Неизвестная история грязнокровки

Два года назад… Алоис Лестрейндж скучал. Он скучал той меланхолической скукой злодея, что мечтал погрузить мир в хаос, но вынужден был целыми днями пробивать товары на кассе. Правда, вместо кассового аппарата в его распоряжении был котел, а школьная парта заменяла прилавок. Однако, выражение лица говорило о многом. На каждом уроке Лестрейндж преисполнялся тем глубоким выразительным чувством скорби и тоски, которое обычно отличает людей, познавших безысходность. Хогвартс его откровенно разочаровал. Ни одной смерти за два года. Ни одного действительно зловещего подозрительного происшествия, о котором бы шептались. Ни одной обнаруженной в темных коридорах школы растерзанной грязнокровки. Никаких нападений инферналов, массового бешенства, бунта кентавров, вторжения троллей, преподавательских козней, загадочных исчезновений, уличных драк… Даже кровью на зеркалах никто не писал. Единственным созданием, которое периодически впадало в буйства и истерии, — был он сам. “Где, — вопрошал он, расхаживая по гостиной и распугивая сокурсников живописностью напряженных движений (все знали, что лучше не попадаться на глаза Алоису, когда он пребывал в приступе трагизма), — где мрачная гнетущая атмосфера творящегося зла, где последователи по-настоящему черной магии, где невыводимые порчи и фамильные проклятья, загадочные смерти и подпольные дуэли, скелеты в шкафах, змеи в стенах, пауки в сундуках, вот это вот все?! Мне обещали факультет отъявленных мерзавцев, интриганов, хитрых и подлых душегубов, но посмотрите на себя… Вы же блядские хиппи!” Затем Лестрейндж падал в высокое кресло, обитое виридиановым бархатом, и грустно заявлял: “Нет, я должен был родиться не в этой эпохе”. Иногда он прибавлял загадочно: “Все придется делать самому”. Слизеринцы, округлив глаза в богобоязненном ужасе, тут же расползались по своим комнатам, стыдливо пряча цветочные венки и поспешно стягивая разноцветные плетеные браслетики с лунными камнями и кошачьим глазом. На самом деле, в глубине души и на поверхности своего утонченного тела Алоис Лестрейндж всегда находился в ожидании какого-нибудь une petite surprise. Желательно, чтобы это было что-то скандальное и вопиющее. В идеале – кровавое и немножечко курьезное. Как и любая персона голубых кровей, он прекрасно умел изображать терпеливое ожидание с самой подкупающей улыбкой на устах, а потом, ощущая острую потребность в форсировании событий, говорил непринужденно: “круцио”. – Милорд, вы только что произнесли одно из непростительных заклинаний, – качал головой домашний учитель, глядя на корчи очередного эльфа. – Oh, vraiment? Кажется, я хотел сказать “акцио”. С такой же легкостью Алоис путал «импервиус» и «империус», «экспеллимелиус» и «экспеллиармус», «диффиндо» с «флиппендо», а напиток живой смерти с эликсиром смерти всему живому. «Мистер Лестрейндж безнадежен во всем, что касается науки и нравственности, — с тяжелым сердцем признавался декан факультета Слизерин, Гораций Слизнорт. — Но зато какая фактура!» Из-за какого-то странного и покрытого мраком инцидента, Лестрейндж пропустил три первых года обучения в Хогвартсе, но это мало кого удивляло ввиду слухов, окружавших все его семейство. Отец Алоиса, Лестрейндж старший, был правой рукой Темного Лорда и левой рукой самой тьмы. В рейтинге самых популярных боггартов, он занимал почетное второе место после Сами-Знаете-Кого. Он был женат на красавице вейле, француженке с родословной, репутации которой позавидовали бы даже Борджиа. В промежутках между линчеванием грязнокровок и дневными спа, миссис Лестрейндж, как и все занятые жены высокопоставленных злодеев, обустраивала свое фамильное поместье с тремя роскошными подземными пыточными и комфортабельным кладбищем на заднем дворе. (Поговаривали, что стены в их столовой были отделаны кожей. Кожей предателей крови). Из троих детей Лестрейнджей только младший, Алоис, унаследовал материнское очарование и отцовские вайбы. Зло и чувство прекрасного впитались в него вместе с молоком. Даже старшие братья вынуждены были признать, что он “мразь еще та”. Матушка называла его ласково “mon enfant terrible”. Говорят, до тринадцати лет она любила наряжать мальчика в платьица и брать с собой в гости к Пожирателям Смерти, смотреть на допрос пленных мракоборцев за чашечкой чая. После тринадцати Алоис наведывался к своим друзьям самостоятельно, но привычкам, заложенным в детстве, не изменял. Оба, и сын и мать, находили эту свою причуду “немножечко bien et drôle” . Что и говорить, все свое детство Алоис рос в сладостной атмосфере чужих страданий, безумия, революционных настроений, заговоров и ненависти к маглам, о которых он имел крайне поверхностные представления. Иногда, буднично вслушиваясь в музыкальные стоны из пыточной и глядя в окно, он вдруг спрашивал своего домашнего учителя: — Бертран, расскажи мне о маглах. Учитель смущенно бегал глазами по китайским обоям и наконец-то говорил: — Маглы, понимаете, они… иногда работают, потому что им это нравится. — Какой ужас! Вот это я называют настоящим варварством. Что еще? — Ну, — тяжело соображал Бертран, — еще они не умеют призывать предметы и им приходится ходить за ними самостоятельно… А также, маглы не могут быстро исцелять себя заклинаниями и снадобьем, поэтому вынуждены при переломе даже самой маленькой косточки несколько месяцев носить на себе… эээ… такие конструкции… как бы из камня. — Как это безвкусно, — шептал Лестрейндж пораженно. — Ну же, я хочу знать все, чтобы еще больше возненавидеть этих проклятых ничтожеств! Когда пришло время отправляться в Хогвартс, Алоис грезил, что наконец-то встретит своих единомышленников, таких же дерзких, кровожадных, амбициозных обладателей тонкого вкуса и маниакальных наклонностей. У него были грандиозные планы и категоричный взгляд на привычные вещи. Свое отношение к школьной форме Лестрейндж выразил тем, что выбросил ее из окна Хогвартс-экспресс где-то над Гленфиннанским виадуком. Он тщательно подбирал свой гардероб: изумруды, японский шелк, черный атлас. Подобно своему крестному, Темному Лорду, он готовился войти в круг мрачных жнецов и антагонистов света, которые разведут свою бурную деятельность втайне от директорских глаз и учинят что-нибудь по-настоящему беспрецедентное. Ему было жизненно необходимо соответствовать той ужасающей репутации, основу которой заложили его предки Лестрейнджи, присягнувшие еще самому Гриндевальду. Школа должна была стать его отправной точкой во тьму. Поэтому, когда распределительная шляпа приземлилась на златокудрую голову под всеобщие завистливые и слегка осуждающие взгляды, Алоис нисколечки не сомневался в двух вещах: Первое, это то, что сегодня ему потребуется вымыть голову на ночь не менее трех раз. Второе, — его место на Слизерине. Однако, время шло, а шляпа молчала. За столами пробежал шепоток, в толпе первокурсников с интересом наблюдали за происходящим. Обольстительная и приятная улыбка на лице Алоиса потихоньку меркла. Уголок губ нервно дрогнул. «Может, она заснула?» — спросил кто-то за столом гриффиндорцев. «Такое уже бывало», — подтвердили в ответ. «Блять, только этого еще не хватало», — подумал про себя Лестрейндж. Ему не нравилось это всеобщее замешательство. Алоис мечтал, чтобы на него смотрели глазами, полными умоляющего отчаяния и ужаса, а не с тупым провинциальным любопытством, как на китайскую вазу в музее. Но шляпа молчала, и это доводило его до истерики. Он сидел очень величественный и очень красивый, в белоснежных кружевах и черной, с малахитовой искрой, мантии, наброшенной на одно плечо, а прямо рядом с ним какой-то первогодка с крысой на голове самозабвенно ковырял палочкой в ухе. — Слизерин! — наконец-то заорала шляпа, и Лестрейндж чуть не разрыдался. Он стянул грубую безобразную вещь со своей царственной головы, всучил ее в руки профессора Макгонагалл и, не видя ничего перед собой, очень шаткой и нетвердой походкой побрел к столу хлопающих слизеринцев, на лицах которых все еще угадывалось недоумение. Это был первый и самый болезненный удар Хогвартса по хрупкой элегантной фигуре Лестрейнджа. Его незыблемая уверенность в собственном превосходстве была фундаментально подорвана. Какая-то драная шляпа со всеми признаками надвигающейся деменции засомневалась в его недобрых намерениях. В его таком очевидном коварстве. В его абсолютной бесчеловечности, искреннем честолюбии и аристократическом презрении ко всему живому. Вторым потрясением стали все те, кто должен был составить Алоису персональную свиту, его тайный орден, мятежный конклав и ячейку заговорщиков, в которой он стал бы единоличным узурпатором, отвечающим за то, чтобы на столах всегда было только самое лучшее шампанское, а ткани салфеток отличались деликатностью и были уместны ко времени суток. Еще он бы с удовольствием взял на себя ответственность блистать. Он, ainsi soit-il, стал бы лицом всего самого неоднозначного и зловещего, о чем переговариваются обычно тихо, таясь и прикрывая рот ладошкой. Он бы хотел, чтобы о нем говорили, как о волшебнике, которого отличали звериная жестокость и хорошие манеры. Ему нравилось распускать о себе провокационные слухи. Его сподвижники должны были быть ему под стать. Он рисовал в голове образ таких же неприступных, возвышенных, поэтичных пидорасов, с которых бы кринжевал весь поток, и злодеяниям которых рукоплескали бы в домашних салонах Пожирателей Смерти. Он уже представлял, как Темный Лорд кладет свою могущественную длань на его голову и говорит: “Поступки этого юноши благоухают розами и самой смертью”. Розы обязательно должны были быть сорта “Sweet Juliet”. Но каково было разочарование Лестрейнджа, когда он обнаружил себя стоящим посреди гостиной Слизерина в окружении каких-то слишком лохматых, слишком придурковатых, слишком беспечных гыгыкающих болванов, которые верхом коварства находили наслать на кого-нибудь чары спутывания шнурков или подлить в тыквенный сок (Mon Dieu, c'est tellement vulgaire) зелье нескончаемого соплетечения. К тому же… Они почти поголовно были гребаными хиппи. В пароксизме отчаяния Алоис убегал в дортуар и заливался там горестными слезами. Он писал матери длинные трогательные письма, начиная их словами: “Душа моя…”. Ему ничего не оставалось, кроме как начать свое темное дело в кромешном одиночестве. В первую очередь, Лестрейндж решил нажить себе врагов. Он не мог стать полноценным злодеем, пока на него смотрели, как на нечто очень красивое, диковинное и бесполое. Каждый день Алоис вынужден был отвергать трепетные проявления дружелюбия со стороны своих никчемных однокурсников, которые пытались втянуть его в такой прозаичный и такой вульгарный диалог, начиная его с опостылевшего “Привет-как-дела”. Он был выше и благороднее этих проявлений посредственности. Мысли в его голове складывались исключительно гомеровским языком. Решив не отступать от канона, Алоис выбрал своими жертвами грязнокровок. Его крестный уже давно изобрел метлу, поэтому, дело оставалось только за малым: найти маглорожденных и подвергнуть их умопомрачительным пыткам. Одним утром он шел по аллее вдоль замка и заметил круглого, маленького, по-хипповски патлатого и несуразного гриффиндорского смерда, увлеченно поедающего мороженое, от которого язык начинал переливаться всеми цветами радуги. Простолюдин на первый взгляд выглядел младше и никчемнее, и это делало его легкой и необременительной добычей. — Как твоя фамилия, — важно спросил Лестрейндж, окидывая мальчишку брезгливым взглядом. — Петтигрю, — даже не взглянув на него, ответил патлатый, продолжая лизать мороженое. “Петтигрю?” — глаза Алоиса вдохновенно сверкнули. В списке священных двадцати восьми такой фамилии не значилось. — В таком случае, — предупредительно коснулся он своей палочки, — твои родители, должно быть, были маглами? — Разве что отец, — наивно отозвался мальчик, чавкая и морщась от холода. — Но я его никогда не знал. “Вот оно! Comme c'est facile,” — торжествовал Лестрейндж. — Значит, фамилия твоей матери Петтигрю? — Вообще-то нет, — громко слизнул каплю с рожка гриффиндорец. — Это фамилия моего прадеда со стороны маминой матери, моей бабушки. Маме просто нравилось, как она звучит. А ее фамилия Эверс. — Ты сказал Треверс? — задумался Алоис и рука на палочке едва дрогнула. — Эверс, — мотнул головой толстый мальчик. — Но многие путают с Треверс. Во взгляде Лестрейнджа снова заиграло благовоспитанное ликование. В мыслях он признавался себе в любви и говорил что-то вроде: «Какой же я чертовски везучий». — Но, кажется, я слышал, что какое-то отношение к Треверсам она тоже имеет, — внезапно заявил Петтигрю, и Алоис досадно скривился. — А, может быть, к Эйвери… Кажется, муж ее троюродной сестры — Эйвери… А сама она приходится кузиной невестке кого-то из Селвинов. — Невестки? — совсем растерялся Лестрейндж. — Жены брата жены, — терпеливо объяснил Петтигрю. Глаз Алоиса выразительно дернулся. — Assez! — воскликнул он, вытаскивая палочку и направляя ее на испугавшегося гриффиндорца. Петтигрю упал на спину, в страхе округлив глаза и выронив рожок. — Эй, ты чего? — уставился он в тупом замешательстве на кончик палочки. Утренний жизнерадостный пейзаж озарили вспышки молний. С невиданной для упитанного человека проворностью Петтигрю уворачивался от летящих в него хладнокровных Эверто Статум и Редукто, поспешно отползая в кусты, пока воздух вокруг сотрясался от взрывов, и комья земли осыпались на его жидкие небрежные патлы. “Вот так-то лучше”, — удовлетворенно, но все еще с каким-то неприятным осадочком в душе думал про себя Лестрейндж. — Да за что?! — взвизгнул Петтигрю, глазами полными недоумения обратившись к своему мучителю. — За то, что ты вонючий хиппи, — ледяным тоном отозвался Алоис, и тут же расплылся в милейшей улыбке. А дальше произошло нечто необъяснимое. Что-то, что заставило Лестрейнджа отпрянуть и преисполниться натурального отвращения. Петтигрю, утратив все свое примитивное простодушие и провинциальную туповатость, недобро сдвинул к носу сросшиеся густые брови, сузил итак маленькие неприятные глазки и в мгновение ока из округлого бесхитростного простолюдина превратился в озлобленную жирную крысу. Алоис никогда не лицезрел этих грызунов вживую. Эстетическое потрясение, что он испытал, могло сравниться только с тем ужасом и неприятием, которое настигло его однажды в семилетнем возрасте, когда он заметил, как кто-то из Пожирателей, за неимением чистой салфетки, вытер рот собственным галстуком. Коленки подкосились. Рука с палочкой неровно дрожала. Только дворянское воспитание не позволяло ему обратиться в бегство перед этим серым неприглядным существом. Очень медленно до него доходило, что пять минут назад он беседовал с крысой, обратившейся человеком. Хогвартс показывал себя с темной стороны. Он заметил как крыса, пару раз нюхнув в его сторону воздух, пропищала ехидно: “Конец тебе, пизденыш злоебучий”, а затем шустро нырнула в сточную канаву. На этом, попытки заработать себе дурную славу были временно приостановлены. Алоис вынужден был тратить свою ослепительную молодость на занятия в душных светлых кабинетах, где ученики со всем прилежанием пытались превратить морских свинок в подстаканники. Что-то пошло не так. В какой-то момент его идеальная картина мира покрылась пятнами злободневности. Пустым неверящим взглядом Лестрейндж всматривался в клетку с пушистым смешным зверьком, пока тот смотрел в ответ на Лестрейнджа любопытными пугливыми глазами и дрыгал носом. Неужели Темный Лорд тоже занимался подобной бессмысленной пошлостью. Зачем понадобилось превращать животных в посуду, кто вообще до этого додумался? Затем его поразила следующая догадка. Что если все столовые приборы, тарелки и фужеры в Большом зале были сделаны из хомячков, мышей и леммингов? Он вспомнил крысу, которая на его глазах изображала из себя человека, а потом представил, как за ужином его губы касаются этой волосатой животной плоти, обращенной в хрусталь. Он едва сдержал приступ тошноты. Пальцы мелко дрожали. “Какое безумное место, — содрогался про себя Лестрейндж. — Сначала они запихивают тебя в вагон третьего класса вместе с плебеями, затем просят надеть уродливое грубое тряпье, лишая всякой индивидуальности, после на воняющих трупных смрадом телегах везут по глухому лесу, и когда у тебя уже не остается сил на побег, заставляют пригубить бокал, который когда-то был чумной крысой…” И это уже не говоря о том, что школа кишела немытыми хиппи, которые открыто пропагандировали такой шаблонный Мир, такую примитивную Любовь, такое возмутительное Равенство… Невидимая, но осязаемая тьма сгущалась над его прелестной головой и черным водоворотом устремлялась в самое сердце. Каждой своей мыслью, он облекал ее в отчаяние. Вдруг стало очень спокойно, как перед штормом. Левый глаз Алоиса сделался угольно-черным, а на губах играла отрешенная полуулыбка. Его лицо в этот момент могли бы запечатлеть и использовать в качестве иллюстраций к медицинским энциклопедиям для раздела «безумие». Подстаканники на партах учеников неистово задребезжали. Пламя свечей недобро заискрилось. “Посмотрите на свинку Лестрейнджа!” Алоис склонил голову набок. “У нее крылья!” “И клыки!” “О нет, это не клыки, это пилы! Она вот-вот перепилит прутья клетки!” Голоса доносились как бы издалека, из убогого, бестактного мира, в котором Алоису не было места. Но сколько же пленительной тревоги и соблазнительной паники было в этих многочисленных воплях смятения и страха. Его лицо, полное блаженного отрешения, сияло от удовольствия. Визги и крики боли напоминали ему об отчем доме, и прежде чем тьма перетекла в его правый глаз цвета весенней зелени, Алоис, со вздохом сентиментальной печали, сморгнул ее прочь. “Еще не время для этого”. ... Поговаривают, что кровожадную свинку-пилу так и не нашли…