Неизвестная история грязнокровки

Два года назад… Сентябрь, 1975 — Мистер Лестрейндж, вы же в курсе, что нападать на учеников в стенах школы строго запрещено? Голос профессора Макгонагалл звучал по-менторски назидательно. Алоис был глубоко возмущен и встревожен тем, что его побеспокоили по такому пустяку, ведь он был занят очень важным делом: утренним доведением до слез юных слизеринок. Он разносил их гардероб в пух и прах. Причем, в прямом смысле слова, с помощью Бомбарда максима. Но кроме этого постыдного вызова в кабинет к заместителю директора, его вводило в исступление то, что кто-то в столь чудовищной шляпе посмел его отчитывать. Эта карикатурно-ведьмовская старомодная шляпа по мнению Лестрейнджа могла бы стать настоящим символом всех старых дев, серых мышей, белых ворон и яростных феминисток в округе. Они бы изображали ее на своем гербе с лозунгом: “Воздержание и Ретроградство”. Шляпа говорила о профессоре Макгонагалл гораздо больше, чем ее узкие, недовольные, вечно поджатые губы. В тонкостях физиогномики Лестрейндж разбирался благодаря стараниям своей прозорливой maman, которая всегда говорила что-то вроде: “mon cher, первыми убивай тех, у кого широко посажены глаза. Ils sont trop futés”. Еще она говорила, что люди с вялыми подбородками – отличные лакеи, а владельцы слишком маленьких лбов – всегда с удовольствием используют круциатус, однако, союзников стоит искать среди внушительных носов, а возлюбленных выбирать по форме кистей. Матушка Алоиса была убеждена в том, что размер носа напрямую связан с волшебным потенциалом, а размер ладоней… Впрочем, на счет шляп у нее также было предостережение: по словам миссис Лестрейндж они имели свойство накапливать магическую энергию, словно древнеегипетские пирамиды, и концентрировать ее в районе третьего глаза. Возможно, шляпа Макгонагалл была каким-то особо-опасным уродливым артефактом, который наделял свою хозяйку незаурядными способностями и неприличной смелостью – Алоис на полном серьезе считал, что ни один человек в своем уме не стал бы носить на себе нечто подобное без какой-либо высочайшей цели. Что же касается способностей, то даже чистокровная элита волшебников были вынуждены признать, что профессор сильна, как сама Моргана. Кто-то не стесняясь сравнивал ее с гнусным Дамблдором, перед фигурой которого трепетали даже самые отъявленные мерзавцы из свиты Темного Лорда. “Все дело в дурацкой шляпе”, — думал Алоис, разглядывая монструозный головной убор на макушке пожилой леди, и в его мыслях плавно сам собой оформлялся очередной порочный, но презабавнейший план. — Я просто не могу взять в толк, — удивлялась профессор Макгонагалл тем временем, даже не подозревая, что ее шляпу уже ментально насилуют прямо на ее голове, — что вы могли не поделить с Питером Петтигрю? Этот тихий безобидный мальчик единственный на весь Гриффиндор, кто за пять лет учебы ни разу не был уличен в неподобающем поведении, не говоря уже о том, что он не навредит даже докси! Последнее она произнесла с некоторым едва заметным осуждением. Знакомая фамилия оскорбила слух Лестрейнджа, заставив его вынырнуть из глубин черного фетрового конуса. — Вы ошибаетесь, называя это существо “безобидным мальчиком”, — картинно захлопал он ресницами. — Я убедился собственными глазами, что этот Петтигрю – un rat d'égout. Помойная крыса. Удивительно, что это ничтожество обитает в Хогвартсе целых пять лет. И это не говоря уж о том, что “Петтигрю” мог эпизодически использоваться в качестве сервировочного блюда или столового ножа. — Мистер Лестрейндж, следите за выражениями! — воскликнула профессор, и Алоис вздрогнул. — Недопустимо отзываться об учениках Хогвартса в столь грубой форме. Вы пропустили три года обучения, и Совет Попечителей пошел навстречу, согласившись зачислить вас на четвертый курс, но не ждите к себе какого-то особого отношения. Правила школы распространяются на всех без исключения. И в правилах сказано, что любые нападения и третирования учеников будут строго наказываться. “Нападения и третирования” польстили юному злодею, однако, он заметно растерялся, ведь до этого никто не смел так безыскусно его упрекать. Дома на него повышали голос только тогда, когда умоляли сжалиться. — Также, до меня дошли сведения, — продолжала Макгонагалл, — что вы дискриминируете и ущемляете некоторых студентов за их внешний вид. Ученики Слизерина жалуются, что вы сжигаете их одежду! — Она никуда не годится. — Прямо на них! Теперь по школе ходит слух, что на представителей молодежных субкультур идет настоящая травля. Рональд Руквуд обнаружил в своем графине с водой средство от плотоядных слизняков! “Представителей молодежных субкультур”. Алоис закатил глаза. — Мистер Лестрейндж, разве вы не знаете, что в школу можно привезти только кошку, сову, крысу или жабу? — возмущению Макгонагалл не было предела. — С какой целью вы привезли с собой целую свиту домовиков, которые теперь поселились в ванной комнате для девочек? И что за странное летающее существо терроризирует учеников по ночам, о котором мне с горечью докладывает мистер Филч? Студенты убеждают его, что это ваших рук дело! Лестрейндж тонул под натиском столь унизительных и безосновательных обвинений. Он чувствовал себя козлом отпущения, невинным агнцем, на которого решили списать все самые скучные грехи. “Мелко, очень мелко”, — печально думал он, взвешивая свои старания. Его крестный, будучи на пятом курсе сумел пробудить василиска. Все, чего добился Алоис, — превратил морскую свинку в крылатое кровожадное проклятье Хогвартса и разоблачил какую-то грязную крысу… Это ввергало его в настоящую пучину рефлексии. — Вы чуть меньше месяца в Хогвартсе, — сняла Макгонагалл очки и утомленно помассировала переносицу, — но уже совершили массу возмутительных вещей, за которые вас следовало бы исключить… Не говоря уже об этих провокационных призывах “Свергнуть Дамблдора”. С этими словами, она взяла со стола аккуратный конверт, перевязанный атласной изумрудной лентой, и Алоис обморочно побледнел. — Вы догадываетесь, что это такое, мистер Лестрейндж? — Полагаю, очень дорогая китайская бумага высшего качества, — промямлил он. — И вы ничего не знаете о ее содержимом? — В первый раз вижу. — Что же, это очень странно, — вздернула брови Макгонагалл. — Потому что на этом листе тиснение вашего фамильного герба. “Каждому чистокровному волшебнику – по собственной спальне!” Именно так озаглавил свое пламенное послание Лестрейндж, ведь матушка всегда мудро наставляла, что давить нужно на самое больное место. Изящным витиеватым почерком в завитушках он всю ночь подписывал двадцать семь конвертов с воззваниями пошатнуть прогнившую систему, убить Дамблдора, ввести показательные пытки и четырехчасовые чаепития. Устранить архаичное деление на четыре факультета и оставить просто «Слизерин» и «вся остальная челядь». Держать в вазах всегда свежие гортензии. Расселить полулюдей в хлеву, где им будет привычнее среди собратьев по разуму. Сделать Хогвартс оплотом темной магии и изящных искусств. Практиковать оргии и бесчинства. На «оргиях и бесчинствах» Макгонагалл оторвалась от зачитываниях пасквиля и подняла на полумертвого Лестрейнджа внимательные глаза. Затем продолжила в самых сухих интонациях: — Уничтожить всех «грязнокровок» и заменить льняные скатерти на египетский хлопок… Очень быстро Алоис дошел до той стадии испепеляющего стыда, что не мог без содрогания слушать, как насмехаются над его красноречивым манифестом. — Mon Dieu, это нужно читать иначе! — не выдержал он. — Из ваших уст столь страстная речь звучит абсолютно убого. Самая важная часть — про возвращение к истокам магической диктатуры. В ней нужно прочувствовать и донести за счет торжественной интонации о величии идеалов Темного Лорда, поэтому… — Вы хоть понимаете, что я просто обязана сообщить о подобной бессовестной пропаганде профессору Дамблдору? — прервала его Макгонагалл. Алоис нервно сглотнул. Он не предполагал, что его революционная деятельность окажется столь краткосрочной и в большинстве своем непонятой. Но гораздо более ужасало то, что профессор Макгонагалл отнеслась к этому абсолютно несерьезно. Ее монашеские губы едва сдерживали ироничную улыбку. Двадцать семь посланий для двадцати семи представителей семей чистокровных волшебников в Хогвартсе он разослал накануне вместе с коробочкой бельгийского шоколада, бутылочкой лучшего яда из коллекции maman и пожеланиями всего хорошего. «Кто-то из этих неблагодарных свиней осмелился на меня донести», — в расстроенных чувствах размышлял Лестрейндж, но одновременно, его восхищала топорная дерзость и безыскусное коварство этого предательского поступка. С уголка конверта скромно выглядывал вензель «ММ», который он собственноручно выводил с тщательным старанием. — Это Малфой? — поинтересовался Алоис дрогнувшим, но не сломленным голосом. Макгонагалл быстро и аккуратно свернула письмо, убрав его в стол. — Это не имеет никакого значения, мистер Лестрейндж. Вы должны понимать, что за подобные выходки последует неминуемое наказание. Я уже сняла двадцать очков с факультета Слизерин за эти возмутительные письма, десять за поджигание личного имущества учеников, десять за нападение на бедного Петтигрю, пятнадцать за то, что вы постоянно выбрасываете столовые приборы и посуду в камин Большого зала, десять за ваши систематические прогулы, пять за бессонницу мистера Филча и по пять за каждого домовика. Которых я, кстати, выдворила из ванной комнаты и отправила помогать на кухне. Итого минус сто десять очков менее чем за месяц. Поздравляю, мистер Лестрейндж, это абсолютный рекорд за все время существования школы, — тонко улыбнулась она. — И, кстати, насчет вашего наказания… — Наказания, — дрожащими губами прошелестел Алоис, все еще пытаясь осмыслить масштаб своего подвига. — Что еще за «наказание»? С чем именно его поздравляют? Стоит ли ему поделиться своими эпичными достижениями с крестным? — «Наказание», мистер Лестрейндж, это когда вам приходится делать что-то, что вам не доставляет абсолютно никакого удовольствия, — вежливо объяснила заместитель директора. — И в вашем случае, я даже знаю с чего начать. … Если бы Лестрейндж заслуживал смертной казни, то его наверняка бы отправили в конюшни к фестралам. Но профессор Макгонагалл проявила поистине внушительное милосердие, поэтому, Алоис стоял посреди старой библиотеки на третьем этаже, потерянный, напуганный и уязвленный, с большим ведром и потрепанной шваброй в руках. “Делать что-то, что не доставляет абсолютно никакого удовольствия? — уточнил он в кабинете декана Гриффиндора. — Например, есть подтаявший сорбет?” “Например, убирать грязь”, — железным тоном обрубила Макгонагалл. Он хотел сказать, что итак этим занимается, имея в виду свою священную войну против хиппи и грязнокровок, но не успел открыть рот, как двери за его спиной распахнулись. Позже он напишет матери: «Это настоящая femme fatale», а еще поделится инсайтом о том, что делать что-то своими собственными руками совершенно неэффективно: будь то злодеяния или генеральная уборка. Итак, Алоис стоял посреди очень грязного и очень мрачного помещения, в котором витал замшелый аромат увядания и бесперспективности. Табличка на двери гласила: “Отделение морально-устаревшей магической литературы и неактуальных артефактов” Более всего это место напоминало пещеру, составленную из бесконечных стопок наваленных друг на друга книг, некоторые из которых периодически похрапывали или чихали, выпуская облака книжной пыли. Окон не было. Коптили свечи. На полу возле двери, словно плешь, светилось протоптанное пятно, дальше которого, видимо, никто не осмеливался заходить. Как будто еще с порога становилось понятно, что это помещение откатилось в далекую эру мезозоя и искать здесь что-либо было просто бессмысленно. Лестрейндж с ужасом и любопытством разглядывал талмуды и фолианты, страницы которых, словно доисторические ископаемые, буквально превратились в окаменевшие желтые фоссилии. Под сводчатым потолком росло нечто зеленое, подозрительные грибы, какие-то лианы из пыли, сталактиты свечного воска, гобелены из плесени и мха... Алоис использовал люмос, чтобы заглянуть вглубь книжной бездны, но из нее вдруг разбужено сверкнул очень жадный и очень голодный глаз, поэтому пришлось погасить свет. С брезгливым разочарованием Лестрейндж отбросил швабру в сторону. — Будь ты трижды проклят, ебучий Малфой! — воскликнул он в сердцах. … О Магнусе Малфое в кругах Пожирателей Смерти практически никто никогда не заговаривал, поэтому, Алоис долгое время считал, что это какое-то фамильное привидение, quelque chose du genre. Его подозрения подтвердились, когда он впервые оказался в одной из спален Слизерина, которую профессор Слизнорт любезно предложил ему разделить с таким же безупречным представителем чистокровной фамилии, как и он сам. Алоис предвкушал эту светскую деликатную встречу двух избранных. Изысканные наряды. Томный полумрак подземелья. Бутылочные блики воды на стенах, проникающие сквозь окна. Камин. Эта спальня в фантазиях Лестрейнджа превращалась в альма-матер самых подлых и вредоносных дисциплин. “Гениальность и Помешательство” – так бы про них говорили. Алоис готов был забрать на себя обе эти роли, предоставив Малфою величественно отсиживаться в тени, словно Мефистофель. Он уже продумал их совместный досуг. Вместе они бы любовались луной и планировали революцию. Сделали бы эту комнату центром притяжения самых отъявленных подонков, поэтов и искушенных декадентов, а по вечерам курили бы турецкий кальян… Когда Алоис брался за ручку двери, сердце его трепетало от удовольствия и предвкушения, однако, в спальне оказалось пусто, необжито, неуютно и совершенно скучно. Мифического единорога Малфоя тоже нигде не было видно. — Какое-то спартанство, — фыркнул Лестрейндж разочарованно, и тут же приказал домовикам тащить парчу. Именно в этот момент впервые были произнесены те самые роковые слова: “Все придется делать самому”. И он сделал. В кратчайшие сроки Алоис превратил слизеринскую унылую промозглую спальню в настоящий будуар. Каменные тусклые своды были скрыты под драпировками цвета замбийских изумрудов. Страусовые перья, боа, драгоценности и флаконы с ядом оккупировали туалетный столик с огромным зеркалом. На стенах Алоис развесил свои парадные портреты, милые семейные колдографии и любимые орудия пыток. Расставил на полках безделушки, черепа предателей крови и вазочки с лилиями. Вынес вторую ненужную кровать в коридор, вместе с комплектом запасной школьной формы, которую он обнаружил в шкафу. Второй шкаф, однако, он оставил и заполонил собственным гардеробом, который состоял из сорока восьми нежнейших блуз, двадцати пар сапожек из драконьей и ишачьей кожи, восьмидесяти пар белоснежных перчаток, всевозможных брюк, корсетов, мантий, плащей и экзотических платьев на все случаи жизни. Выцветший балдахин над кроватью был безжалостно выброшен и заменен на пышную легчайшую тафту. Уже к вечеру Алоис сидел в высоком кресле напротив камина и покручивал в пальцах фамильный перстень, глядя на пламя сквозь голубоватый хрусталь фужера с вишневым компотом. Именно такую зловещую сцену он представлял в своей голове и наконец-то воплотил в жизнь. Он пытался размышлять о глобальных политических катаклизмах и неминуемой смерти, однако, мыслями всегда возвращался к тому, что ему катастрофически не хватает зрителей. И вообще, как-то все не то и не так… Алоис укладывался спать, бережно разметав золотые локоны по подушкам, и во сне слышал звуки штормового прибоя, рвущихся парусов, бьющегося стекла, пока сам он дрейфовал на тяжелых медленных волнах, словно щепка, и его несло куда-то в темные и сырые холодные дали безвестности. «Как унизительно умереть не в лучах славы!» — воскликнул он, очнувшись от кошмара, чем перепугал проходивших мимо слизеринских первокурсниц. Стянув с глаз шелковую маску для сна и раздвинув заросли тафты он обнаружил себя лежащим на кровати посреди гостиной Слизерина. Студенты проходили мимо, стараясь делать вид, что ничего необычного не происходит, но Лестрейндж узнавал в их опущенных взглядах подозрительную тревогу и даже страх. Все свои сорок восемь шелковых рубашек и сапогов он нашел в коридоре. Грудой они покоились прямо под дверью, на которой была аккуратно и абсолютно ровно пришпилена записка, написанная очень четким и уверенным почерком: «Ошиблись комнатой» Лестрейндж смял маску и в гневе швырнул ее себе под ноги. Такое кощунство он не мог даже вообразить. Кровать, яды, боа и сувенирные хлысты были возвращены обратно в опустевшую комнату, которая успела вновь преобразиться буквально за ночь и отталкивала теперь своей скудной милитаристской обстановкой. — Малфой! — заорал Алоис, мечась среди симметрично расставленных стульев и столиков. Он заглянул под балдахин, но кровать оказалась нетронутой. В шкафу продолжала грустно висеть школьная форма. Малфоя не было ни в камине, ни под кроватью, ни в тумбах, ни за тяжелыми отвесами пасмурных штор. «Наверное, произошло какое-то чудовищное недопонимание», — вскоре успокоился Лестрейндж. Остывал он также быстро, как и заводился, правда иногда это могло стоить кому-нибудь жизни. Решив, что он нарушил чужие границы своим поспешным решением избавиться от лишних вещей, он тут же загладил вину, приказав домовикам приготовить изысканных блюд: фондю, фуагра и клубники. Кровать была пристроена на свое место но от тафты Лестрейндж решил не отказываться. Он предусмотрительно заполнил ровно половину комнаты своим уютным хламом, затем подумал, и отжал все-таки малфоевский стол, кресло и «чуть больше половины» пространства шкафа, оставив между платьями и скромной формой едва ощутимый зазор. Не в силах терпеть постный балдахин, он приказал украсить его лентами и бантами, и долго улыбался, довольный своей находчивостью и прекрасным вкусом. Весь день Алоис прождал своего соседа по комнате, заготовив длинную проникновенную речь с неискренними, но драматичными сожалениями о произошедшем, но Магнус так и не явился. Поэтому, Лестрейндж съел всю клубнику, с досадой швырнул фуагра домовикам, и в легкой тревоге и неясной печали лег спать. На следующий день он проснулся в коридоре ученических спален. Кто-то мог бы экспертно заявить, что дистанция между ним и Малфоем заметно сокращалась. Однако, Алоиса это неочевидное сближение привело в бешенство. С прелестной маниакальной улыбкой он левитировал кровать Малфоя в общую уборную и весь день хихикал в предвкушении. Это стало началом периода, которые слизеринцы про себя почтительно назовут «Кроватными войнами». День за днем за несчастную спальню в подземелье шла настоящая холодная война. История пробуждений Лестрейнджа пестрела самыми необычными местами: он просыпался на клумбе заднего двора, у подножия Гремучей ивы, на краю утеса над обрывом и даже в совятне. Малфой терпеливо и безмолвно стаскивал свою кровать с крыши часовой башни и выуживал из Черного озера, где она дрейфовала, словно затонувший фрегат. Но за все это время им так ни разу и не удалось застать друг друга врасплох, встретиться с глазу на глаз, и это заставляло Лестрейнджа теряться в конспирологических догадках. Он пытался дождаться Малфоя в спальне, но это было бесполезно. Один раз он просидел, наложив на себя чары неморгания, почти весь день, уставившись на входную дверь, но единственный, кто к нему заглянул, был профессор Слизнорт. Мягко улыбаясь и с присущей тактичностью он уточнил, собирается ли Алоис посещать уроки, на что Лестрейндж, нахмурив задеревеневшие брови, заявил, что у него есть дела поважнее. Слизеринцы при упоминании фамилии Малфоя как-то слишком реактивно бледнели, начинали бессвязно лепетать, мотали головой и бежали от Алоиса сломя голову, словно за ними гнались дементоры. Такой репутации он неохотно, но завидовал. В конце-концов Лестрейндж ощутил острую необходимость подружиться с этим неуловимым мстителем, с этим дисциплинированным и бессердечным педантом, упрямым гондоном, минималистом и явно асоциальной личностью. Такого достойного противника он готов был с радостью включить в свой самый близкий круг заговорщиков. «Каждому чистокровному волшебнику — по собственной спальне!» Алоис верил, что этот ультиматум заставит Малфоя пересмотреть свое отношение к ситуации. Докажет, что на самом деле он не с тем воюет, ведь проблема гораздо глубже и актуальнее: их законные спальни в Хогвартсе занимает какое-то безродное отребье, в то время как они вынуждены тесниться на шестисот квадратных футах в помещении, где даже не устроить приличный бал! Это должен был быть акт перемирия, однако протянутая нежная и жестокая рука была беспощадно отвергнута грязной шваброй, и Лестрейндж, одернув пальцы, словно мальчик, укушенный змеей, мрачнел, но в душе ликовал. Наконец-то у него появился первый заклятый враг.