Неизвестная история грязнокровки

Всем привет, меня зовут Давид Эрман, мне двадцать восемь, я безработный, нищий, душевнобольной, но богатый на свежие впечатления человек. Я веду свой репортаж из местной психушки. Тут мило: огромные пятиметровые окна с коваными решетками, высокие потолки с темными пятнами копоти от свечей, узкие больничные койки с пружинистым днищем, которые, однако, совсем не скрипят. Постельное белье жесткое, как засохшее на морозе махровое полотенце, но пахнет приятно. Подушка в самый раз. Пол каменный, без подогрева. Плохо. На дисплеях, стилизованных под Рембрандта, транслируют умиротворяющее видео спящих пациентов и медсестер. Выглядит очень натурально. Освещение лампово-нишевое, как в вагонах поездов по ночам. Тихо как в склепе. Кроме меня здесь только мумия, которая сопит за белой ширмой в самом углу. Как я здесь оказался? Кажется, моя крыша потекла после того, как мы с моим приятелем сгустили краски (а именно, смешали красное вино с егермайстером и абсентом) и пили все это через носик чайника, в котором мы предварительно сие содержимое подогрели. Теперь мне кажется (нет, я тотально убежден), что я маленькая девочка лет пятнадцати, с отвратным маникюром. Ах да, еще мое больное подсознание унесло меня в какие-то магические ебеня, а именно в школу чародейства и волшебства Хогвартс. Конечно, можно предположить, что случился какой-то катаклизм, какая-то магнитная буря с охуительной амплитудой, какие-нибудь вспышки на солнце или эксперименты британских ученых вышли из-под контроля и теперь весь известный мне мир, это один сплошной портал в подростковое фэнтези… Но что мы знаем о порталах? Что мы знаем о подростковом фэнтези? Я лично, ни хрена. Если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это. Наиболее реалистичный вариант — я просто словил «белочку». Остается только тяжело вздохнуть и дожидаться, пока меня реанимируют. Кажется, сейчас глубокая ночь. Часов нет. Смартфон я нигде не обнаружил, хотя перерыл всю свою одежду (черный балахон, юбка, рубашка, колготки, дурацкий полосатый галстук), и нашел только палочку, засохшее печенье и вкладыш с изображением Герпия Злостного. За окном темно, как в моем помутневшем рассудке. За прутьями решетки я вижу силуэты черных высоких деревьев. Квадрат небольшого, но тускло освещенного внутреннего двора. Кажется, с парковками тут совсем туго. Иду между больничных коек. Длинная белая смирительная рубашка волочится по полу, приходится ее подбирать, чтобы не споткнуться и не сломать себе шею. С ростом мне не повезло. У ширмы останавливаюсь и стучу по ней ради приличия. Сопения больше не слышно, так что вариантов два: либо там проснулись, либо уже больше никогда не. — Эй, тут кто-то есть? Спрашиваю и сам пугаюсь собственного голоса. Никто не отвечает. Без лишних расшаркиваний захожу за шторку. Мумия, как и прежде, лежит. С момента моего прошлого визита ничего не изменилось: все также спеленута белоснежными стерильными бинтами с легким ароматом нафталина и зубной пасты. Из нетронутого: губы и один глаз. Кажется, челу пришлось еще хуже, чем мне. Валяется на неразобранной кровати. Ему даже одеялко никто не подоткнул. На тумбе рядом никаких вещей. Я опускаюсь к лицу, чтобы понять, дышит ли оно вообще, и чуть не ору, когда глаз прямо передо мной резко распахивается. — Эй, че за приколы такие, чувак! — наезжаю на него, отпрыгнув в сторону. Мумия молчит и долго изучает меня неподвижным глазом. Становится стремно от этого взгляда, но я выдерживаю, потому что, возможно, это мой единственный живой собеседник в этих стенах, а у меня накопилось слишком много вопросов. — Эй, может, тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю осторожно, чтобы наладить контакт. Спеленутый продолжает сверлить меня взглядом, но вдруг приоткрывает губы и очень тихо произносит только одно слово: «пить». На тумбе беру бутылку воды с соломинкой и даю бедолаге. Он цедит жадно, при этом не сводя с меня глаза. — Скажи, приятель, — начинаю, как только тот выплевывает трубочку, — это место — психушка? — Нет, — отвечает он, немного подумав. — Почему ты спрашиваешь? Голос у него задолбавшийся и у меня от него неприятно холодит позвоночник. — Видишь ли, мне кажется, что я сейчас сплю и вижу какой-то галлюциногенный сон, в котором я девочка-волшебница, а все вокруг — долбаный Хогвартс. Понимаю, ему нужно переварить услышанное, поэтому, делаю паузу и скручиваю соломинку в кольцо своими новообретенными мелкими пальцами. — А кто ты, по-твоему? — недоверчиво косит в мою сторону глаз. — Сложно представить, но так-то я мужик. Мне двадцать восемь. Я бородат. Почему-то складывается впечатление, что он все-таки пытается представить. — И что же произошло? — спрашивает он. — Баловался оборотным зельем? — Хотел бы я знать! Нет… зелья, конечно, в тот вечер было всякого в изобилии, но это старые, проверенные временем вещи: двенадцатилетний Макалан, шестилетний кальвадос, немного рома… Нет, у этого гондона Марка, конечно, всегда бывает припрятана какая-то особая настойка на каких-нибудь грибках какого-нибудь албанского деда из аула, которые он выращивал всю свою жизнь на маковом молоке, тиразине и моче младенцев, а потом одна капля такого зелья и вот ты уже голый очухиваешься в час пик у окна Макавто и пытаешься купить билеты на рейс до Сан-Франциско… Но сейчас, это просто какой-то запредельный уровень шизофрении, все такое гиперреалистичное… Посмотри на себя, ты же, блять, как живой! — Я живой, — подтверждает он. Бедный ублюдок… Он хоть слово понял из того, что я тут плел про грибы и свои внутренние агонизирующие переживания? — Прости, чувак... А что, собственно, с тобой случилось? — Да ничего страшного. Всего лишь ожог ста процентов тела. Через недельку заживет. Ничего себе у него иммунитет. — Слушай, — говорю, чтобы как-то его подбодрить, — когда мне было восемь, я помогал отцу. Он был очень крутым барбером. — Погонщиком верблюдов? — Да не бербером. Брадобреем. Парикмахером, короче, по совместительству. Опасной бритвой орудовал так же виртуозно, как какой-нибудь Брюс Ли нунчаками. Я все время за ним ходил в его мастерской, пока был мелким. Я, знаешь ли, тоже мечтал вот так, не напрягаясь, целыми днями мешать мыло в каменной миске, подогревать полотенца, пропахшие эвкалиптом, залечивать порезы карстовым камнем… Один раз я решил помочь отцу и убраться в мастерской. Складывал пучки обрезанных волос в измельчитель, пока он не забился. Ну а я решил проверить, что там заклинило. В итоге, мой указательный и средний палец правой руки разъебенило в чертову окрошку. В муку перемололо даже кости. Сначала я ничего не понял, а потом от боли меня отключило. Но гораздо паршивее стало в тот момент, когда до меня дошло, что я лишился всяких мелких ништяков, о которых никто никогда не задумывается. Играть на клавишах? Мимо. Барабан тоже пролетает. Волейбол? Сомнительно. А как я задолбался учиться завязывать шнурки… Так и пришлось заделаться дизайнером. — А нельзя было просто вырастить новые кости? Этот дурачок, видимо, считает, что у всех организм такой, что пережить ожог ста процентов тела, это как ОРЗ переболеть, а кости можно отрастить, как хвост у ящерицы. — Знаешь, — говорю снисходительно, учитывая, что парень, скорее всего, тоже слегка двинул кукухой, — думаю, врачи бы сообщили, если бы такая возможность была. Самое главное, что мне пришлось навсегда попрощаться со своей мечтой пойти по стопам отца. Что может трехпалый калека в мире опасных бритв и суровых мужчин? Мы замолкаем оба, каждый по своим причинам. Я от того, что обида на свою тупость до сих пор не может выветриться из моей головы. Мой забинтованный друг от того, что, видимо, его вырубило прямо с открытым глазом. Он даже не моргает. — А теперь, — вдруг говорит он, и я вздрагиваю от неожиданности, — что с твоей рукой? Расправляю правую кисть перед собой, смотрю ее на просвет. — Сейчас у меня полный набор пальцев. Не могу сказать, что привычно. — Разве это плохо? — Ну тут хер поспоришь. Даже несмотря на этот стремный цвет на ногтях. Знаешь, о чем я сейчас думаю? О том, что первым делом, когда выйду из этого отделения для душевнобольных, как следует побреюсь. И почему он так странно на меня смотрит теперь?! Улыбается что ли? Смеется надо мной? — Ты уже видел себя? — спрашивает. Мотаю головой. — В туалетной комнате есть зеркало. Вот мы плавно и вальсируя подобрались к тому, зачем я, собственно, пришел до него докапываться. — Знаешь, тут такое дело… Мне уже очень давно прикипело… — Прикипело? — В туалет хочу, разумеешь? И это очень большая проблема для меня сейчас. — Понимаю. — Во-первых, я понятия не имею, куда идти. Тут одна единственная дверь, и та заперта. Во-вторых, я реально боюсь. Аж зубы сводит от того, как миленько звучит это «я боюсь» в моей новой озвучке. Был бы я мужиком… Точнее… Я же и так мужик... — Извини, — тут же реагирует мумия, включив джентльмена, — с удовольствием проводил бы тебя, но мне и мизинцем не пошевелить. Ага. Представляю. Ему, наверное, тоже не сладко. Лежит тут один, черт пойми уже сколько времени. Никакой утки, никакого горшка… Хотя, кто знает, может быть, у него там на матрас насыпан какой-нибудь кошачий наполнитель. Как бы то ни было, очевидно, пить он старается по минимуму, чтобы не ссаться в свои бинты. А тут я, понимаете ли, на своих двух здоровых ногах. Мобильный. Бодрый. Прямоходящий. Но все равно… – Я реально никогда до этого не был в женских туалетах. – Понимаю. – Я же не какой-нибудь Гарри Поттер, который может без задней мысли тусоваться в женских толчках с призраками мертвых школьниц. – Кто-кто? Точно. Скорее всего, он еще не в курсе про “мальчика, который выжил”. – Да так, один популярный очканафт, не бери в голову. Короче… Как ты думаешь, будет очень странно выглядеть, если я зайду в мужской сортир? – Да, будет немного странно. – Тогда ничего не поделать… – Я думаю, что ты справишься. – Спасибо, брат. Это, знаешь ли, почти как лишаться особой туалетной девственности… – Мне рассказывали, что в женском туалете все совсем иначе. Нет писсуаров с этими нелепыми крохотными перегородками. Можно справлять нужду не толкаясь при этом локтями со своим соседом. Особенно бесят зеркала. Зачем вешать зеркала перед писсуарами? Любоваться, как ты отливаешь? Никогда этого не понимал. У девушек все гораздо продуманнее. У них отдельные закрытые кабинки. Можно запереться на щеколду и весь день заниматься там своими делами, никто не встанет у тебя за спиной и не будет посматривать, вежливо интересуясь, не закончил ли ты. В мужском только одна такая кабинка, и то вечно занята. У девушек всегда чисто. Всегда пахнет так, как будто ты в оранжерее. Как будто ты в каком-то салоне. Цветочки, мыло… Если бы мне представилась возможность, я бы ходил только в женские уборные. Я никак не буду комментировать его сомнительную оду женским туалетам и даже не хочу знать, кто ему об этом рассказывал, однако, галочку насчет этого забинтованного в своей голове поставлю. Чувак, ты у меня на карандаше. Теперь твое неофициальное прозвище в моем личном справочнике фриков и извращенцев “Сортирный фетишист”. – Что же, – говорю, покашляв, – тогда ты должен знать, как мне попасть туда. В этот удивительный мир фарфоровых белоснежных женских друзей. – Рядом с выходом есть картина. На ней Леди с бессонницей. Ты ее узнаешь, она единственная тут не спит. Мне кажется, или он почему-то занервничал? – Подойди к ней, и назови пароль. “Невероятное облегчение”. – Невероятное облегчение? – Все, отстань, — истерит он, как будто получил ожог ста процентов тела от стыда. — Я больше ничего не знаю об этом! Ну и ну. И на том спасибо.