Неизвестная история грязнокровки

Как сообщает мадам Мелюзин в «Сборнике заклинаний и зелий которые ТОЧНО СРАБОТАЮТ» (том 39, май 1976 года), существует несколько способов выстраивания эмоциональных отношений со своей палочкой. «Не каждый маг осознает, — пишет мадам, — что палочка, это отражение его собственных грандиозных (или не очень) амбиций. Палочка не просто друг, но деловой партнер. Она подходит к выбору волшебника также основательно, как женщина, выбирающая себе нижнее белье перед свиданием». По словам мадам Мелюзин, палочка настолько плотно ассимилируется со своим владельцем, что иногда волшебник начинает считать ее частью своего тела. Так, например, Альдо Хайтауэр, маг из Девоншира (42 года, разведен, владелец фирмы по изготовлению стремян для метел) заявляет, что ощущает кожей, когда к его палочке кто-то прикасается. Известны случаи, когда выражение «Без палочки, как без рук» становилось не просто фразеологизмом. Их вживляли в качестве пальца, вставляли вместо кисти руки, и даже имплантировали в глаз. Сломанная палочка послужила причиной столетней кровной вражды между двумя шотландскими кланами, а в 1965 году в Сан-Франциско впервые был зарегистрирован случай официального бракосочетания с волшебной палочкой. «Не будет ничего удивительного в том, что мы назовем отношения между волшебником и его палочкой в каком-то смысле созависимыми, — экспертно заявляет мадам Мелюзин. — И, конечно, существует множество причин по которым палочка может охладеть к своему владельцу. Редкое или наоборот чрезмерное колдовство. Грубое обращение. Перекладывание ответственности. Синдром самозванца. Возмутительная эксплуатация (известен случай использования волшебной палочки в качестве подпорки для двери, а одна волшебница была замечена за бросанием своей палочки собаке в парке!). Грязные руки и даже плохой маникюр, – все это может послужить поводом для того, чтобы ваша любимая палочка оказалась не в ресурсе. Но не стоит отчаиваться! В этом сборнике вы найдете несколько эффективных советов о том, как вернуть вашим отношениям былую свежесть! 1. Проводите больше времени со своей палочкой. Берите ее на прогулки, кладите рядом с собой на подушку или усаживайте напротив во время ланча (но не вздумайте размешивать ей суп!). Пусть она прочувствует, что вы полностью интегрируете ее в свои рутинные ежедневные процессы. 2. Держите палочку ближе к телу. О способах хранения палочек почти ничего не написано в сухих лаконичных руководствах по эксплуатации, поэтому, некоторые волшебники носят своих любимиц совершенно варварскими способами: в задних карманах или за резинкой трусов. Мадам уверена, что нет более эффективного средства для сближения со своей палочкой, чем практика гармонизации через телесный контакт. Для этого вам понадобится шнурок из кожи ишаки и волос единорога (можно использовать волосы вейлы, но результата придется ждать чуть дольше). Повесьте палочку на шнурок и наденьте на себя так, чтобы она оказалась в районе вашей четвертой чакры. Носите каждый раз, когда будете выходить из дома. Спустя два месяца вы почувствуете ощутимые вибрации в районе груди, которые будут означать, что вы полностью гармонизированы со своей палочкой! 3. Установите доверительные отношения. Ваша палочка должна быть в курсе ваших слабостей и пороков. Это не значит, что нужно устраивать исповедь. Достаточно будет признания в самом постыдном на ваш взгляд поступке. Ваша откровенность и раскаяние смягчат сердцевину вашей крошки, даже если она будет сделана из жилы Венгерской Хвостороги! 4. Попробуйте что-то нестандартное. Хотите, чтобы ваша палочка взглянула на вас под другим углом? Давно вынашивали в своей голове пикантную фантазию, но стеснялись в этом признаться? Мадам уверяет, что нет ничего лучше чем предаться вместе со своей палочкой необычным экспериментам и смелым… Всем привет, меня зовут Давид Эрман и у меня слишком хорошо развито воображение. Причем не в лучшую сторону. Правда не настолько хорошо, чтобы даже в самый днищенский момент своей жизни в состоянии полной безысходности я мог бы вообразить, что было бы неплохо, например, оказаться где-нибудь на отшибе мироздания, в готическом древнем замке, где свищет из всех щелей и пахнет как в замшелом склепе. И главное, чтобы вокруг не было никакой инфраструктуры и следов цивилизации, только скалы и океан, только продуваемая всеми ветрами промозглая задница. Никаких кофешопов. Никаких лаунжей с кальяном и умиротворяющим lofi на фоне. Никаких баров (само собой). Булочных. ТЦ. Только дикая природа, уединение и пустошь. Рай для ебучих дауншифтеров. Дороги? Это отдельная песня. Их просто, блять, нет. Тротуары? Любой доставщик пиццы, виртуоз управления самодельным драндулетом на особо раздолбанных тропах прихерел бы от такого экспириенса. Булыжники просто торчат из земли, как будто их выкладывал выводок обезьян. Великие архитекторы Хогвартса изобразили рукой что-то непонятное и сказали: «просто разбросайте это окаменевшее дерьмо мамонта здесь, а дальше оно как-нибудь со временем само утрамбуется». Действительно, зачем волшебникам ходить по земле, когда есть метлы? Я честно пытался ковылять по ним, но даже найки не справились с управлением, и спустя пару ярдов мои ноги оказались полностью уничтожены. Что будет, если свернуть с этой зубодробительной дорожки? Правильно, начнется ландшафтный пиздец. Если не вляпаешься в болото, то угодишь в кучу какого-нибудь ядовитого ползучего травянистого дерьма или наступишь на гриб, который с визгом выскочит из земли прямо тебе в лицо. Одним словом — ебаное Джуманджи. Откуда все эти мрачные статуи? Что это вообще, парк или кладбище? «Главное, не подходи к Гремучей Иве, — предупредила Саманта, моя заботливая ЛП с тревожным синдромом. — Ты ее заметишь. Она такая… Большая». Это незамысловатое описание заставляет меня держаться подальше от всех деревьев вообще, потому что я ожидаю чего угодно. Дуб-людоед? Сосна, стреляющая токсичными иглами? Говорящая береза? Когда я собирался прогуляться и подышать воздухом, заодно налаживая контакт с палочкой, я не думал, что этот променад окажется чем-то вроде путешествия по действующему военному полигону. Ни минуты, чтобы расслабить свои булки. А все потому что весь вчерашний вечер мои соседки только и делали, что прессовали меня на тему моей магической несостоятельности. «Слизерин так просто это не оставит», — качала головой Маккензи, намекая на мои недавние терки с белобрысым гитлерюгендом. Она уверена, что зеленые гондоны в ближайшее время объявят нам войну. Если дело дойдет до ректората, то моя «маленькая тайна» насчет заглохшего волшебства может вскрыться и, в лучшем случае, меня привяжут к столбу и будут водить вокруг хоровод с криками «Позор», в худшем — немедленно выдворят сцаной метлой за калитку. А то и вообще все вместе. Не сказать, что меня это ужасает, однако, от мысли о позорном столбе, все же, неприятно зудит в районе копчика. Поэтому, пришлось обратиться к советам мадам Мелюзин по налаживанию отношений со своей палочкой-чесалочкой. Я просто, блин, на стопятьсот процентов уверен, что эта принципиальная деревяшка покрылась занозами от моей варварской эксплуатации. В последний раз, кажется, я наткнул на нее горячий стейк и ел его, как с шампура. Но, как на позитиве пишет в своих сборниках мадам: «Не стоит отчаиваться!» Сводить палочку на свидание? Рассказать ей свою страшную унизительную тайну? Таскать ее на своей уютной груди? Нет ничего проще. Маккензи без лишних вопросов скрутила мне шнурок из собственных волос (ее бабушка была вейлой в четвертом поколении, что бы это ни значило). Кожу ишаки мы не нашли, и я уж грешным делом хотел предложить оттяпать какой-нибудь вонючий клок у фестралов, но Фэй (категорично настроенная эко-активистка) вручила мне туго скрученный жгут из какого-то лубка. Настоящий хэндмэйд. Пахнет почти также, как немытый полгода аквариум. Сэм тоже не осталась в стороне и связала черно-желтый чехольчик, который больше похож на маленький носок. Засунув в него палочку, я поперся выгуливаться по хмурым окрестностям Хогвартса. «Постарайся держаться подальше от людных мест», — порекомендовала Сэм, и тут я был с ней полностью согласен. В конце-концов, как-то совсем не было желания разгуливать с этой волосяной конструкцией на груди и вести задушевные беседы с палкой на людях. К слову, наш диалог совсем не клеился, но потом, пока я забирался все глубже и глубже в дебри школьной территории, отыскивая самые безлюдные и непроходимые места, то ли местный воздух, то ли мандраж, пробили меня на разговоры. — Знаешь, — говорю, чтобы сбросить нарастающее напряжение, — пожалуй, это местечко не из тех, что порекомендуешь на трипадвизоре. Нет, я все понимаю, ведьмы, особая мистическая атмосфера, но можно же было хотя бы поставить указатели? Готов признать, этот лесопарк нагнетает саспенса почти также, как лес самоубийц Аокигахара. Пустые дупла мертвых деревьев похожи на чернеющие глазницы. По земле стелется жидкий туман. Корни полусгнивших пней расползаются во все стороны, как щупальца какого-нибудь Ктулху… Кажется, я забрался в самую жопу Хогвартса. Дальше геймдизайн не продуман. Готов поспорить, что еще спустя полмили я повстречаю каких-нибудь естественных отбросов с двумя головами, рогами и топорами во всех четырех руках, а еще через пару шагов упрусь в глухую стену. Это значит только одно. Настало время рассказать свою страшную унизительную тайну. План прост: признаюсь палке, а потом валю отсюда, сверкая пятками. — Итак, моя постыдная история, – сажусь на плешивый пень, потому что такие травмирующие вещи лучше рассказывать сидя. – Кстати, даже Марк ее не знает, если что. Считай, что удостаиваешься моего особого пацанского доверия. Блять, а это точно сработает?! Что-то я вообще сомневаюсь, что у этого куска дерева в носке есть хоть какой-то зачаток сознания. Но с другой стороны, как говорил мой приятель: “Лучше один раз попробовать, и на утро пожалеть, чем не попробовать, и на утро все равно пожалеть”. – Короче, однажды я вздрочнул в поезде на спящего парня. Ноль реакции. – Но, клянусь, я думал, что это была девушка! Да даже мать собственная перепутала бы… Я и так чувствовал себя еще тем извращенцем в этот момент. Ночь, в купе мы вдвоем… А у нее так слюнка еще мило текла по подбородку… Долбаные андрогины, хер проссышь, как в них ориентироваться! Чтобы ты понимала, у меня потом была самая настоящая психологическая травма. — С кем ты разговариваешь? Фак! Сваливаюсь с трухлявого пня и хватаю шнурок на шее: — Палочка?! Это ты? Моя тринадцати дюймовая подружка пассивно болтается как ни в чем ни бывало. Похоже, я все еще в ее ЧС. Не удивительно, после такого признания я бы тоже перестал с собой разговаривать. Чей тогда это был голос? Какой еще идиот запрется в такую глушь, чтобы насладиться местным пейзажем, маньяк-психопат? Вампир? Поднимаюсь и оглядываюсь по сторонам. Заглядываю за широкий валун, утопленный в мох, и обнаруживаю там кривую покосившуюся лавочку, а на ней какого-то подозрительного типа, увлеченно штрихующего в блокноте. Ну, здравствуйте. Нашел где устроить пленэр, больной ублюдок. – Да ничего такого, – выбираюсь на свет, стряхивая с юбки листья и муравьев, – просто репетировала роль. Для школьной постановки. Да уж, заебись роль. “Я просто дрочил в поезде”. Надеюсь, он пропустил мимо ушей вступление. Хотя, скорее всего, мои признания его не сильно шокировали. Выглядит он как человек, который занимается подобным круглосуточно. Непризнанный художник нищеброд. Нонконформист, игнорирующий пресловутые стандарты, на что намекает батина одежда и руки, перепачканные чернилами. Брюки велики ему на два размера, клетчатый жилет откуда-то из соседней эпохи, галстук завязан дурацкой красной бабочкой. Шнурок одного ботинка болтается и затоптан настолько, что его можно принять за пыльный трупик дождевого червя. Да я таких экземпляров в галерее насмотрелся. Засядут вечно где-нибудь в уголке возле Сая Твомбли или Эль Греко и пытаются незаметно покурить. Однако опасного в них только бесстыжие редкие усики. — Классные скетчи, — говорю, падая рядом на лавку. — Кто это? Лютоволк? Вервульф? — Нет-нет, — улыбается пацан, даже не глядя на меня и тщательно прорисовывая серпообразные когти. — Это оборотень. По крайней мере то, как я это себе представляю. Он несколько секунд размышляет, почесывая подбородок и, решившись, густо сдабривает клыки стекающей кровью. Все это, конечно, академично. — Думаешь, у них есть штаны? — спрашиваю, косясь на отрисованные со всеми деталями брюки. —А как же, — хмыкает он, кончиком карандаша заправляя челку за ухо и оставляя на лбу серую полосу. — Но это же нелогично, — говорю. — Конечно, цензура в комиксах и на Халке оставляет эти маленькие нелепые брючки, но ведь в жизни все совсем иначе. — Кто такой Халк? — Ты серьезно? Может, ты еще и про Человека-паука не в курсе? Парень наконец-то отрывается от своих набросков и поднимает на меня ничего не выражающие светлые глаза. Ему, кажись, вообще по барабану кто с ним сидит и разговаривает в этом заброшенном зловещем лесопарке: хоть единорог, хоть сам Воландеморт – он на нейтралках. Весь в искусстве. — Человек-паук? — апатично интересуется он. — Это тоже оборотень? — Можно и так сказать. Правда, он смог приспособиться к своим новым фичам, а вот Халку с этим не повезло. Ну и ну. У волшебников что, стоит какое-то ограничение на просмотр контента нормального здорового человека? Марвел там, DC… Он, небось, и про Супермена ничего не знает? А что такое “телевизор” хотя бы догадывается? — Короче, – начинаю просвещать маленького дикаря, – доктор Беннер был уважаемым ученым, и как любой ученый, он был слегонца не в себе. Ну, знаешь, все ради науки, все для людей. Как-то он изобрел радиоактивную бомбу, и в приступе геройства сам попал под ее облучение. Тут ему крышу и снесло. Препарат полностью отключал его человеческую натуру и врубал психованную зеленую скотину, с которой договориться могла только гаубица. Эту вторую личность доктора Беннера стали называть Халком. У Халка не было какой-то особой цели по жизни, кроме как устраивать разъеб всем окружающим, поэтому, успокаивали его исключительно ракетными залпами. Когда он наконец-то выдыхался и падал навзничь, то доктор Беннер приходил в себя. Он, естественно, ничего не помнил и после долго раскаивался и рефлексировал о содеянном. Но что для всех оставалось загадкой, так это то, что брюки на нем каким-то волшебным образом всегда меняли размер. Они то увеличивались до необъятных размеров зеленого зада, то скукоживались, как яйца на морозе. Но ведь это был даже не стрейч, не джинса какая-нибудь! Насчет них даже были мемы, что это особые противотанковые штаны. Пули от них так и отскакивали. Не то, чтобы меня это сильно напрягало, но они могли бы как-то это объяснить? Парень еще минуту неподвижно созерцает пространство, как бы прикидывая что-то в уме, а затем наконец-то произносит поникшим голосом: — Думаю, ты права насчет штанов. Глупо было ожидать, что с ними ничего не произойдет… С этими словами он яростно начинает править ластиком свой набросок, стирая лишнее, как будто вместе с этими штанами я разрушил всю его веру в человечество. — Да ладно тебе, — начинаю успокаивать тонкую натуру в приступе снисходительной жалости, — подумай сам, ну нафига волку штаны? Ты представляешь, как это тупо выглядит? Да, собачки в одежде смотрятся забавно, но волки в штанах… Нет, это лишает их всякого животного достоинства. — Мне говорили, — обиженным голосом ворчит пацан, — что штаны остаются. Блять, ему это реально настолько принципиально? Эти художники, почти как женщины. Никогда не угадаешь, от чего их может триггернуть. — Это же какая-то полнейшая хрень, – развожу руками. – Разве есть оборотню дело до таких мелочей? Да блин, ходить без штанов? Я только об этом и мечтаю! Честно, юбка, это, конечно, удобнее всяких там джоггеров, и за это я даже немного уважаю шотландцев, но колготки… Черт, да я просто вою от счастья как псина, когда стаскиваю их с себя. Ноги потом еще час чешутся и зудят, как будто меня покусали диванные клопы. Ты прикопался к этим сраным штанам, как будто тебе вообще не знакомо то самое славное чувство, когда ты в одиночестве скидываешь с себя джинсы, труселя и разгуливаешь по дому в чем мать родила, наслаждаясь моментом единения с естеством, с природой. Как же приятно иногда прогарцевать от кухни до ванной, наслаждаясь полной свободой. Никакой скованности. Ничего тебе в зад не врезается. Можно врубить « I want to break free» и не париться насчет открытых нараспашку окон и первого этажа. Здесь нечего стесняться, парень. Все, кто заставляет нас стыдиться своего тела, должны по жизни носить колготки не снимая, это должна быть одна огромная жуткая колготина прямо до бровей. И я еще молчу про лифчики. На полном серьезе, бро, если бы перед тобой стоял выбор: остаться без штанов или носить каждый день лифчик, ты бы выскочил из своих брюк, как от удара молнии. Знаешь, что такое лифчик? Мой девственный невинный друг, я тебе объясню… Это как намордник, только для сисек. Девушки ежедневно натягивают на себя все это дерьмо, чтобы сделать свои будни еще более стрессовыми. Поэтому, когда ты тут развешиваешь сопли насчет каких-то штанов, я просто хочу врезать тебе по первое число. Хочу сбрить твои претенциозные усики. Пойми, ты же можешь стать амбассадором обнаженки от живописи. Микеланджело, Донателло, Рафаэль — кто-нибудь из них прикрывал свои шедевры жалкими кусками позорной ткани? И я не о черепашках-ниндзя, если что. Поэтому, в следующий раз, я ожидаю увидеть от тебя что-то более серьезное и осмысленное. Что-то, что заставит проникнуться до самых костей и сказать: «Да, вот это действительно еще не гениально, но уже смело. В этом чувствуется не мальчик, но мужчина». Понимаешь ты меня? Хм, интересно, я не переборщил с этой мотивационной речью? Выплеснул на беднягу весь свой накопившийся негатив. Возможно, сейчас у него начнется какой-нибудь творческий кризис или наоборот, приступ вдохновения, который он потом назовет «голым периодом». Вон, уже отлетел, судя по глазам. Сублимирует. Но с другой стороны, нас в художке и не так дрючили. Мой препод, например, постоянно выкидывал мой холст в окно. — Кто такие черепашки-ниндзя? Да ты, наверное, издеваешься?! После такого страстного монолога, умудрился запомнить только вонючих черепах? — Ты не поверишь, — отвечаю, — очередные оборотни. Только пресмыкающиеся. — Никогда о них не слышал. И не удивительно. Живут тут как в «Сонной лощине», погрязли в каком-то восемнадцатом веке. Форд уже давно во всю выпускает свой легендарный Мустанг, а они до сих пор на метлах летают. — Да на самом деле, их дофига, – говорю, откидываясь на спинку скамейки и залипая на серое небо. – Женщина-кошка, Человек-муравей, Человек-ястреб, есть даже Девушка-пудель… — Удивительно. Ты так хорошо разбираешься в оборотнях. — Я-то? Да так, ничего особенного. Вот один мой приятель смог бы тебе всю подноготную этого зоопарка рассказать. Их родословную, способности, всех блох бы назвал по именам. Видимо, он находит это забавным, потому что впервые за все это время выражение его глаз меняется с отрешенного на дружелюбное. — Римус Люпин, — протягивает он мне свою пятнистую от чернил ладонь. Пожимаю ее по-пацански основательно. — Гвен Диллинджер. Мой новый знакомый обрывает визуальный контакт, меняет положение ног и, перевернув лист блокнота, снова берется за дело. – Что ты делаешь в этой части парка? – спрашивает он. – Сюда обычно редко кто-то забредает. Наверное, будет странным сказать, что я выгуливаю здесь свою палочку? – Я интроверт, – говорю. – Мне лучше держаться подальше от людей. Иисусе, надеюсь, он хотя бы знает, что такое “интроверт”. – Понимаю, – вздыхает он. – Я здесь по этой же причине… Доктору Беннеру, наверное, тоже приходилось несладко. Но когда внутри тебя существует кто-то, над кем ты иногда теряешь контроль, то ничего не остается, кроме как прятаться. – Жиза. – Сложно смириться с тем, что ты не такой как все. – Да ничего не говори. – Иногда задаешься вопросом: но почему именно я? Почему именно со мной случилось нечто подобное? Чем я это заслужил? – Просто каждый день об этом думаю. – Хуже всего становится, когда видишь на себе все эти осуждающие взгляды, словно ты какой-то прокаженный… – Вот-вот. От меня до сих пор половина факультета шарахается. – Конечно, почти никто не может себе вообразить, через что тебе приходится пройти в периоды этих странных припадков, когда наружу вырывается бешеное чудовище… А парень-то к себе строг. – Кости как будто выдавливают из тела, – продолжает он со знанием дела, – кожа слезает с мяса, конечности вытягиваются из суставов, как на дыбе… А потом сразу отключка. То ли от боли. То ли от ужаса. — Ты не пробовал обратиться к мозгоправу? — спрашиваю. — То есть, к психотерапевту? Такие вещи сейчас уже должны лечить какой-нибудь гештальт терапией. Мое смелое предложение вызывает у него ироничную усмешку. Понимаю, слишком прогрессивно. Чем там лечили в средневековье приступы бешенства? Святой водой? Прикладывали ко лбу распятие? – Знаешь, у меня все не так анатомично, — признаюсь, — но примерно те же ощущения. – Правда? – прекращает он чиркать карандашом и смотрит на меня с недоверием. – Ну типа того. Сначала наступает экзистенциальная тревожность. Потом внутри как будто кто-то начинает взбалтывать содержимое мозгов, как ингредиенты для Сингапурского слинга. Затем судорога. Мысли отлетают ко всем ебеням. Тянет блевать. Такое чувство, что вот-вот словишь инсульт. Да я просто теряю всякий контроль над собой! Страшное дело… Чувак замер в полной растерянности от моих мрачных подробностей. — И что же происходит потом? — спрашивает он дрогнувшим голосом. — Ну как… Говорят, набрасываюсь на людей. Стержень карандаша ломается с характерным глухим треском. Ну вот, возможно, сейчас он подумает, что у меня какая-нибудь опасная шиза и зря он здесь решил уединиться в этот ненастный денек. — А после, — мямлит он потерянно, — ты, конечно, совсем ничего не помнишь? — Да у меня пиздец какая амнезия наступает. — Я и подумать не мог, — говорит он почти шепотом, — что в Хогвартсе есть еще кто-то такой же. Мадам Помфри мне никогда об этом не рассказывала. Что значит «такой же»? — Но почему я никогда не встречал тебя в Визжащей хижине?! — восклицает он удивленно. «Визжащая хижина»? Сруби меня абсент, да это же звучит прямо как название отличного подпольного бара! — Даже не знаю, — воодушевляюсь тут же, чуть ли не подпрыгивая на скамейке. — Туда нужны какие-то особые приглосы? Флаеры? Промокод? Я бы, знаешь, может и не против. Кажется, он пропускает очередь моих вопросов мимо ушей. Весь обратился в бледное зеленое привидение от волнения. — Послушай, Гвен, — заглядывает он мне в глаза, — в канун следующего полнолуния давай увидимся в Визжащей хижине. Ведь я еще никогда не встречал своего сородича. «Сородича»? Это какой-то местный сленг? Типа, собутыльника что ли? Раз он так активно зазывает, значит, у него будет для меня проходка? — Да никаких проблем, — заверяю. — Но ты учти, что это не свидание. А то мало ли. — Да я никогда! — вскакивает он от волнения, и блокнот падает на землю. Бросаю беглый взгляд и замечаю на листе набросок портрета. Моего. — Ого, ничего себе… Второй подбородок мог бы и не рисовать, Рубенс херов! Где-то позади со стороны замка раздается радостный собачий лай, и мой собеседник приходит в себя. — Кажется, мне пора, — говорит он, подбирая блокнот вместе с опавшей листвой. — Но я буду ждать тебя! Полнолуние уже совсем скоро… — Да-да, никаких проблем, — поднимаю большой палец вверх. — Составлю тебе компанию, не переживай. Он застенчиво улыбается, и, спотыкаясь, топает прочь, однако, спустя пару шагов замирает. — Последний вопрос, — произносит, уставившись на меня прямым и наивным взглядом, — кто такие «андрогины»? Тоже оборотни, да?