Богопомазанник

      Рома чувствует.       Чувствует распалённое после урока физкультуры тело Антона рядом. А ещё чувствует, что в раздевалке никого больше нет.       Он чувствует голыми рёбрами мороз, а головой он чувствует, как низок рядом с Ним. Как Он высится плавленным солнцем, как Его лицо кроется плотными бледными облаками покоя. Как они водят своей мягкостью по Его тонким губам, нежат красные щёки и как приглаживают взмокшие пряди на лбу.       Антон дышит глубоко, Его острые плечи плавно опускаются назад, и он потягивается, а тонкая Его кожа, перетекая по рёбрам на выпячивающейся узкой груди, стынет платиной.       Рома жмёт зубы и мелко дрожит, по-волчьи глядя на Антона. Мышцы ноют в судороге запальчивого желания, язык непроизвольно проходится по клыкам.       Рому ведёт.       Он видит только лебединую шею, только длинное лицо, только тонкие ноги, он только чувствует.       Чувствует зуд в груди, чувствует гул сердца и гнётся, рассматривая исподлобья Аполлонову спину. Сглатывает, горя глазами. Тычет жаркое лицо в красную широкую ладонь и приоткрывает рот, тянет воздух сквозь крепкие зубы, сжимает бёдра.       Тронуть.       Антон рядом набрасывает едва смятую рубашку. Она стекает с плеч каскадом свежести, виснет в воздухе перекрывающим нагую прелесть невзрачным накрахмаленным платом.       Рома хмурит брови.       Содрать. – Ром, ты чего сидишь? – Антон поворачивается в его сторону еле-еле, а Рому подкалачивает от вида смятения на вытянутом лице. Смятения его состоянием. – У нас урок уже скоро, перемена же короткая…       Рома стаскивает ладонь ниже, к губам, увлечённо облизывает их и таращится в глаза напротив своими, полными безмысленного помешательства. Во рту копится вязкая слюна при виде фарфоровых отблесков на тонкой коже плоской груди, лишь слегка выглядывающей из-за ткани расстёгнутой рубашки.       Лёгкий блеск нефрита, тонущий в молоке Его лица ласково и невесомо проносится по разрумянившемуся Роме. Антон мягкой медузой отходит от приоткрытого окна, и ткань вздымается пышным бумажным фонарём, выделяя бледное тело, изящно движущееся навстречу. – Ро-ома-а, – тянет Антон.       От Него уже не веет жаром, однако Рома чувствует, как плавится в воздухе, стоит Антону приложить прохладную ладонь к его раскалённому лбу. – В порядке же, – не успевает Он договорить, как дрожащими руками Рома цепляется за Его длинные пальцы, пока они свечами проходятся по его коже, капают воском чистой прохлады. Жмёт их к своим губам, смотрит голодно и только тяжело дышит, наблюдая, как Антон размыкает тонкие губы в молчаливом вопросе.       Целовать.       Тычется толстыми горячими губами в чужую руку, стискивает пальцы между ними и лижет, заходясь восторгом и причмокивая. Кожу Антона не хочется упускать из-под языка: она сквозит праведностью и прикосновениями к звёздам, от которых всегда был так далёк Рома.       Антон тихо выдыхает, смотрит в ублажённом недопонимании, Его щёки заплывают червонными подтёками густой и мягкой гуаши.       Роме хочется запачкать пальцы этими щеками.

Коснуться, и чтобы пальцы проникли внутрь, в Антонову душевную совершенную мягкость, окунулись, точно в суфле.

      Язык неторопливо проходится меж пальцев, ощупывает кожу, разрисованную Божеской любовью, холит подаренное ощущение контакта с неприкосновенным. Рома не даст разочароваться в своём обожании.       Он кроет повлажневшую от слюны кожу своими губами, поглощая горячим ртом пальцы, всё ещё трепетно держит кисть Антона ближе к своему лицу, насколько это только возможно. Обволакивает жаром, раздвигает пальцы языком — лишь бы ощутить тонкую пелену кожи на зубах.       Прикусить.       Антон шумно выдыхает, внимательно мерцают Его глаза в наблюдении за собственными пальцами на острых керамических зубах. Слегка давит.       Пальцы влажно елозят по зубам, незамысловато толкаются чуть глубже, и Рома едва сжимает их челюстями, выдавая глухой стон наслаждения. Прикрывает глаза, желая ощутить, как плавится кожа Антона.       Антон пристраивает вторую руку к Роминой щеке, оглаживает, а Рома внезапно подрывается с лавки, начинает оттеснять к подоконнику, влипая мозолистыми пальцами в глянцевую белизну Антоновых рёбер. Мимо их ушей пролетает невнятный бубнёж звонка на урок.       Рома притискивает Его к окну, заставляя скрипнуть хлипкий подоконник, нависает, пока Антон царапает стекло острыми лопатками сквозь плотную ткань рубашки.       Прильнуть.       Он суёт ладони под нагую спину, ведёт пальцы по позвонкам и вынуждает выгнуться, на что резко примыкает своей крепкой грудью к Антоновой, трётся о неё, вжимаясь пахом в чужой.       Внутри Ромы лопается лампа накаливания.       Рома остервенело обхватывает щуплое тело, жмёт к себе как можно ближе.       Роме хочется приплавиться напрочно.

Ощущать на себе кисею Его кожи, быть извечно обласканным. Быть богопомазанником.

      Рома несдержанно стонет, осоловело глядя на растягивающееся ещё больше в удовольствии лицо Антона, на то, как Он в слабости разума прикрывает веки, пуская потемневший взгляд в топь жаркого и сухого воздуха.       Рома спешно стягивает чугунными пальцами боксёры с Антона и себя, а после вновь нетерпеливо въезжает в чужую грудь своею, невзначай проходясь членом по Антоновому и, всхлипывая от внезапного ощущения, тычется пересохшими губами в длинную шею Антона.       Антон ластится в его руки, выгибает гуттаперчевую узкую грудь навстречу, подаётся бёдрами к Роминым, рвано выдыхает, вдавливаясь головой в стекло, освобождая проволочную шею под ласки.       Рома дуреет, касаясь лебединой шеи языком. Проходится им нерасторопно, едва задевая её жжёную блестящую глазурь, робко оцеловывает и почти мурчит, чувствуя, как длинные пальцы скользят по крепкой шее, жмут ближе, обнимая.       Пыхтя, Рома обхватывает ладонью оба половых органа, разгорячённо выдыхает. Принимается лакать тонкую кожу шеи, резво толкается языком в неё и стонет, начиная двигать рукой.       Она, точно бархатная, ведёт плавно, и Антон растягивается солнечным отражением, мычит Роме на ухо.       Рома соприкасается с небом, ловит на себе жар дыхания светила и жмурит глаза. Всё вокруг разъезжается рябью бисера в калейдоскопе, ссыпается из стороны в сторону, вертится, пока Рома приходит в забытье единением с божественным. – Рома… Рома, – безмысленно постанывает Антон, а Рома вбирает кожу шеи пышными губами, поглощает, жадно вылизывает, разбрасывая по шее кляксы киновари.       Он толкается в руку быстрее, а Антон совсем мякнет, позволяет с обожанием вгрызться в кадык, позволяет Роме любовно рычать и скулить, исходясь слюной и чувственной слепотой.       Рома знает, что если Антон позволяет — значит он единственный.       Он будет лизать Его лицо, руки, ноги — всё тело, он будет плакать от счастья и биться лбом в ноги облачного Антонова совершенства.       Он не отстранится, ни за что и никогда, а лучше — он сдерёт с Него кожу, будет рвать Его плоть зубами и реветь, упиваясь причастностью к самому светлому, что только существует на земле.       Суть Антона распространяется слишком далеко за пределы Его тела, и Антону не будет жутко или жаль, если Рома будет глодать Его кости. Потому что Антон — Солнце, Луна, он в звёздах, в разводах эфира, в цветочных лепестках.       Его дух не имеет края. – Пожалуйста, – всхлипывает Рома, оголтело двигая рукой. Лижет, кусает, полнит себя слиянием с проявлением Бога. – Я единственен для тебя… Я, я, я! Никто… ничто больше!       Он захлёбывается взбалмошными сколами слов с языка, почти плачет от экстаза, рассыпается стонами. – Прошу, – судорожно шепчет он, едва закатывая глаза. – Губы… Поцеловать…       Антон особо высоко стонет имя Ромы, и губы Его плывут совершенно бесформенно, а лихорадочно пылающие глаза на мгновение цепляются за жалобный взгляд Ромы. – Рома, – еле слышно шепчет Он, и Рома тут же дико льнёт к Его губам, бьётся в них, в бешеном порыве и душащей жажде рвётся языком в Его рот, лижет, в неистовстве рвёт безупречность тонких бледных губ крепкими зубами, мнёт, комкает, пожёвывает и вцеловывает.       Ладонь скользит автоматически, жмёт сильнее, и Рома вновь елозит грудью по чужой, жмётся к животу ближе и тумбага в его глазах, плавясь, капает жаркими слезами щенячего восторга прямо на щёки Антона. Тонет в них.       Голова тяжелеет в понимании того, что Рома взаправду единственен.       Рома взаправду богопомазанник.       Именно он ласкает оголённый провод нежного тела, именно он красит Его губы своими.       Он близок как никто и никогда. Он и не позволит быть так близко никому. Никто не может быть удостоен Антона, Его припухлых от поцелуев губ, мутных закатившихся глаз, Его тела не увидит никто. Рома убьёт каждого, кто захочет, кто посмотрит или подумает.       Убьёт.       А Антон пускай гладит его за это по голове и вновь выворачивает своё исподнее.       С новым шумным стоном Рома разевает рот и жмурится, тычась взмокшим лбом в изгиб Антоновой шеи. Грудь рвёт медовым жаром, а по телу расходится нега в кратковременной крупной дрожи. Он мягчает, чувствуя, как Антон под ним ахает и тоже расслабляется, пусто глядит вперёд себя, продолжая обнимать Рому.       Заводит длинные пальцы в его короткие волосы и нежно приглаживает их своей крупной сухой ладонью.       Рома чувствует на руке своё и чужое семя.       Они едины. А Рома единственен.