогда не стал бы терпеть такое к себе отношение, но ему было восемнадцать и он не понимал, что происходило. Генри играл на его чувстве вины, обвинял в провокациях, постоянно говорил, что Люциусу лишь кажется, будто с ним как-то не так поступают. Говорил много и…убедительно. Периодически называл его сумасшедшим, нариком и чокнутым. И Люциус ничего не мог поделать, находясь будто бы в паутине этого человека, словно в коконе, до последнего не осознавая, насколько же эти отношения были нездоровыми. До тех пор, пока он не застал Генри, энергично втрахивающего в их кровать…кого-то. Он ушёл, не сказав ни слова, ушёл к Линде, чтобы порыдать на её плече несколько ночей подряд, а затем почти месяц скрывался от Генри, который стал выслеживать его. Извинения вперемешку с попытками объясниться постепенно переходили в обвинения, а потом и вовсе в откровенную чушь, что якобы Люциус эту измену придумал, а на самом деле всё было не так. К счастью, пелены на его глазах в тот момент уже не было и ничего, кроме глубочайшего омерзения, он к этому человеку не испытывал. Взял перерыв, побыл один. Отточил навыки, оброс социальными связями. Через какое-то время он даже попытался встречаться с Мэттью, своим меценатом. Мэтт был милым, спокойным и безумно талантливым. И никогда ничего не требовал от Люциуса, но через какое-то время они пришли к тому, что их отношения всё же скорее дружеские, чем романтические. И всё же страх жил в нём какое-то время, пока он не познакомился с разными ребятами из тусовки, которые устраивали свингер-пати. Художники, скульпторы, реставраторы, дизайнеры…деятели искусства, накурившись какой-то едкой и специфической травки, устраивали едва ли не оргии. На это было любопытно взглянуть, но участвовать Люц не собирался. Однако идея не имея отношений быть с людьми, которые ему нравятся на периодической основе, прочно застряла в его голове. И он попробовал. С одним парнем, потом другим. Некоторое время спал с другом, будучи свободным и дыша этим ощущением. Если ты один — то никто не сможет тебя бросить или изменить тебе. Никто не попытается проконтролировать, ограничить, заставить. Ощущение свободы и безопасности были для Люциуса первостепенными, так что перейти на другие рельсы казалось нереалистичной задачей. Люциус уже не понимал, как это быть с одним человеком. И это несмотря на то, что подавляющее большинство его друзей были моногамны, а то и вовсе состояли в браке.Его родители, его братья и сестра, все они очень чётко определяли единственный возможный вариант это быть с одним человеком. Одним, которого они любили. Люциус пришёл к выводу, что именно в этом и заключалась его проблема. Он не влюблялся. Ни разу, после Генри. Любопытство, симпатия, желание отвлечься, но не глубокие чувства. Он обожал Пита и Фэнга, как своих дорогих сердцу друзей, но отсутствие секса никак не влияло на их отношения, как и наличие. Наверное, немного странновато. Но это было просто и безопасно для него, так что так продолжалось…долго. А затем он встретил Израэля. Колючего, матерящегося, огрызающегося на всех, шипящего. И при этом человека довольно чувствительного, наделённого принципами и стойким моральным компасом, пусть и в своей собственной манере. Преданного семье, друзьям. Обожающего дочь, любящего свою работу и дружелюбно относящегося к детям, даже если это ребёнок человека, с которым он не ладит. Умного, талантливого, притягательного. За суровой внешностью и показательной мужественностью, хриплым, словно прокуренным голосом, скрывался достаточно мягкий человек, с кучей травм и шрамов, но не разучившийся видеть и воспринимать красоту и…любить. Должно быть, это было ужасно больно, смотреть на того, в кого влюблён и не иметь ни малейшего права на что-то. А потом получить известие о том, что мужчина, которого он любил продолжительный срок, нашёл себе избранника и собирается вступить с ним в брак. Может, Люциус и не был любовью всей жизни для Израэля, но они нашли определённую долю взаимопонимания и это привело к симпатии. Симпатии с двух сторон, однозначно. Израэль даже начал по чуть-чуть открываться ему, рассказывать о том, что внутри и…один неверный шаг, одна попытка быть честным с мужчиной и с собой, разрушила всё. И вот теперь он должен думать о том, куда двигаться дальше. Он мог бы продолжить спать с Питом и Фэнгом, мог бы попытать счастья с другими людьми, но что-то внутри него громко орало о необходимости именно Израэля. Однако, быть с этим мужчиной значило быть только с ним и больше никем. Люциус презирал измены, и вступи он в эти отношения, он бы ни за что не позволил себе секс или любые другие вещи на стороне, как не простил бы измену партнёра. Он действительно уважал себя. Но прокручивал в голове разговор с Джеймсом и Элем снова и снова. Друзья уверяли, что моногамные отношения не делают вас привязанными или приклеиными друг к другу, не лишают работы, увлечений, дружбы. Что найти подходящего партнёра для себя это приобретение, а вовсе не потеря. И головой он это понимал. Но холодные петли страха нет-нет, да и чувствовались на его шее, при мыслях о том, чтобы быть с кем-то в отношениях, быть чьим-то. Бойфрендом, партнёром, мужем, — не столь важно. Был ли он готов рискнуть и попробовать с Израэлем? Кажется, он и правда был влюблён в этого мужчину. Он боялся утонуть в этом чувстве, так же как и боялся, что больше никогда не сможет это ощутить. Окружающие люди всё это время не трогали его, будто интуитивно понимая, что Люциус остро нуждается в личном пространстве и тишине. Он много рисовал, почти не ел и думал. Снова и снова собирая все за и против. И страх был громче, но чувства… Нарушенный баланс, между умом и сердцем, всегда так сложно восстановить. В конце концов, он решил, что лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал. И единственное, что теперь ему оставалось, это поговорить с Израэлем и узнать что он думает по этому поводу. Мало ли что он сам для себя решил, это не сработает, если мужчина придерживается другого мнения. И в этом была какая-то злая ирония, потому что, когда Люциус наконец перестал прятаться и сам попытался встретиться с Хэндом, то узнал, что тот…уехал. Стид смотрел на него с жалостью, объясняя: — Я думаю, это сильный стресс. Они не так уж и часто ругаются, ты знаешь? — говорит Боннет, имея в виду ссору с Эдвардом, — Иззи взял отгулы до конца недели и здесь, и в офисе. Я не мог его не отпустить, сам понимаешь. Мне ужасно стыдно из-за всей этой ситуации. Люциус пожимает плечами. Может, Стид прав и Иззи взял несколько выходных из-за Эда, а может дело в их разговоре. Узнать это можно было только у самого Хэндса. Придя домой вечером, Люциус продолжал искать выход. Конечно, он не будет заниматься сталкерством и выслеживать Иззи, ни на его основной работе, ни дома. Но кое-что он мог сделать. Банальное сообщение в мессенджере. Не факт, что его прочитают и ответят, но это был лишь первый шаг. Он открыл одно из десятка приложений и начал искать диалог с Иззи, в котором было лишь несколько коротких сообщений. Вместо этого на самом верху было три непрочитанных сообщения от Пита, присланных только что. Пит рассказывал о своём свидании с тем парнем и присылал фото его псов — троих рыжих корги. И на самом деле, это напомнило ему об обязательствах перед Питером и Фэндом. Пальцы слушались плохо, будто обледенели, но он всё же набрал несколько сообщений. Похвалил собак, порадовался за Пита. И написал предельно ясное сообщение: «Я рад называть тебя своим другом и продолжить общение. Но мы больше не будем спать. Я так решил» С тяжёлым сердцем и комком в горле Люциус отправляет сообщение и мучительно ждёт, когда Пит прочитает. Кажется, телефон у него в руках, так что это происходит быстро. «Но мы всё ещё друзья?» — спрашивает он спустя минуту. «Конечно» — тут же подтверждает Люциус. Его мгновенно накрывает облегчение от того, что никакого взрыва и скандала не произошло. «Супер» — пишет Пит напоследок. Это и правда так. С Фэнгом ещё проще. Он отправляет мужчине примерно то же самое и сразу же получает в ответ смеющиеся смайлики и сообщение о том, что сомнений в начале их отношений с Иззи у Фэнга вообще не было. Люциус ничего не отвечает. Пока что никаких отношений нет и кто знает, будут ли. Есть шанс, что он слишком сильно задел Иззи. И всё же он пишет. Одно сообщение кажется ему слишком глупый и подлежит уничтожению без отправки. Другое слишком слащавым. Третье издевательским. Он даже на несколько минут откладывает телефон в сторону, чтобы сделать себе чай. Сообщения раз за разом набираются и стираются, пока он не находит наиболее нейтральную формулировку, не вызывающую у него никаких нареканий. «Здравствуй, Израэль. Хотел бы поговорить с тобой, если ты не против. Обдумал весь наш прошлый разговор много раз, внёс коррективы. Мы могли бы увидеться?» И через несколько часов он всё же получил ответ: «Я не в городе. Вернусь в воскресение. Можем встретиться в Анхеле в три» Что ж. Это была встреча не наедине, а в людном месте с возможностью уйти в любую секунду и с невозможностью рассказать о себе какие-то глубоко личные вещи. Однако это не помешает поговорить об их отношениях. К тому же, это было их место. У них был «свой» столик и все бариста знали их обоих по имени. Пусть и не безлюдно, но безопасно и комфортно. Оставалось лишь дождаться нужного дня и часа.