Неизвестная история грязнокровки

– Гвен, ты ударила Магнуса Малфоя лопатой… Короче, всем привет… – … испачканной в дерьме фестрала! Меня зовут Давид Эрман, и у меня две новости. Одна хорошая, вторая, по-классике, не очень. Хорошая новость заключается в том, что магическое божество не забило на меня болт окончательно и все-таки расщедрилось на исполнение одного моего заветного желания, а именно – вручило мне почти новенькие крутейшие блейзеры. Первые, мать его, бескетбольные модели кроссовок от найк. Настоящее ретро. 1973 год. Ничего лишнего, никакого выпендрежа: высокие, белые, с огромной фирменной красной галкой сбоку. Все как и полагается. Черт, я визжал и подпрыгивал до потолка, как малолетка на концерте Imagine Dragons. Второе: кажется, я наехал на какого-то важного белобрысого говноеда и теперь меня ждут очередные проблемы. – Его отец Председатель Совета Попечителей Хогвартса, первый волшебник после Дамблдора! А от его старшего брата у меня волосы на руках встают дыбом… К тому же… Это же Малфои! О чем ты только думала? Девчонку, которая меня сурово отчитывает и грозит пальчиком, зовут Саманта Олдридж. Обычно о ее скорейшем приближении я узнаю по звуку, с которым она бьется головой о низкую перекладину дверного проема. Из-за своего роста и рассеянности, свойственной блондинкам, в пределах нашей комнаты Сэм напоминает слона в посудной лавке: не прошло и дня, чтобы она не врезалась в люстру или не раздавила какой-нибудь пузырек с ядом. После она, конечно, долго и смущенно извиняется, очаровательно краснея от стыда, чем вызывает всеобщую волну умиления. Если бы Саманта родилась в моих краях, то ее наверняка бы уже захантило модельное агентство. Неконфликтная наивная провинциальная дылда с лицом невинного ребенка. Ее розовые глаза заменяют ей розовые очки: в людях она, кажись, видит только хорошее, а ее вопиющая доброта иногда доходит до настоящего абсурда, как у каких-нибудь библейских персонажей, подставляющих под удар вторую щеку. Однако, в этот раз мне удалось выбесить даже ее. – Из всех учеников тебе нужно было связаться именно с Малфоем! – негодует Сэм, хиля своей волшебной палочкой огромную шишку на моем затылке. – И это сразу после того, как староста разрешил тебе выходить за пределы комнат факультета! Когда она произносит “Малфоем”, в ее голосе угадывается глубокий панический ужас. – Вообще-то, – говорю, еле ворочая языком, – мне тоже досталось, если ты не заметила. У меня, может быть, сотрясение! Перед глазами до сих пор все расплывается… И почему здесь так воняет тыквой?! Я сижу на своей кровати и пытаюсь сфокусировать зрение на кончике галстука Саманты, который маячит прямо перед моим носом. Ощупываю языком зубы. Пробую сглотнуть. Чувство такое, что мне прилетело в голову из гранатомета. Кажется, в последний раз у меня были подобные ощущения, когда я бухой свалился с заднего сиденья мотоцикла и угодил башкой прямо в отбойник. Но тогда на мне был хотя бы шлем. – А ты не помнишь? – продолжает злиться Сэм. – Бетси пришлось выковыривать тебя из мистера Пампкина! Что же, то, что произошло между мной и блондином, нельзя назвать конфликтом пониженной интенсивности. Парень оказался не без яиц и ответил на мой лопатный выпад сезонными волшебными пиздюлями, а именно – впечатал меня как комара в гигантскую тыкву. Последнее, что помню: его раздувшиеся от ярости ноздри и молниеносное как бросок кобры, движение палочкой. Я искрометно летел через весь огород, как будто в меня запустили реактивной торпедой. И да, догадайтесь, кому опять пришлось тащить меня обратно в комнату на своем горбе? – Бетси ничего не рассказала старосте, хоть она и злится из-за мистера Пампкина, – вздыхает Саманта, осматривая мою голову. – А еще она просто в восторге от твоей выходки, на что я ей сказала: “Бетси, дорогая, насилие не порождает ничего, кроме насилия. Это не путь нашего факультета!” О нет, только не начинай эту пацифистскую проповедь… – Магнус Малфой, может быть, не самый приятный волшебник, но ведь и василиск не виноват в том, что он ядовит и его взгляд убивает, такова его природа. Мы не обвиняем дементоров в том, что они отвратительны и несут страдания – такими их создали и это их способ выживания. Люди не рождаются злыми или плохими, но обстоятельства и семьи, в которых они растут, формируют их личность и мировоззрение, – с жаром блогера-психологини вещает Сэм. – Да, у человека есть свобода воли, но иногда он слишком зашорен, чтобы задумываться о своих недостатках. А, может он слишком бесхребетный, чтобы бороться со своей природой... Я знаю, что ты бы никогда не стала просто так бить человека, Гвен, но в следующий раз подумай, действительно ли оно того стоит. Может быть, он заслуживает лишь жалости, потому что не понимает очевидных вещей? – Жалости?! – набрасываюсь я на нее. – Кончай с этой терапевтической херней, Сэм. Белобрысое чудовище затоптало моих ползунков! Ты хоть представляешь, сколько времени мне пришлось угробить, чтобы их высадить?! Кстати, о ползунках… Надо бы, наверное, рассказать, с чего вообще началась вся эта заварушка? … – Сегодня делов всего-ничего, – сообщила Бетси, вручая мне ящик с мелкими дрожащими кустами. – Выгрести навоз фестралов, да высадить ползунков. В семь утра она явилась ко мне в полной боевой готовности человека, который понятия не имеет, что такое “выходной”. – Ты перепутала день, – даже не пытался я разлепить глаза. – Сегодня же суббота… В субботу Бог сказал: “Нахер все дела”. А кто мы, чтобы с ним спорить? Поэтому, Бетс, приходи в понедельник… Хотя, в понедельник мне нужно будет идти на уроки. Тогда в среду… Ан нет, там меня напряг Дамблдор. Тогда, увы, единственный подходящий вариант – никогда. Попробуй приобщить к этим важным огородным делам Фэй, у нее явная склонность к фермерству. Бетси Батт, конечно, не догадывалась, что спать я лег около пятнадцати минут назад, потому что всю ночь пытался воскресить в своей памяти волшебное заклинание мгновенного брожения над кружкой с сушеными яблоками, которые мне посчастливилось найти в старом носке под кроватью. – Еще спасибо мне скажи за то, что я вообще беру тебя с собой! – гаркнула она, пинками гоняя меня по комнате, пока я кое-как натягивал кофту и путался в колготках. Эти трудоголики не дают покоя даже в долбаном фэнтезийном мире! – Надеюсь, мы пойдем через застенки? – на всякий случай уточнил я, когда мой очумелый колхозный прикид был готов: дедушкин коричневый кусачий свитер, убогие клеш со стразами, конский хвост с петухами. – На кой черт? С этими словами Бетси двинула прямо в гостиную. Я слегка напрягся, потому что раньше еще никогда не заходил так далеко. Известная мне территория заканчивалась дверью, собранной, по словам Мерлина, из четырех гвоздей. На этот раз я должен был выйти из зоны комфорта, и это заставило меня окончательно протрезветь… точнее, пробудиться. Гостинная Пуффендуя оказалась ламповой желтой комнатушкой в духе уютных антикафе, располагающих почилить и позалипать в настолки. Мягкие продавленные диванчики, пухленькие кресла-мешки, столики с брошенными учебниками и перьями, огромный камин, зеркало в позолоченной старинной оправе. – Почему медведь? – спросил я, оглядываясь на чучело в гербовой оправе. – Почему, например, не пчелы? Они же тоже черно-желтые? – Во-первых, это не медведь, а барсук! Барсук? – задумался я. – Они что, не могли выбрать кого-то более благородного? Лев, там, орел, единорог… Чем вообще знаменателен барсук? Тем, что о нем никто нихуя не знает? – А во-вторых, – продолжила Бетси, – черно-желтый, символизирует землю и солнце. А вместе – плодородие. В первую очередь, учеников Пуффендуя выбирают среди трудолюбивых и усердных детей. Понятно. У меня были подозрения о том, что я как-то фигово вписываюсь в местную тусовку по причине своих неподходящих софт-скиллов. – Гениальные, творческие и разносторонние, как я понимаю, все на Гриффиндоре? – с тоской поинтересовался я. – На Гриффиндоре? – презрительно взглянула на меня Бетси. – “Слабоумие и отвага” – вот их девиз. А теперь полезай в бочку! Я не на шутку удивился, когда увидел перед собой здоровую бочку, в которой могли бы выдерживать галлонов под сто старого доброго бурбона. Внутри пахло примерно так же, и это стало еще одним соблазнительным открытием. Как я понял, проектировщики Хогвартса были полны оригинальных идей и нестандартного видения, прямо как те ребята из Баухауса, которые строили дома в виде конструктора лего. Сделать обычную банальную дверь из комнаты на этаж для них показалось чем-то сродни вульгарной пошлости. Рассматривая маленький краник, торчащий сбоку, я уже представлял их возвышенный диалог: “А вот здесь мы вмонтируем самую большую бочку из-под вискаря, которую найдем в местном пабе, – говорил один зодчий другому, показывая на стену. – Пусть мелкие пиздюки ползают в ней, и чувствуют себя натуральными дрожжами. Это так свежо. Это так экзотично”. Пожалуй, я единственный, кто по достоинству оценил прогрессивное интерьерное решение местных архитекторов. – Диллинджер, ты будешь двигаться дальше или нет?! - ворчала мне вслед Бетси. “Оставь меня насладиться этим божественным ароматом, о, недалекая женщина… – обнюхивал я направо и налево дубовую древесину. – Кажется, здесь еще можно уловить этот пьянящий шлейф сухофруктов, эту характерную горчинку шоколада и амбрэ крепких сигар. Еще блуждает в этих стенах призрак корицы и шафрана, щекочущий мои ноздри, как волшебная пыльца…” – Если ты не пошевелишься, я буду тыкать тебе в зад палочкой! Подобные угрозы действуют весьма убедительно на закоренелых натуралов вроде меня, поэтому, пришлось нехотя выбираться. Когда мы выходили из школы, светило тусклое утреннее солнце. Дул неприятный осенний ветер. Под ногами блестели лужи – ночью шел дождь. Я ковылял вслед за моей темнокожей подружкой по тропинке, ушатанной в грязь. — Зачем ты надела туфли, Диллинджер? Я же принесла тебе кроссовки. – Да ты издеваешься? Угробить единственную нормальную обувь? Я знал, о чем говорю. Каблуки моих лабутенов то и дело проваливались, и вскоре на них налипли комья земли и травы размером с кулак. Идти было также удобно, как семенить по болоту на ходулях. Но как бы то ни было, ни один уважающий себя пацан не полез бы в глухие поля в чистеньких белых найках. – Меня удивляет только одно, – не унимался я, – почему мы должны заниматься этим с самого ранья?! Эти помидоры какие-то особенные и обязательно должны быть высажены на рассвете? Почему нельзя выбрать более подходящее для здорового человека время. Часов десять, например… – Так это уже совсем скоро. – Десять вечера я имею ввиду! Видишь ли, может, тебе не известно, но большинство людей – совы. Пик моей мозговой активности приходится на вечернее время. – Пик вони дерьма фестралов тоже приходится на вечернее время, – знающим тоном сообщила Бетси. – И, поверь, тебе бы не хотелось в этот момент оказаться где-то поблизости. – Понятно, – безрадостно отозвался я. – Еще один полезный факт о фестралах, который мне обязательно пригодится в жизни. Нет. – И что же еще полезного ты знаешь? – Ну, – не менее осведомленным тоном начал я, – если съесть чутка навоза, готовься, к тому, что твой органический десант в клочья разнесет под тобой унитаз. Серьезно. Срать будешь дальше, чем способно осилить воображение. Вплоть до глюков. Бетси остановилась и внимательно на меня посмотрела, как на человека, который только что сказал какую-то экстраординарную дичь. – Я даже спрашивать не буду, откуда ты это знаешь, Диллинджер, – в ее голосе прозвучало нехилое изумление. Грязная дорожка привела нас к не менее грязным огородам. Вдалеке виднелась крыша низкой невзрачной хижины. Справа и слева тянулись грядки с ботвой и размашистыми лопухами. Без понятия, какими магическими пестицидами они здесь удобряют овощи, но тыквы попадались размером с вертолёт. – Это мистер Пампкин, – сообщила с гордостью Бетси, похлопав ладонью по оранжевому переростку. – Мы выращиваем его на Хэллоуин. С этого незамысловатого ракурса, я смог полностью оценить Хогвартс – серый и мрачный, он напоминал каменное доисторическое ископаемое, скалящееся острыми шпилями башен. Нойшванштайн по сравнению с ним выглядел игрушечным домиком Барби. – Сначала найдем тебе подходящую обувь, – заявила Бетси, направляясь в сторону деревянного сарая. Я последовал за ней, спотыкаясь и матерясь на ходу. Внутри оказалась пустая конюшня. Пахло сеном и странным гнилостным трупным смрадом. “Это же ферма, – объяснил я себе подозрительный запашок, – наверняка тут сдохла какая-нибудь мышь, курица или ящерица… Что еще водится у нас в сельском хозяйстве?” Меня насторожило чье-то враждебное сопение из пустых стойл. – Бетс? – позвал я, испытывая некоторую сыкотность в моменте и пятясь на выход. – Эти невидимые штуки… Как их? Они прямо сейчас тут? – Все время забываю, что тебе память отшибло, – высунулась Бетси из кладовки и бросила мне пару гигантских резиновых сапог. – Это фестралы. Их видят только те, кто видел смерть. — О, ясно. И как они выглядят? — Хреново. Но это не наша забота. Она подошла ко мне, сжимая в руках две выгребные лопаты. – Также хреново, как эти сапоги? – влезал я в абсолютный апогей уродства из резины. Как будто кто-то просто решил издевательски плюнуть в лицо высокой моде, создав что-то настолько противоречивое. С одной стороны, это были просто грубые коричневые грязные огромные говностопы, рассчитанные, наверное, на слона, потому что доходили мне почти до пупка. Но сзади к ним была добавлена пикантная деталь в виде малюсеньких крылышек то ли от феечки, то от ли стрекозы. – Ты хоть туфли сними, прежде чем их надевать, бестолочь! И вообще, следи за языком. Это любимые сапоги Хагрида. Он расстроится, если узнает, что я их кому-то давала. – Это даже не ботфорты! Блин, да я ногой пошевелить не могу, меня как в бетон вколотили. – Не ной, Диллинджер, фестралы не любят повышенный эмоциональный фон. Она достала свою палочку и направила на мои ноги. – Редуцио! Сапоги уменьшились, но менее уродливыми от этого не стали. – Я выведу животных на прогулку в манеж, – сказала Бетси, открывая стойла, – а ты бери лопату и можешь приступать. – Ага, просто и понятно… – без энтузиазма промямлил я. Проблема заключалась в том, что, стойла выглядели абсолютно чистыми, если не считать разбросанные вокруг пучки сена. Дамблдор дал понять, что навоз этих тварей невидимый, но он не предупреждал, что тот будет еще и не осязаемый. А как только Бетс вывела фестралов (что выглядело, конечно, максимально странно, особенно эти ее причмокивания и поглаживания воздуха), я совсем перестал чувствовать какой-либо неприятный запах. “Что же, работа не пыльная, – удовлетворенно констатировал я. – Знай себе, махай лопатой налево и направо, изображая бурную деятельность”. Именно этим я и занялся. Прогуливаясь по стойлу и весело насвистывая, я зачерпывал невидимые какахи и аккуратненько ссыпал их в ведерко. — Ты что тут вытворяешь, Диллинджер? — прозвучал за моей спиной голос Бетси. Я довольно распрямился и вытер театральным движением пот со лба. — Как ты и сказала, — пнул я ведро, — чищу стойла от навоза. Еще пару секунд она смотрела на меня не веря своим ушам, а потом заржала как ненормальная. — Я, конечно, знала, что ты больная, но не до такой же степени! Фестралы не настолько тупые животные, чтобы гадить там, где они спят. Здесь ничего нет. Пойдем за мной. Ее слова заставили меня одновременно напрячься и почувствовать себя полнейшим имбецилом. С пустым ведром и лопатой наперевес я вышел следом из сарайки наружу. — И как же понять, где вообще найти навоз, если он, блин, невидимый? — возмущался я, поскальзываясь в своих модных сапогах на осенней грязи. — Для тех, кто этим занимается, нужно организовывать выезды в морг, чтобы они понаблюдали смерть, или что там надо, чтобы получить это особое фестральное зрение. Мы обошли стойла с обратной стороны и подошли к небольшим дверкам, напоминающим ставни. — Не шути так, Диллинджер. Видеть смерть, это не развлечение, – сердито сказала Бетси. – Хочешь знать, как найти навоз? Нет ничего проще. По запаху. С этими словами она толкнула дверцы. Единственное, что я понял в этот момент – жизнь меня к подобному не готовила. Даже когда передо мной открывались кабинки самых засраных общественных биотуалетов, я и представить не мог о существовании чего-то подобного. Сначала на меня обрушился испепеляющий смрад вместе с вулканическим жаром, от которого мои легкие буквально обуглились. Затем последовал рой черных мух, самих порождений ада, потому что я не знаю ни единого живого существа, которое смогло бы выжить в этом фекальном чистилище хотя бы пару секунд. Я упал на колени как подкошенный и взмолился: – Бетси, сделай что-нибудь! Мне кажется, мне только что прожгло глаза! Слезы потекли по щекам. Я решил, что безвозвратно ослеп. Нос отказывался дышать, но я чувствовал зловоние каждым волоском на своем теле. – Арома-это-самое! – орал я. – “Арома нихил” тут не поможет, – окончательно добила меня моя подружка-садистка, посмеиваясь где-то позади. У нее что, напрочь отхуярило обоняние?! Она вообще человек? Наплевав на все, я пополз на животе в сторону как партизан, которого вытравливали из джунглей напалмом. Про себя я принял окончательное и безвозвратное решение – к загону с дерьмом я не приближусь, даже под дулом пистолета. Бетси нашла меня в тени тыквы, где я утирал слезы и сопли сорванным с грядки листом. – Что с тобой, Диллинджер? – рассмеялась она. — Ты сегодня какая-то слишком чувствительная. – Это нормальная реакция человека, которого суют носом в биологическое оружие, – озлобленно шипел я. – Что это за шутки, Бетс?! Ты что, собиралась меня убить? Это была какая-то особая говенная месть мне за что-то? — Если бы я хотела отомстить, то привела бы тебя сюда вечером, как раз в “пик твоей мозговой активности”, – заявила Бетси. – Поверь мне, тогда бы ты вряд ли осталась в сознании. В прошлый раз Мерлин, случайно перепутал дверцу, так еще неделю после этого не мог разговаривать. А ведь тогда был только полдень! – Это же наверняка какая-то радиоактивная штука… Что теперь со мной будет? Вылезут волосы? Тело покроется гниющими язвами? – Успокойся, ничего с тобой не будет. Ну, может, немножко отобьет аппетит. Да она воистину монстр… – Как хочешь, но я туда больше не вернусь, – твердо сказал я. – Что угодно, но для фестралов моя психика еще не достаточно окрепла. – Ладно-ладно, – сдалась Бетси. – Тогда займись ползунками. Она кивнула в сторону ящиков с маленькими дрожащими кустами. — Высади их в две грядки вдоль дорожки. Посадить кусты? Да нет ничего проще. Надо было с этого начинать! – Без проблем, Бетс, – заверил я. – Будь спокойна, уж с этим-то я точно справлюсь. Все будет в лучшем виде. – Учти, это полуразумные растения, к ним нужен особый подход, – предупредила она. – Да-да, конечно. Посажу со всеми почестями. Господи, да я обожаю растения! У меня дома целый кактус возле моника стоит! Бетси с недоверием подняла одну бровь, но не стала уточнять насчет кактусов. Когда она ушла выполнять свою смертельно-вонючую миссию, я без энтузиазма осмотрел вверенные мне кусты. “Особый подход”? Что она имела ввиду? Типа, перекрестить их на дорожку? Подбадривать? Обращаться не иначе как “месье куст?”. Что я знаю о растениях? Они любят землю. Землю и воду. Выкапываешь ямку, заливаешь ее водой, бросаешь туда зеленого ублюдка, засыпаешь. Вуаля. Никаких подвохов. Так я и поступил. Бодро принялся копать траншеи вдоль дорожки. Однако, мое неподготовленное девичье тело спустя пятнадцать минут махания лопатой начало заметно охреневать от напряжения. Пот лился ручьями, как с кенийского бегуна после часового марафона. “Шевели жопой, Гвиневра, – приговаривал я, надрываясь над лопатой. – Больше никаких тебе ночных посиделок с пирожными!” Уже тогда я начал осознавать, что вряд ли смогу завтра поднять руки, чтобы застегнуть гребаный лифчик. Но на перекапывании грядок мой челендж не закончился. Следом надо было набрать воды из колодца. «Ебучее средневековье, — предавался я культурному шоку, бросая ведро вниз и слушая, как громыхает цепь, — нельзя было наладить оросительные системы? Тоже мне волшебники… Ни говна, ни ложки… Хотя, что это я. Первого здесь в изобилии. Не удивительно, что у них на таком удобрении вырастают оранжевые мутанты вместо тыкв”. Под конец я был таким заебавшимся, что мое “особое отношение” заключалось в том, что я сбрасывал кусты не глядя в грязевые рытвины, и зашвыривал их ногой, как старый больной кот, нагадивший мимо лотка. Спустя полтора часа возни в грязи я превратился в эталонного фермера. Шерстяной свитер насквозь промок от пота, лип к телу и вонял, как шкура дохлого скунса. Струи пота то и дело стекали по позвоночнику и стремно щекотали спину. Волосы облепили шею, как какая-то влажная запутавшаяся паутина. Мое дыхание напоминало хриплое сопение мопса, страдавшего от ожирения. В этот момент я в полной мере чувствовал на себе возмездие за все свои оригинальные издевательства над деревенщинами. Перевернув ведро, я уселся на него сверху и утомленно стал созерцать плоды своих трудов. И как же я прихерел, когда заметил, что мои кусты начали медленно вылезать из своих ям и расползаться по разным сторонам, с видом зомби, решивших покинуть собственные могилы! Растопырив ветки, перебирая корешками, они теперь судорожно куролесили по моим идеальным вырытым грядкам. – Че за дела?! – орал я на них с ведра. – Ни с места! Не двигаться, я сказал! Но кустам было глубоко индифферентно на мои вопли. Авторитета во мне они явно не признавали. “Полуразумные, – подумал я, – это глухие, что ли?” Подорвавшись с места, я бросился собирать и растыкивать по местам ползучих гадов. Я закапывал их еще глубже, прихлопывал как следует лопатой, утрамбовывал землю ногами. Закладывал камнями сверху. Накрывал ведром. Орал на них благим матом. В конце-концов, я начал их уговаривать. – Месье Куст, – говорил я бешено-вежливым тоном, – не соблаговолите ли вы вернуться обратно в свою мягкую комфортную яму бизнес-класса? Нет? Вы хотите класс люкс, как у мадам Веточки? Спустя час этого канаебства, я наконец-то начал замечать кое-какие тенденции. Некоторые кусты при определенных условиях все-таки закреплялись на грядках. Понаблюдав за ними свыше, как полководец, нависший над картой расположения войск, я обратил внимание, что растения перестают барагозить, когда находятся рядом с другими особями. Так, я начал давать им имена, чтобы лучше усвоить логику органического мира, которая, вполне возможно, была только плодом моего охреневающего воображения. Я заметил, что месье Коротыш и мадам Оборванец сами забрались в соседние ямки и зашвыряли друг друга кусочками земли. Месье Зубастик ни в какую не хотел находиться рядом с месье Крепышом. Зато рядом с месье Красавчиком можно было посадить любой куст и он прекращал свои поползновения. Месье Куст никак не хотел угомониться. Я определил его как “травмированного интроверта”. Каждый раз он вылезал и быстрее всех давал драпу от сородичей, поэтому, я воткнул его особняком, подальше от остальных. Мадам Цветочек и мадам Веточка как будто соперничали. Стоило посадить одну к какому-нибудь кусту попригляднее, как вторая вылезала со своего места и обиженно ползла путаться у меня под ногами. С месье Задохликом постоянно сцеплялись другие кусты, поэтому, я решил, что он что-то вроде местного изгоя. Однако, мой эксперимент по подселению его к месье Крепышу оказался вполне успешным. Спустя три с половиной часа я был уже настоящим экспертом по социальному взаимодействию ползунков. Все кусты сидели на своих местах и не бухтели. Довольный, я хотел было отправиться к Бетси и поделиться своими успехами, как вдруг с неба прямо на мои грядки с грохотом шарахнулось пушечное ядро. Я сощурился. Железный дымящийся шар ворочался в земле, зарываясь в нее все глубже. Следом за ним, верхом на метле, спустился незнакомый пацан. Его мантия красиво развевалась на ветру, а на ногах сверкали чистенькие кожаные шузы, которыми он с размаху воткнулся прямо в свежевырытые грядки. – Да бля... – утомленно застонал я, откидывая ведро в сторону. Чел, кажется, меня совершенно не замечал и невозмутимо шагал через ползунков в сторону пушечного ядра. У него было такое примечательное лицо и характерная выправка, что его с легкостью можно было представить в униформе офицера “Третьего рейха”. Истинный ариец. Натуральный блонд. Педантичная укладка «executive», идеальный градиент висков. Мысленно я отдал дань уважения его барберу. Рослая, крепкая фигура. Еще не качара, но уже “свой” на всех воркаутах в округе. Он двигался так, как будто всю жизнь учился маршировать на военных построениях. – Эй! – крикнул я ему вполне дружелюбно. – Чувак, сверни на дорожку! Там же посажено! Он бросил в мою сторону один быстрый уничтожающий взгляд, и этого было достаточно, чтобы ноги подкосились и я рухнул на землю, скорчившись в коленопреклоненной позе. Невидимая сила вдавила мой лоб в землю, и из своего унизительного положения я наблюдал, как колышется в поле зрения край зеленой мантии. “Все понятно, – подумал я, – этот мудак, наверное, из числа тех, кто не очень-то хорошо сходится с людьми”. Я чувствовал, что Гвиневра где-то внутри меня разве что не вибрировала от ужаса. Что мне тогда оставалось делать?! Я чувствовал себя каким-то обоссаным ничтожным червем, которого в прямом смысле слова втоптали в грязь! Это было преодоление очень высокой планки моего внутреннего непоколебимого терпения. “Будь спок, тебя наконец-то выпустили из твоей башни девственниц, постарайся хотя бы сегодня не вляпаться в какую-нибудь историю, – внушал я сам себе, покидая стены замка. – Не привлекай внимания. Не связывайся со слизеринцами”. Но в мире суровых мужчин существует негласное правило: достоинство важнее здравого смысла. «Давид, — говорил мне отец, — если ты начинаешь заболевать, что делает твой организм? Правильно, он сопротивляется. Трусость, это болезнь твоей чести. Поэтому, сопротивляйся. Никому не позволяй сломать твою гордость». Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы расшевелить свое тело и заставить конечности двигаться. Как только сковывающее оцепенение отпустило, я бросился к загонам с фестралами. Все, на что я надеялся, так это чтобы нордический ублюдок не стартанул обратно до тех пор, пока я не вернусь и не преподам ему хорошенький урок. — Зачем тебе грязная лопата?! — кричала мне Бетси вдогонку. — На случай важных переговоров! — рявкнул я ей через грядки. К моей превеликой радости, Белоснежка еще не оседлал метлу. Он стоял на дорожке ко мне спиной и флегматично колдовал палочкой над своими вонючими сапогами, счищая с них комки грязи. Я подоспел как раз к тому моменту, когда он отлепил от подошвы месье Коротыша и двумя пальцами брезгливо откинул его в сторону. — Эй, уебок белобрысый, — обратился я к нему, замахиваясь лопатой как следует, — тебя что, не учили, что по газонам ходить нельзя? … – И ты правда врезала ему?! – восхищенно спрашивает Маккензи, забравшись с ногами ко мне на кровать. – Мерлинова борода, Малфой, наверное, был просто в бешенстве! – Скажем так, мне удалось вызвать на его роже изумленное выражение. Саманта все еще дуется. Сидит, сложив руки на груди и нахмурив свои белые брови. Понимаю, для нее, как для миротворца, грязные разборки лопатами – последнее, чем должны заниматься благочестивые приличные девочки из хороших семей. – Я надеюсь, что он все-таки никому об этом не доложит, – тяжело вздыхает она. – Ведь тебя могут отчислить, Гвен, ты это понимаешь? Твое положение в Хогвартсе сейчас очень неустойчиво… – Магнус Малфой никогда ничего не расскажет своему отцу, – вмешивается Зизи. – Уж поверьте мне, я кое-что о нем знаю! Фанни Уоткинсон, слизеринка, за которой я однажды ухаживала в госпитале, рассказывала, что как-то во время матча бладжер сломал Малфою руку, но он продолжал махать дубинкой как ни в чем ни бывало. Он даже не использовал обезболивающие чары, чтобы мадам Трюк не заметила, что он ранен! А на третьем курсе келпи укусил его за коленку. Крови было столько, что на нее приплыли все гриндилоу из Черного озера, но Магнус не позволил мадам Помфри себя осмотреть. Сам наложил кровоостанавливающие заклинание и швы. Говорят, шрам у него остался до сих пор. Домовики-уборщики сообщают, что его кровать всегда идеально заправлена, как будто он вообще не ложится спать. Вещи не меняют своих мест, в шкафах не найти ни соринки, а единственная книга, которую он читает – комментарии Цезаря к Галльской войне! Поверьте мне, девочки, я разбираюсь в людях, и Малфой не из тех, кто будет демонстрировать свои слабости кому бы то ни было. Скорее всего, об этом случае вообще никто ничего не узнает… Кроме всего Пуффендуя, конечно же. – Гвен, ты что, смеешься? Мои ребра все еще болят от каждого вздоха, но я просто не могу сдержаться и начинаю ржать, как не в себя. Ну просто заебись. Я заехал обосраной лопатой промеж глаз самому яростному ксенофобу Хогвартса! Должно быть, он испытал при этом глубокий экзистенциальный шок, пережил самый настоящий коричневый катарсис. – Да что на тебя нашло?! – вскакивает Сэм и ладонью проверяет мой лоб на предмет температуры. – Да так, – говорю, сквозь слезы, – не обращай внимания. Это всего-лишь истерическое. … Прошло уже больше часа с того времени, как Магнус Малфой закрылся в ванной комнате факультета и никого к себе не пускал. Возле дверей уже начала образовываться небольшая живая очередь, но каждый слизеринец безропотно ждал и терпел, прозаично поглядывая на часы и обреченно вздыхая. Никто не смел нарушить уединение старосты. Внутри, в красивом просторном помещении, где в изящных канделябрах горели вечные свечи и царил приглушенный полумрак, белый, словно снег, юноша склонился над бронзовой раковиной и тщательно снова и снова ополаскивал лицо, густо натирая его жасминовым мылом. Рядом с ним лежала аккуратно сложенная рубашка и галстук. Из мусорного ведра выглядывал краешек зеленой спортивной ученической мантии. Вода стекала по его обнаженному торсу и собиралась вокруг босых стоп в небольшую лужицу, но он не обращал на это никакого внимания. В небольшом алькове под окном расположился еще один студент: золотоволосый, тонкий и нежный молодой человек. Он игрался белым страусиным пером, что танцевало на кончике его пальца. – Mon cher, так ты утверждаешь, что на тебя напало огородное пугало? – спросил он, улыбнувшись. – И это был даже не Хагрид? – Пуффендуйцы… – процедил сквозь зубы Малфой, злобно сплюнув воду в раковину. – Помойные крысы… Он взял полотенце и принялся тщательно вытирать лицо, угрюмо осматривая себя в зеркале. – И ты уверен, что никогда не встречал никого похожего на это презренное создание, здесь, в Хогвартсе? Ни имени, ни рода, ни какой-нибудь незначительной детали, petite chose, может быть, изъяна, вроде огромных длинных кривых зубов как у… — юноша запнулся, словно вспомнив что-то неприятное, — как у Петтигрю… Нет? Пуффендуйцы, конечно же, все на одно лицо… Порой, я не могу отличить их от мусора у меня под ногами. Но, ты ведь так внимателен, так въедливо дотошен… Малфой закрутил кран. Пронаблюдал за тем, как вода быстро убегает в сток, затем пустил тонкую струйку и тщательно ополоснул за собой раковину. – Петтигрю не с Пуффендуя, — заметил он холодно. — Неужели ты думаешь, что я их запоминаю? — нахмурился его собеседник. — Ведь это все равно что давать имена лужам грязи… И все же. Хоть что-то ты успел заметить наверняка? Магнус задумался (на самом деле, сделал вид), а затем ответил, чтобы от него только отстали: — Воняло. Из алькова раздался легкий вздох разочарования. – Какой же ты le brute moujik, Малфой, — с укором произнес утонченный юноша. — Правильно говорить не «вонять», а «дурно пахнуть». Боюсь, что этот аромат еще долго будет сопровождать тебя в ночных кошмарах. Фестралы? Как безвкусно… Перо сорвалось с его руки и со скоростью метательного дротика понеслось прямо в спину Малфоя. Магнус среагировал мгновенно. Щелчок пальцев, и перо угодило в раму с изображением прелестного натюрморта. Раздался треск дерева. Мгновение, и картина с грохотом рухнула на каменные плиты, развалившись в щепки, а из полотна покатились перезрелые яблоки. – Осторожно, Лестрейндж, – в голосе Малфоя зазвучала угроза. – В следующий раз я могу промахнуться и случайно угодить в твой блядский глаз. – Всего-лишь проверка реакции перед очередным матчем, – рассмеялся тот и, сладко потянувшись, рухнул на гору свежих полотенец. – Квиддич поистине варварская игра и чем она вам всем так нравится? Однако, хоть какое-то развлечение. Нынче не семестр, а смертная тоска. Авроры заполонили окрестности школы от Хогсмида до самых дальних окраин Запретного леса. За каждым приставлено по шпиону, а за нами, мой милый Малфой, наблюдают даже сейчас из всех ночных горшков. Каждый день я замечаю длинные уши домовой черни, снующей по нашей комнате, как тараканы… Вот до чего низвел прогнивший Хогвартс потомков благороднейших семей! Теперь мы вынуждены прятаться в ванных комнатах, чтобы смыть с себя позор, оскорбление, нанесенное руками безродного плебса. Oh... c'est répugnant! Он вскочил и принялся метаться по комнате, придавая каждому своему жесту оттенок театральности и драматизма. – Я не могу оставить это просто так! Моя семья веками хранила и оберегала древние традиции истинных волшебников, и сейчас моя чистая кровь просто закипает от подобной возмутительной несправедливости! Магнус сосредоточенно застегивал пуговицы на своей рубашке. – Тебе просто скучно, – произнес он спокойно. – Мой драгоценный друг оскорблен огородным пугалом, могу ли я смириться?! – воскликнул Лестрейндж. – Но не огорчайся, не лей слез, не кори себя за то, что не смог покончить с выродком раз и навсегда. “Безупречный не упрекает”. Доверь это дело мне. Считай меня своим покорным слугой. Я отыщу для тебя это чучело и подам его голову на серебряной лопате. – “Её”, – поправил Малфой, завязывая галстук. – Я не уверен, но, кажется, это была девчонка. Лестрейндж замер. В зеркале отразились его лихорадочно сверкающие глаза. – Тем интереснее, – недобро улыбнулся он. – Sincèrement, теперь я горю желанием познакомиться с этой отчаянной замухрышкой, обидевшей нашего колосса. Ну а ты, mon cher, будь умницей и помоги мне с зельеварением… Ну пожалуйста! S'il vous plaît. Ведь я же совершенно ничего не понял в прошлый раз из-за этой неугомонной пуффендуйской болтрушайки!