Неизвестная история грязнокровки

Два года назад… Салазар Слизерин искал среди студентов семена величия, и Алоису с детства твердили, что он непременно прорастет в нечто хрупкое, невинное с виду, но смертоносное, словно майский ландыш. Темный Лорд, посещая особняк Лестрейнджей, отмечал это с особым удовольствием. Еще в прихожей Волан-де-Морт, следуя правилам миссис Лестрейндж и переобуваясь в мягкие домашние тапочки, ощущал рядом с собой эту безотчетную жажду вредительства, особое детское коварство и творческий подход. Слившись с обоями в гостиной, восьмилетний Алоис дожидался, когда Темный Лорд окажется в самом беззащитном положении – балансировании на одной ноге в попытке стащить ботинок, а потом целился в него палочкой и решительно кричал: — Пальцезмей! Волан-де-Морт, подыгрывая, хватался за сердце и с драматичным видом припадал к стене, изображая смертельную рану. — О, маленький Лестрейндж, ты весьма искусен в темной магии, — отмечал он, рассматривая свои руки, пальцы на которых обратились змеями и шипели, выпустив языки. — Это какое-то новое заклинание? — Oui , я сам его придумал, — скромно отвечал Алоис. А затем бежал, цеплялся за черную мантию, карабкался, повисал на Темном Лорде, и спрашивал, с трепетом заглядывая в холодные глаза крестного, — дядя Том, вы сегодня кого-нибудь убили? "Вы не должны отдавать его в Хогвартс, — замечал Волан-де-Морт, тихо беседуя с мистером Лестрейнджем под уютное потрескивание догоравшего в камине министерского шпиона. — В школе все изменилось с тех пор, как мы ее окончили. Порядки уже не те. (Он говорил медленно, с расстановкой и почти сожалея). Никакой свободы… Дамблдор испортит мальчика этой своею навязанной добродетелью, этими ложными проповедями насчет мира во всем мире, всей этой дребеденью… Внушит ему, что в нем есть "что-то светлое" (хохоток). О, это так в его духе... Мне он говорил то же самое, как и Гриндевальду… Вкусы у него, сомнительные (многозначительный взгляд). Он разбирается в драконьей крови, но в людях не смыслит ничего". Алоис должен был стать Пожирателем Смерти, точнее, он был им рожден и ни у кого не возникало сомнений насчет того, что его темная природа сама по себе отвергнет любую концепцию добра.             

***

— Ни у кого, кроме чертовой шляпы! — Бля-я... Ненавижу чертовы шляпы... — тягуче простонала девчонка, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. — Особенно волшебные. Что это вообще за форма? Она, типа, как-то лучше защищает от дождя, по ней вода что ли лучше стекает, как по остроконечной крыше? А здоровенные поля, это вроде как карниз... Надеваешь ее такой, и сразу всем понятно, что ты какой-то... с волшебной кринжинкой. Сразу в тебе видят что-то мистическое, и это, знаешь, не вызывает желания пропустить с тобой стаканчик сидра. Я в жизни не сяду за одну барную стойку с кем-то в такой стремной шляпе, разве что на Хэллоуин. И вообще такой фасон идет только каким-нибудь злым волшебницам из страны Оз и Макгонагалл. Алоис сосредоточенно кивал головой, как бы соглашаясь с каждым словом и в глубине души радуясь подобной солидарности. — А что за страна Роз? — его голос казался ему чужим, слишком развязным, слишком нестройным, и он тщетно пытался сфокусировать взгляд на собеседнице. — Там есть школы магии? Девчонка очень глубоко и тяжело вздохнула, словно ее одолевала вселенская тоска от повсеместной тупости. — Наверняка есть, — предположила она без энтузиазма. — А еще дорожка из желтого кирпича. И Тотошка. И железный человек, но не тот, который Тони Старк. Хотя, сердца у обоих не было. Стеснительный лев. Стеснительный же? Или ленивый? — переспросила она сама у себя. — Ну и еще какая-то хуйня, типа маленького народца. Везде есть маленький народец, вроде эльфов или хоббитов. — Хоббитов, — зачарованно повторил Алоис, рассматривая черно-желтый галстук, повязанный на голове у девчонки. Он видел ее как бы издалека, из густых клубов какого-то приятного, вязковатого и ароматного тумана, в котором он сидел, румяный, как купидон на облаке, а прямо перед ним на столе стояла бутылка, желтая кружка с отколотой ручкой и надписью "Труд – волшебника муд", и здоровая недовольная жаба сердито раздувала горловой мешок, ползая по раскиданным пергаментам и книгам. У девчонки был разморенный вид, разноцветные глаза и глубокая морщинка философа у переносицы. Она очень сосредоточенно смотрела, как в бутылке с изумрудной жидкостью поднимаются фиолетовые пузырьки и что-то потрескивает. — Точно, — наконец-то сказала она, хлопнув себя ладонью по лбу. — Изумрудный город! — Кажется, помню. Мы там отдыхали с семьей, — заплетающимся языком подтвердил Алоис, совершенно ничего не соображая. — В прошлом году. Где-то рядом с Нормандией. — Вот. Там все ходят в блядских шляпах, — потянулась девчонка за бутылкой. — И, знаешь, они вроде бы тоже говорящие. Может, это какая-то инопланетная раса? Шляпные завоеватели миров. Они присасываются к твоей голове, пускают свои щупальца прямо в мозг и захватывают твое сознание. Полюбому Макгонагалл уже кранты. Шляпный разум полностью ее поработил. — А я все думал, почему она такая... “Dame de fer”. — «Такая» что? — Непробиваемая, — по слогам разжевал Лестрейндж, пробуя закинуть ногу на ногу и чуть не свалившись под стол. — Это все потому, что у нее тоже нет сердца. Она как Дамблдор, только... Он замолчал, потому что забыл, что хотел сказать. Как выразились бы вейлы в Шармбатон: Il était complètement ivre – он был “в дрова”. — Дамблдор? — подняла одну бровь девчонка. — Да ты видел его колпак? Дед же постоянно в ночном колпаке. Никто ему об этом не говорит, наверное, из вежливости. Знаешь, колпак, это как шляпа, только как бы... обрезанная. Возможно, в этом есть какой-то религиозный подтекст. Что-то масонское. Какой-то смысл, улавливаешь? Ну, это как у евреев. Только у шляп. Лестрейндж нахмурился. Где-то в уголке своего одурманенного разума он был уверен, что разговор действительно важный. — Непонятно только, как они размножаются, — недоумевала пуффендуйка, разливая изумрудную жидкость по кружкам. Фиолетовые пузырьки поднялись в воздух и фейерверком лопнули прямо перед носом Алоиса. — Как они это делают? — Лоскутами? А, может, у них есть причиндалы? Она загадочно слизнула капельку с горлышка и посмотрела прямо на Лестрейнджа своими разноцветными горящими глазками, как бы провоцируя его обсудить этот животрепещущий вопрос. — Откуда мне знать?! — брезгливо воскликнул он с безысходностью глядя в кружку. Он не понимал, что именно доводит его до тошноты: коричневый чайный налет на стенках, или ее содержимое. — Как вообще можно понять есть ли у них pénis… "причиндалы"? — А тебе там на распределении в лоб ничего не упиралось? Алоис на полном серьезе задумался, пытаясь припомнить свои ощущения. Вот он сидит, еще такой юный и свежий, как даосский лотос, еще такой первозданно порочный и праздный, предвкушая, как шляпа, лишь учуяв аромат его кондиционера для волос, в припадке экзальтации закричит на весь замок: "Слизерин! Слизерин и только Слизерин!". Но вместо этого... — О, — простонал он болезненно, чуть ли не стекая под стол, — не напоминай мне о распределении. Ce fut un échec total… — Чувак, поверь, церемония, это как половое созревание. У всех проходит болезненно. Говорят, я вообще проблевалась прямо там, на стуле. Возможно окатило саму Макгонагалл. Это все от нервов. — Ты не понимаешь! — рявкнул Алоис и продолжил сумбурно, — церемония, это как твой пропускной билет в Оперу Гарнье. Она определяет твой социальный статус, твое положение в иерархии, все твое будущее! Ты либо в королевской ложе, либо в партере, либо дракон, либо морло... мурда... мурло... Короче, либо в элите, либо отброс, вроде... вроде тебя. Он икнул и скорбно скуксился. — Гребаная шляпа испортила мне всю жизнь! — У тебя особая шляпная травма, бро, — понимающе вздохнула девчонка с галстуком на голове. — Но не торопись с выводами. То, что шляпа зависла на тебе, еще не значит, что она не определилась с твоей факультетной ориентацией. На мой взгляд, ты самая настоящая конченая тварь. Алоис шмыгнул носом и, потупив взгляд, пробормотал: “merci”. — Нет, правда, ведь ты высокомерный злобный мудак, каких поискать. Неуправляемый, эксцентричный, лживый уебок, развратник, содомит, биполярщик и еще бог знает что. Говорят, ты еще и психопат... Лестрейндж пьяненько хихикнул. Он даже слегка зарумянился, взгляд его стал чуточку дружелюбным, а улыбка почти что приятной. — Ну и на каком факультете, по-твоему, тебе было бы в самый раз? — вопрошала она, поглаживая пальцем с черным облезлым маникюром присмиревшую жабу. — Дрочил бы в книгу, как когтевранцы? Вместе с пуффендуйской тусовкой нянчил мандрагор или доил флоббер-червей? Или, может, тебе по душе Гриффиндор? У тебя вроде нет бессознательного желания спасать чужие задницы? Алоис уткнул подбородок в кулачок и сквозь шторку полуопущенных длинных ресниц мечтательно всматривался в эту странную черно-желтую девчонку, к которой он испытывал смешанную палитру чувств: от желания немедленно применить к ней изощренный круциатус, до почти первобытного религиозного страха. — На мой счет шляпа тоже нахеровертила, — не обращала внимания та на его томные взгляды. — Пуффендуй? Серьезно? Да это же настоящая дыра. Нет уж, все эти отскрябывания дерьма со стен вообще не для меня. Знаешь, что меня вдохновляет? — она взяла жабу и посадила ее себе на голову, наклонилась к его лицу и с самым серьезным видом человека, выпившего почти бутылку сомнительной бурды в одно лицо, сказала, дыхнув парами мяты и почему-то картошки, — Рок-н-ролл, свобода, выпивка, секс и квиддич. Она отчеканила каждое слово так, как будто стреляла заклинаниями. Алоис готов был встать на колено и пропеть оду омерзительности, которая вводила его в исступление так, что он уже давно не пытался бежать. Безнравственность и безвкусица происходящего парализовали его, и он сдался в плен этой странной стремной пуффендуйке с жабой, которая смело называла его Ал и позволяла выплакать все свои потаенные постыдные тайны. Еще немного, и он выложил бы ей все, даже то, что случилось за месяц до поступления, но она вдруг взяла его белую нежную ладонь и жизнеутверждающие вложила в нее грязную желтую кружку, как будто заключала договор между изысканностью и уродством. — Мы это выясним, — горячо в сердцах пообещала она. — Что «выясним»? — Всё. Мы выясним, какого пола распределяющая шляпа. Лестрейндж судорожно вдохнул. — И как мы это сделаем? — чуть ли не дрожащим голосом спросил он. Девчонка расплылась в заговорщической ухмылке, которая обещала проблемы и дальнейшее разбирательство уровня «Макгонагалл». — Мы спросим у нее об этом напрямую, — ее голос сошел на громкий шепот. — Проникнем в кабинет Дамблдора. Эти хитрожопые черно-желтые везде нарыли ходов в стенах. По ним можно попасть куда угодно. Повисла умеренная тишина, сопровождаемая потрескиванием огня в камине и чирканьем сверчка. Где-то за решетчатым пыльным окном ухнула сова. Гортанно квакнула жаба. Зевнул и сладко почмокал губами портрет Григория Льстивого. — Non… — прошептал Алоис. — Это вульгарно до умопомрачения. — Кроме этого, — взметнула девчонка палец вверх, — узнаем заодно, почему шляпа оприходовала твою голову почти на час. — Это было не больше пяти минут! — Неважно. Ты же хочешь убедиться, что ей реально просто зашел твой шампунь и форма черепа, а не то, что все эти пять минут она просто на просто… сомневалась? Что если на самом деле, тебя следовало бы отправить на Пуффендуй? Лестрейндж оцепенел. В его светло-зеленых глазах сверкнула внезапная душевная молния: — Нахуй всё. Я это сделаю. — Вот это настрой! — Где там эти чертовы ходы? — Погоди-погоди, ты что, не знаешь залог верного предприятия? — испуганно покосилась на него пуффендуйка. — Чего-чего? Она осуждающе покачала головой и закатила глаза. — Залог успеха, — подняла она полную зеленой жижи кружку над головой, — это хороший тост и выпить до дна. За правое дело. Она тянула к нему руку со своей кружкой, и ее щеки краснели от возбуждения, а широкая улыбка разве что не превращалась в довольный и зловещий оскал. «Слизерин, — вдруг подумал про себя Алоис. — Этот монстр должен был учиться на Слизерине». Он не знал никого, кроме своего крестного, кто мог бы с такой непринужденной маниакальностью сподвигать других на всякое дерьмо. — Кстати, — поднес он свою кружку к губам и последний притаившийся пузырек поднялся на поверхность и лопнул, ударив его в кончик носа. — Напомни, что это вообще такое? — О-о, — влюбленно пропела девчонка, взяв бутылку и подняв ее ближе к свету, — это настоящий Magnum Opus одного моего хорошего… знакомого. Этот парень просто гений. Но я пообещал… пообещала никому не рассказывать о его потаенных талантах. Это зелье называется «Очко Зеленым». Над послевкусием еще стоит поработать, но сам букет… — «Очко Зеленым»? — нахмурился Алоис. Она кивнула. — Я назвала его так, потому что каждый раз, когда кто-то из слизеринцев ຂ້າພະເຈາຄິດວ່າພວກເຮົາຄວນຈະມີວກເຮົາະເຈ…       

***

В библиотеке морально устаревшей литературы и неактуальных артефактов Лестрейндж широко распахнул глаза и в ужасе вскинулся на груде сваленных в кучу книг. Дрожащей рукой он отлепил от своей щеки ветхий томик в скучной серой обложке и двумя пальцами, словно нечто презренное, поднес его к глазам. Выцветшая надпись на книге гласила: “Наиболее точный сновиденный предсказатель, который никто никогда не сумеет использовать”. Алоис бегло пролистал страницы и понял, что они абсолютно пустые. Только на последней чьей-то рукой было гневно выведено: “Все правда! Оно вообще не работает!” Отшвырнув книгу подальше, он судорожно растер лицо руками. Холодный пот выступил на лбу и шее. Сердце яростно колотилось от страха. Хогвартс не радовал Лестрейнджа здоровым и крепким сном. Maman в одном из писем упоминала, что у школы отвратительный фэн-шуй. В гнезде из старых антологий монахов-экзорцистов он задавался вопросом: что за унизительное видение ему явилось? Он был вместе с подозрительной девчонкой, которая зачем-то обмотала галстук вокруг головы и не стеснялась закидывать свою грязную обувь прямо на стол, а он, расплывшись на стуле, покорный и безвольный, как бундимун, слушал ее припадочный смех и без зазрения совести пил из вонючей битой пуффендуйской кружки! О, Салазар, он рассказывал ей о распределении, об этом постыдном никчемном опыте, и, кажется, признался в том, что не умеет завязывать шнурки… Ах да, а еще они безобразно напивались. Безбожно заливали в себя пинты какого-то дешевого, грубого мужланского пойла от неизвестного зельевара, который, вполне возможно, варил его из помета авгуреев и собственной перхоти, а он, Алоис, с удовольствием пил эти помои, как неприхотливый ridicule paysan. Лестрейндж взвыл и вцепился в свои шелковистые кудри. — О нет, о нет, нет, это какое-то безумие! Он вспомнил девчонку. Ее черный облупленный несвежий маникюр. Скромная слеза отчаяния выступила в уголках его глаз. А ведь они вместе в пьяном угаре собирались выяснять половую принадлежность распределяющей шляпы, проникнув ночью в кабинет Дамблдора… Эта подробность послужила последним ударом, и Лестрейндж рухнул, скатившись к подножию книжной горы, словно сброшенный со скалы труп. Его конечности безжизненно, но эстетично распластались по полу, а на бледном лице замерла скорбь. Он хоронил свою сновиденную честь. — Какой позор! — воскликнул он и отвесил себе пощечину (правда, не слишком сильную). — Я больше не сомкну глаз в этом убогом месте! На секунду он неожиданно приятно удивился тому, что говорит почти как герои какой-нибудь романтической трагедии. Этот запал разжег в его груди страстное чувство отмщения и ярости. — Для начала, — рассуждал он вслух, сладко улыбаясь и глядя на кокон копошившихся под потолком летучих мышей, — я убью Малфоя. Потом, разделаюсь с шляпой. Потом сожгу эту чертову библиотеку и превращу Хогвартс в руины. И только тогда позволю себе спать сном младенца! Это предвкушение грядущего возмездия его успокаивало, и сон сам собой быстро выветривался из памяти, оставляя после себя только легкий флер мяты и картошки. АЛКАЕШЬ ЧУЖОЙ ПАГУБЫ, ОТРОК? Голос эхом пронесся под сводами библиотеки, и летучие мыши, мелко хлопая крыльями, разлетелись по сторонам, словно стайка беспокойных дементоров. Молниеносным движением Лестрейндж выставил перед собой палочку и погрозил ею в воздухе. — Покажись, неизвестный! И много ли ты слышал? УПОВАЙ ДАБЫ БАТОГ ТВОЙ ВОЛХОВСКОЙ НЕ ПРЕЛОМИЛСЯ, ИБО СИЕ ПО СИЛАМ МНЕ. — У меня плохое настроение, — предупредил юноша. — И поднять его может только зрелище хорошей пытки и новое платье, поэтому, рекомендую выражаться человеческим языком. БЕСТОЛКОВАЯ ДЕВКА… ОБАЧЕ ЛЮБО ВЗРАЧНАЯ. — Je comprends pas un mot! Назови свое имя! Голос выдержал интригующую паузу, чтобы вновь обрушиться на Алоиса: ВОЛХОВАТЕЛЬ. Не опуская палочки, Лестрейндж поднялся, тряхнул манжетами блузы, словно дирижер, убрал прядь со лба, откашлялся. Он приводил себя в порядок, поскольку считал низостью убивать в неопрятном виде. Глаза его быстро забегали по сторонам, пытаясь обнаружить владельца голоса. МЕЖ ЗВЕЗДОСЛОВИЕМ И ЗВЕЗДОЧТЕНЬЕМ, ПОДЛЕ БЕРЕСТЯНЫХ ГРАМОТ. Подсказал Волхователь. Алоис скосил глаза на книжную башню. НИЖЕ… ЕЩЕ НИЖЕ… НУ НЕ НАСТОЛЬКО. СЛЕВА. НЕТ. ОТНОСИТЕЛЬНО ТЕБЯ СПРАВА… (утомленный тягостный вздох) ЧЕРНЫЙ ПЕРЕПЛЕТ. КОНСКИЙ ЧЕРЕП И ЗМЕЯ. С безжалостным равнодушием Лестрейндж начал ворошить кучу сваленных друг на друга книг, поражаясь унылости и бесполезности их содержания. “Воронграй”. “Предсказания по внутренностям хтонических существ”. “Справочник ведуна-зелейника с картинками”. “Разведение драконов для удовольствия и выгоды”. “Исчерпывающее руководство по проведению оргий и вакханалий” (эту книгу Алоис предусмотрительно отложил в сторону). Наконец-то с гримасой замешательства и неприязни Лестрейндж вытащил из стопки старый черный фолиант. Он провел пальцем по фигурному контуру змейки на обложке, и Волхователь издал одновременно волнующий и сладостный звук, который навевал мысли о непристойностях. — Что здесь написано? — спросил Алоис, всматриваясь в незнакомые зловещие руны в самих очертаниях которых угадывалось что-то оккультно-безобразное. Голос торжественно возвестил: ВОЛХОВСКОЕ ЧЕРНОКНИЖИЕ. — Нет, это слишком, — откинул он книгу обратно в кучу. — Слишком старомодно для меня. СТОЙ! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТВОРИШЬ! ВО МНЕ РАЗНЫХ ЗЛОЧИНСТВ ДО ВОЛИ: НАСЛАТЬ ВСЯКОГО ДНА, СВЕСТИ ЖИР В ДОМОВИНУ, ПОКРЫТЬ ЖЯЛВЕЯМИ НЕДРУГОВ, ЧТОБ УД ИХ ОТСОХ И ШОЛУДИ ПОРАЗИЛИ ЧРЕСЛА… ЭТО МНЕ ПОВАДНО, ЛЮБО. — Не интересует, — отмахнулся Алоис, словно от навязчивого продавца консультанта. Вытащив надушенный платочек из кармашка, Лестрейндж принялся двумя пальцами водить им по корешкам книг, пытаясь сообразить, правильно ли он понял инструкции профессора Макгонагалл насчет вытирания пыли. Она строго настрого запретила ему использовать магию, и было в ее запрете что-то безапелляционное, чему Алоис не смел противиться. Мысленно он перенесся в то драматичное будущее, где он собственными руками (теперь припудренными пылью, словно руки призрака Серой Леди) душит Малфоя, этого “Мистера-ничего-лишнего”, заперев его в собственном гардеробе, где воздух напитан ароматом яда и парижских фиалок. НАКЛЯСТЬ СВОРОБУ И ТРЯСЦУ НА СУПОСТАТОВ. ОБРАТИТЬ В ПЕРСТЬ. ИССУШИТЬ РУДУ, – не унимался Волхователь. — НАВЕСТИ МОРОКА И ВСЯКОЙ ЩЕРБОТЫ, ИЗВАЯТЬ АДСКИЙ КАМЕНЬ… — Tais-toi, — попросил Лестрейндж, уже смертельно уставший за первые три минуты своей беспощадной отработки, — ты мешаешь мне наслаждаться картинами смерти лучшего врага… Волхователь послушно смолк, и громогласный бубнеж сменился шуршаще-щелестящим звуком старательно перелистываемых страниц. Листы слипались. Время-от времени раздавался красноречивый треск рвущейся бумаги и плохо скрываемый всхлип. “ВАЯТЬ КАРТИНЫ СМЕРТИ”… ТАКОГО ЧАРОДЕЙСТВА НЕТ… Грустно возвестил Волхователь. НО… Я МОГУ ЗАСТАВИТЬ ВРАГОВ ПАСТЬ НА КОЛЕНА. Алоис отвлекся от протирания ржавого “Сборника предсказаний по звону рыцарских доспехов” и отыскал взглядом черный фолиант с черепом и змеей. — Пасть врагов на колени? – переспросил он неуверенно. — Ну и… это действительно опасно? Волхователь умиленно усмехнулся: О, СКОРЕЕ УНИЗИТЕЛЬНО.                    

***

Уже за полночь он выходил из библиотеки на третьем этаже с видом прелестного каторжника, который абсолютно не понимал, за что жизнь толкает его во всякую грязь. Еще никогда ему не приходилось столь усердно и изнурительно работать. Он мечтал только о том, чтобы его подхватили и понесли на руках, словно святого мученика. Хогвартс изображал, что спит, усиленно похрапывая картинами. На самом деле, у Замка и его обитателей, как и у Алоиса, была самая настоящая бессонница, и Лестрейндж улавливал это в нервном подрагивание свечей, колыхании потускневших от времени гобеленов, далекому завыванию полтергейст, домашнему позвякиванию цепей где-то в недрах очень тяжелых каменных стен. Ах, дом… Белоснежные, словно альпийский снег, лица мракоборцев, беззвучно кричащие на последних предсмертных колдографиях в позолоченых рамочках встречали его каждый раз, когда он, заспанный, спускался в гостиную, чтобы поцеловать maman. Алоис знал всех их по именам и почти дружелюбно желал “счастливо гореть в аду”. Он мог определить по стону льют ли на плоть горячий свечной воск или замораживают пятки Глациусом. “Сейчас, наверное, час полуночного допроса, – с тоской подумал Лестрейндж. – И, может быть, там даже дядя Том…” На пятнадцатилетие Темный Лорд обещал подарить ему рунеспура, но что он скажет, когда узнает, что его любимый крестник собственными руками драил библиотеку как какой-то жалкий домовой эльф? За ним увязалась летучая мышь. Она, такая же меланхоличная и одинокая как и он, судорожно хлопала крыльями в ручьях лунного света, который красиво лился на каменные плиты сквозь стрельчатое готическое окно. В очертаниях чернильно-жидких облаков Лестрейндж видел дурные предзнаменования: оскалившегося пса и разбитое сердце. "В пандан к этой ночи идеально подошло бы предательство", — отметил он про себя, поддавшись лирическим настроениям. — Эй, Пит, это вот эта что ли златовласка тебе шкуру подпалила? Нахальный заносчивый голос настиг его возле фигуры железного рыцаря, охраняющего простенок между окнами Оружейной галереи. От неожиданности Алоис замер и обесцветился. Летучая мышь, трепеща, приземлилась на его плечо. — Mon dieu, и доспехи заговорили... — прошептал он, вглядываясь в резкие, четкие и строгие грани железного рыцарского шлема из которого на него ледяными глазами смотрела сама пустота. Лестрейндж понятия не имел, как обращаться к доспехам, тем более к рыцарям, поэтому, начал, исполнившись средневекового достоинства: — Послушайте, месье, или... кто вы там. С кем я имею честь... В общем... Короче... — Эй-эй, ты с кем там разговариваешь? — Да какого дьявола! — подскочил Алоис. Он нервно оглянулся. Позади него, уперевшись ногой в стену и засунув руки в карманы стоял... Люцифер? Определенно, он мог бы так выглядеть, если бы был подростком лет шестнадцати и слушал нью-вэйв. Настоящий сатана или "Темный Адонис" — как окрестил его про себя Лестрейндж, моментально околдованный высокой и опасной фигурой (Алоис и Адонис, они составили бы идеальный дуэт). Ночь была ему к лицу. Лицо, кстати, бледное, правильное, с дерзкими скулами и смеющимися глазами, выдавало аристократа и любителя шлепать девчонок по попке просто так. По черным, нарочито небрежным локонам, словно по кольцам на древе, Алоис мог бы угадать многие поколения благородных злодеев, притаившихся в его родословной. "Розье? Краучи? Нет... Для Гойлов слишком тощий, для Роули слишком красивый, для Малфоев слишком... брюнет..." Алоис чувствовал себя пойманной птицей в руках ангела, бьющейся в сладком ужасе и эстетическом блаженстве, но скверный красно-золотой галстук Гриффиндора, распущенный и халтурно накинутый через плечо вдруг все испортил. Эта омерзительная деталь заставила Лестрейнджа очнуться, как от конфундуса. Отшатнувшись, он без колебаний достал свою палочку и сладко произнес голосом одновременно бархатным и напряженным, словно удавка: — Блэк, я полагаю. Старший. Гриффиндорец склонил голову набок и демонически улыбнулся. — Привет, куколка. — Какое везение, я как раз размышлял о том, что сегодняшнюю ночь скрасила бы кровь предателя. Но я и не рассчитывал на кровь предателя крови. Ничуть не изменившись в лице и не вынимая рук из карманов гриффиндорец крикнул куда-то в сторону: — Пит? Кажется, ты был прав. Он долбанутый на всю голову. За одним из железных рыцарей кто-то язвительно и гнусно хохотнул. — Слушай, сладкий, — мотнул головой Блэк, смахивая прядь со лба, — мне не очень хочется сейчас устраивать здесь шум. Видишь ли, я только что отвязался от отработки у Стебль и от меня до сих пор разит мандрагорами и спирулиной. Поэтому, давай ты просто вежливо извинишься перед моим другом за то, что в приступе ПМС ты немножечко психанул и набросился на беззащитного паренька, который виноват лишь в том, что иногда ведет себя как трусливый клинический идиот, и мы полюбовно разойдемся. — Сириус! — возмущенно, но боязливо воскликнули из-за доспехов. — Видишь, — объяснил тот, — он даже сейчас боится показаться, потому что не хочет попасть под горячую руку. Так уж получилось, что у меня с этим есть некоторые проблемы. Не умею, знаешь, сдерживаться. По мечтательному и чуть ли не восторженному выражению лица Лестрейнджа было сложно понять, слушал ли он вообще, или уже летел куда-то далеко, вместе с пушистой сипухой, что несла в родовое гнездо торжественную весть, написанную со всей скромностью: “Я убил Сириуса Блэка”. — Господи, да что с ним не так? – поморщился гриффиндорец. — Он выглядит так, как будто перечитал “Сонетов колдуна”. — А я предупреждал! — выпалил из тени Петтигрю. — “Кромешный ад и ночь, должны мне в этом замысле помочь”, — пробормотал почти беззвучно Алоис, не понимая, откуда он знает эти слова, а затем, полный самообладания, улыбнулся. — Я бы тоже не посмел надеть на себя этот галстук, позорящий достоинство истинного волшебника. — Я бы тоже не посмел надеть эту ночную сорочку, позорящую достоинство настоящего мужика, — невозмутимо парировал Блэк. — Где ты ее взял? Спер в Версале? Ты что, фанат Амарильо Лестата? В недоумении Лестрейндж повел головой в сторону, пытаясь вникнуть в смысл слов. Он все еще был оглушен своим везением. Очень долго до него доходило, что кто-то впервые на полном серьезе посмел жестоко обругать его чувство стиля. В приступе гнева он зарделся, как сикомор, и решительнее перехватил палочку. Она как бы стала продолжением его напряженной руки. — Не шути со мной, Блэк. Больше, чем предатели, меня бесят только шуты, а больше шутов я ненавижу только безвкусных мудаков, которые не способны отличить винтаж от китча. На этом моменте завис Блэк. В какой-то момент, они оба поняли, что говорят на совершенно разных наречиях, и это не на шутку портило всю тревожную сцену. Блэк был непредсказуем. Лестрейндж – взрывоопасен. — Ну хорошо-хорошо, хочешь подраться? — покосился гриффиндорец на палочку. — Да никаких проблем. Здесь недалеко Зал Трофеев. Иногда мы разговариваем там “по-мужски”, но ты, наверное, понятия не имеешь, что такое “по-мужски”, поэтому, так и быть, назовем это “дуэлью”, — он смешно вытянул губы трубочкой и похлопал ресницами. Серые, смеющиеся глаза не предвещали ничего хорошего. — Сейчас, или пришлешь ко мне с утра своего секунданта? От доспехов отрикошетил и покатился по пустынной галерее преувеличенно задорный смешок Петтигрю. — Я бы кинул в тебя перчаткой, — не унимался Блэк, — но у меня под рукой только рыцарская. Боюсь, сломаю тебе челюсть быстрее, чем получу удовольствие, выслушивая твои искренние извинения и мольбы о пощаде. Он шумно втянул воздух полной грудью, словно господин, вышедший после сна на балкончик и приятно удивленный свежестью раннего утра. — Знаешь, с девчонкой у меня это будет впервые, поэтому, не ручаюсь, что буду нежен. — Да-да, — поддакнул с некоторой гордостью Петтигрю. — Обычно Сириус вырубает с первой секунды. В глухом пустынном мраке коридора раздались тихие, но уверенные шаги. Так могла бы шагать сама смерть. — Не завидую твоей будущей подружке, Блэк. От этого незнакомого голоса у Лестрейнджа по затылку пробежал холодок, словно его только что легонько чмокнул в висок дементор. В ровный прямоугольник лунного света шагнул высокий, белокурый, очень крепкий и очень серьезный юноша. При первом взгляде на него, в голове тут же всплывало слово “дисциплина”. Его лицо походило на лицо римских статуй тиранов, неумолимое и властное. Внешне он был спокоен, словно штиль, но в широкой груди, будто в тюрьме Азкабан, томилась грубая и бесчеловечная сила. Это было понятно по тому, как сосредоточенно он сжимал за спиной руки, словно то были сковывающие чары. — Малфой, — приветствовал Блэк новое лицо улыбкой, которая стала чуть менее задорной и чуть более враждебной. — Тебе, я смотрю, как всегда не спится. — Зло не дремлет, — осторожно и ехидно заметили из-за доспехов. Сердце Алоиса заколотилось так, как будто на него наложили Таранталлегру. Мгновение, и его глаза встретились с глазами Малфоя, безразличными и блестящими словно сталь. Он тут же вспомнил, как совсем недавно проснулся от того, что кто-то пытался нежно и настойчиво его придушить, словно то была утренняя очаровательная игра, и он, все еще в полудреме, сладко пробормотал: Seigneur, je me repens de tout cœur et de toute âme de tous les péchés. Но когда открыл глаза, то обнаружил себя на кровати в яме с дьявольскими силками. Этот человек прямо перед ним был способен на что угодно. Алоис вспомнил надушенное письмо в пальцах Макгонагалл, а затем… безжалостно выброшенное тончайшее кружево его дорогущего белья. Неугомонная тьма шевельнулась, почуяв свой час. — Черт, Малфой, умеешь же ты разрядить обстановку, — раздосадованно заныл Блэк. — Мы со златовлаской тут классно проводили время, пока ты не явился. Посмотри на него теперь, он же полностью отключился! — Что тебе от него нужно, Блэк? — спросил Малфой. — Да ничего особенного, просто хотел узнать адресок портного. Мы на Хэллоуин собираемся нарядиться вампирами. Я буду Сангвини, Джеймс – Дракулой, Питер — Бладвином Бладом, а Римус, пожалуй, леди Кармиллой. Из-за доспехов раздалось пакостное хихиканье, и Магнус очень медленно перевел взгляд в сторону назойливого источника звука. Смех тут же превратился в сдавленное хрипение, свист, шипение и стоны. — Эй-эй-эй, ты что творишь? — отлепился от стены Блэк. — Мало того, что твоя подружка наехала на Питера ни за что, так еще и ты решил на нем посамоутверждаться? — Ему не впервой быть грушей для битья, — невозмутимо отозвался Малфой, вновь переведя взгляд на своего собеседника, и хрипение сменилось жалобным и болезненным скулежом. — Да, но это моя груша для битья! — воскликнул Блэк. — Надери ему задницу, Сириус! — обиженно взвизгнули из темноты. Лестрейндж закусил губу. Он чувствовал, что сама судьба дала ему фору: теперь он мог выбирать. Убить первым предателя крови или предателя его самого? Пока блондин и брюнет выясняли отношения в словесной перепалке, он чувствовал себя зажатым между двух изменников и жалел, что не надел своего лучшего костюма к случаю. “Кожа, — с сожалением подумал Алоис. — Это была бы кожа”. Но как бы он ни был самоуверен и прекрасен в момент своей ярости, два чистокровных волшебника и одна помойная крыса без труда смогли бы с ним совладать, ведь он был вымотан и едва держался на ногах после двух часов, проведенных в отделении морально устаревших книг. Казалось, от него и теперь пахло сладковато-бумажно, как от макулатуры. “ПОСТАВИТЬ ВРАГОВ НА КОЛЕНИ? НЕТ НИЧЕГО ПРОЩЕ…” Вкрадчивый голос Волхователя вовремя напомнил о своем существовании. Лестрейнджу даже показалось, что он слышит его где-то внутри себя, словно собственную совесть. “Пожалуй, с этим я справлюсь”, — с каким-то отрешением подумал он. И прежде чем Блэк наконец-то вытащил руки из карманов и потянулся к своей палочке, а Магнус Малфой с несвойственной для таких величественных людей скоростью оказался совсем близко, как будто заслоняя его, Лестрейнджа, от гриффиндорца, Алоис развернулся и легко, почти невесомо ткнул своего невыносимого соседа волшебной палочкой ровно в грудь, туда, где угадывалась серебристо-зеленая нашивка герба Слизерина. Малфой опустил глаза, нахмурился, присмотрелся к месту укола так, как обычно разглядывают внезапно поставленное пятно. Затем его бесцветные глаза обратились к Лестрейнджу, требуя объяснений. — Пади на колени, — ледяным тоном произнес Алоис, отступив назад. И Магнус упал. А затем как-то скромно согнулся пополам, бросил на Лестрейнджа последний, какой-то неверящий и полный сомнения взгляд, и вдруг принялся обильно и бурно выблевывать из себя кровь, словно гейзер. — Годрик меня помилуй, — воскликнул Блэк. — Ты только что убил Малфоя!       

***

Для Алоиса все перестало существовать. Он видел только живой и кровоточащий силуэт перед собой, много холодного и грубого камня, и восемь железных рыцарей галереи, которые выстроились в ряд, как на похоронной процессии, тогда как ситуация заслуживала как минимум бархатных портьеров, хрустальных подвесок на огромной люстре и роскошного ковра. Кровь, кровь, много крови. Она подступала прямо к его ногам. Смысл содеянного доходил до Лестрейнджа убийственно долго, поэтому, склонившись, он робко позвал: — Малфой? Ты в порядке? — О, да забей, он в полном порядке, — с раздражением заявил из-за спины Блэк. — Что с ним случится! — Правда? — Конечно же нет! – взорвался тот. — Посмотри, ему пиздец! Он уже выхаркал галлон крови! Это была не просто кровь. Это была чистейшая кровь потомка одного из древнейших и благороднейших родов волшебников, служивших Темному Лорду, и Лестрейндж уже видел, как его крестный, положив ладонь ему на голову, любовно откручивает ему башку. Нет, он, конечно, собирался его убить. Но не до такой же степени! Волшебная палочка выпала из его рук и с глухим шорохом покатилась по каменным плитам. — Что же теперь делать? — прошептал он, обратившись к Блэку так, словно эта сцена на время превратила их в сообщников. — Отнести его в госпиталь? Позвать Дамблдора?! — Сочинять эпитафию! Убийца был ослеплен уродством собственного преступления. Он еще никогда не был так близко к тому, чтобы потерять самообладание и грязно разрыдаться прямо на месте. — И что же ты предлагаешь? — с замиранием сердца следил Алоис за устрашающими конвульсиями своего бывшего соседа. Гриффиндорец утомленно вздохнул. — Дождемся, пока он помрет, и закопаем в Запретном лесу. От полусогнутой фигуры вдруг отделился глухой душераздирающий кашель. Магнус, тщетно отирая рукавом кровь с подбородка, выплюнул: — Пошел ты… к черту. Выносливости и воле этого исполина можно было бы рукоплескать. — Ой, да сдохни уже, Малфой, окажи услугу! — не выдержал Сириус. — Блэк, — не отставал Алоис, произнося теперь эту фамилию с упреком и отчаянием, словно взывал к божествам, — придумай же что-нибудь… Вы же там на Гриффиндоре всем задницы спасаете! — Это стереотип! — Но он же умирает от потери крови! — И что ты от меня хочешь? Чтобы я ему переливание сделал?! Только в этот момент Алоис вдруг заметил, что его бывший противник, такой самоуверенный и остроумный, стал белее больничных простыней мадам Помфри. Его серые от природы глаза заполняла чернота от зрелища брызжущей крови. Он болезненно сжимал кулаки. Оба, и Лестрейндж и Блэк были настолько раздражены, обескуражены и потрясены происходящим, что больше напоминали двух растерянных и до усрачки перепуганных мальчишек, чем потомков всемогущих волшебных семейств. Маленькая летучая мышь заинтересованно ползала рядом с ровной кромкой блестящей лужи и неуверенно поглядывала на еще живого Малфоя, ожидая, пока тот отмучается. — Ладно, — почти зло произнес Блэк, тупо следя за летучей мышью. — Но сначала извинишься перед Питером. — Извиниться перед крысой? — опешил Лестрейндж, изменившись в лице. — Да за кого ты меня принимаешь? Он бросил почти трогательный взгляд на слизеринца: — Прости, Малфой, но иди на хрен. Умри. На такое я никогда не соглашусь. — Что ты сейчас сказал? — переспросил Блэк, как будто не верил собственным ушам. — Я сказал, что никогда не буду извиняться перед крысой, — очень внятно и доходчиво отчеканил Лестрейндж, которого задевали сами эти слова. — Даже если меня заставят до конца жизни носить полиэстер! Блэк прикрыл глаза. Облизал пересохшие губы и недобро ухмыльнулся. — Пи-ит? — его голос, словно громовещатель, заполнил галерею. — Если ты меня слышишь, а я знаю, что ты меня слышишь, то начинай молиться. Если Джеймс узнает ты-сам-знаешь-о-чем, то он устроит тебе такую Вальпургиеву ночь, что ты потом весь семестр на четвереньках ходить будешь, жирная ты мохнатая бестолочь! Шумно и грязно выругавшись, он встал в позу и обратился к Лестрейнджу тем тоном, которым обычно рассказывают о расстановке на матче по квиддичу: — Мы не можем отвести его в госпиталь, потому что как только мы это сделаем, нас скорее всего вышвырнут из Хогвартса, сдадут каким-нибудь вонючим министерским следователям по особо гнойным делам, отмудохают в подвалах Визенгамота, потому что и твоя и моя фамилия не вызывают у честных волшебников никаких светлых чувств, а потом нас выебут Пожиратели всей толпой, но, к твоему счастью, начнут они скорее всего с меня. К моменту, когда он договорил, по выражению лица Лестрейнджа уже было не понять, собирается ли он расплакаться или истерично рассмеяться. — Я знаю одного парня, — продолжил Блэк, как будто признавался в чем-то чудовищно постыдном, — который может разобраться с этой сранью… Он вроде как хорош во всякой неизвестной темной магии… Но есть проблема. Мы с ним друг друга на дух не выносим. Точнее… Это даже еще очень мягко сказано. Боже… Черт! Да какого хрена я должен разгребать все это дерьмо?! — он пнул воздух, затем скосил глаза на Малфоя и безнадежно вздохнул. — В общем, отлеветируем его к нему. Словно под империусом Алоис послушно кивнул. — Будешь весь семестр делать за меня домашку! — рявкнул Блэк. — Но ты же старше на целый курс! — Вот заодно и поумнеешь! О, грифон меня раздери, ну почему именно ОН! … В одном из подсобных помещений кабинета зельеварения Северус Снейп тихо, почти по-кошачьему, чихнул и неприятно поморщился, придирчиво всматриваясь в содержимое бурлящего перед ним котла. — В следующий раз нужно уменьшить порцию пыльцы визгоперок до одной трети унции, — угрюмо продиктовал он себе под нос. Видавшее виды гусиное перо послушно принялось шкрябать прямо поверх страниц школьного учебника.