Неизвестная история грязнокровки

Сентябрь, 1977 Всем привет, меня зовут Давид Эрман, шесть футов и пять дюймов сплошной гетеросексуальности, брюнет, бородат, космат, пиздоделен, социально активен как одиннадцатиклассница, обожаю пепперони и не пью до заката, как Хемингуэй, поэтому, просыпаюсь обычно где-то в районе восьми вечера. Моя характерная особенность: безупречный трехочковый в стиле Джеймса Хардена, быстрый метаболизм, отсутствие двух пальцев на руке, прокачанная трапециевидная мышца, крепкие ягодицы баскетболиста и улыбка сутенера. Моя любимая модель очков – классические вайфаеры от Рэй Бан. Мой типаж женщин: высокие, спортивные блондинки с калифорнийским загаром, лицом Марго Робби и телом Марго Робби. Будучи увлеченным художником (Марк бы сказал «бездельником»), я привык видеть мир под разными углами. Вот, например, сейчас я вижу его как бы из самой задницы Ворнер Бразерс. Навожу фокус крупным планом на самый, так сказать, эпицентр событий. Все это выглядит так, как будто я пробрался через ширинку какого-то пространственно-временного континуума и вылез с изнанки в виде шестнадцатилетней обыкновенной британской школьницы с неправильным прикусом, рыжинкой в волосах и голодными глазами, как у девчушки в рекламе хлеба «Bread's better 'cause it's fresher in Cellophane». Как я к этому отношусь? Скажу как есть, не таясь: бритье ног, это та еще поебень. Кроме этой плюс-сайз-гендерной метаморфозы, судьба, видимо, решила отомстить мне за то, что в детстве я прогуливал уроки чаще, чем ходил в магазин за хлебом, поэтому теперь я буквально, блять, живу в школе. В долбаном, мать его, Хогвартсе. Почему не в “Звездных войнах”? Почему, блин, не в “Терминаторе”? Да хрен с ним, я согласился бы даже на “Безумного Макса”, но Хогвартс? В какой момент кто-то решил, что я — тот самый человек, который спокойно вывезет все это детское фэнтези? На уроках я обычно только и делал, что создавал шедевры в духе импрессионизма из налепленной под партой жвачки, и доводил химичку до истерики, экспериментируя со спиртом, горелкой и приправой для доширака, но это было хотя бы весело. Здесь же мне приходится постоянно получать пиздюлей то от дракона, то от каких-то слизеринских принцев, то от зверолюдей, то от своих соседок. А сейчас вот, например, меня вообще отправили “отрабатывать наказание”. — Какое еще, блин, наказание? Кто его назначил? — спросил я, когда меня вытолкали из госпиталя, всучив в руки обгоревший шлем, подпаленный галстук и найки. Фэй, Маккензи и Мерлин отвечали по очереди: — Староста Хогвартса. Поттер. — А еще снял пятнадцать очков с Пуффендуя! — У нас уже минус тридцать пять. Я вытаращился на них: — Да за что?! — За нарушение регламента и побег с урока, — растерянно объяснила Сэм. — А ничего, что нас с Мерлином чуть не прикончил дракон?! — заорал я, резонируя своим девичьим голоском от больничных стен. Страшно хотелось запустить шлемом в окно. — Дракон, мать его! Не мини-пиг, не миленькая черепашка! — Гвен, в чрезвычайной ситуации ученики должны… — Да класть мне на это! Я был зол, но что еще хуже, я был трезв. Все перед глазами отстойно стабилизировалось от этой гнусной трезвости, меня накрыл настоящий коллапс обострившихся чувств. — Я хочу тебе сказать, Сэм, — я приблизился к ней так, что нас никто больше не мог слышать, притянул за галстук и принялся беспорядочно шептать в ухо, — у меня страшная засуха. Просто хочу, чтобы ты знала. Моя кровь еще никогда не была так чиста, лет с тринадцати… Знаешь, на что это похоже? Как будто отходишь от наркоза после авиакатастрофы посреди цирка с конями... Проблема в том, что я сейчас всё соображаю, и это меня звездец как пугает. Реальность наваливается на меня. Иисусе, да тут рядом со мной валялась девка без головы!.. Я все еще думаю… Что если это какое-то прогрессивное лечение, новый метод какой-нибудь вонючей расстановки, детоксикация… Меня сейчас нехило потряхивает, говорят, это у всех на рехабе случается. Все это нелегально. Вот что. Мне нужно попробовать сбежать отсюда. Они не смогут держать меня здесь вечно. Раздобудь мне темные очки, худи, пожрать, карту местности и немного кэша, желательно наличкой… — Гвен, это всего-лишь отработка у профессора Слизнорта! Он хороший. Не нужно никуда бежать. Значит, она с ними заодно, — такой я сделал вывод. Я еще сам не понимал, с кем “с ними” — с Большим Братом, с теневым правительством, стартапами от Эппл, или тайным мальтийским орденом, — да это было не так уж и важно, — чутье, обострившееся вместе с паранойей, подсказывало, что без высших сил здесь не обошлось. Саманта и все остальные переглянулись так, как будто обменялись одной единственной мыслью: “ПТСР”. Судя по лицам, они вообще ни черта не понимали из того, что творилось в моей башке, но выглядели сочувствующими, как шайка санитаров. Короче, я решил временно держаться от них подальше. Поменьше распространяться о своих проблемах. И еще, возможно, найти школьного психолога. Сейчас вечер того же дня, который начался с колготок-снеговиков и все еще никак, блять, не закончится. Под глазами у меня синяки. Уголки рта грустно опущены. С волос сыпется песок. Я выгляжу как персонаж кинговского хоррора: угрюмая девочка, которая похитила кей-поп айдола и держала его в хлеву, записывая страпоновые тиктоки. Теперь она прибыла в колонию для несовершеннолетних преступниц и удивляет своим вопиющим хладнокровным спокойствием. Все золото и весь свой лут я успел спрятать в туалете госпиталя, воспользовавшись старой знакомой – девушкой с бессонницей. Надеюсь, никому не приспичит заглядывать под крышку сливного бачка, которую я чуть не наебнул, пока пытался сдвинуть, словно надгробную плиту. Из госпиталя, где я провалялся почти полдня, меня отправили прямиком на минус первый этаж. Они называют это “подземельями”, но никакой земли здесь нет. Просто немного стремнее и темнее, чем во всех остальных частях замка, в которых мне удалось побывать. Когда в подвальном полумраке прямо перед моим носом открывается дверь, и по глазам бьет до усрачки яркий свет, я слишком резко отшатываюсь и тихо матерюсь. — А! Вы, должно быть, мисс Дирингбелл? — спрашивает голос из дверей. — Да, — говорю. — Она самая. А вы профессор Слизрот? У мужика в дверях такая улыбка, как будто он переборщил с пластическими операциями. Она не сходит даже тогда, когда становится очевидно, что я его конкретно напрягаю одним своим фактом существования. Одет он как и любой препод в каком-нибудь пафосном Оксфорде — твид, клетка, костюм-тройка. Дремучая латынь. Сплошная филология. Часы на цепочке. — Вы вовремя, — говорит он, продолжая улыбаться. — Как раз успеете закончить до утра. Что значит “до утра”? Открывая дверь широким жестом, профессор пускает меня в кабинет, и я застываю на месте, как от удара бейсбольной битой по голове. Все, что я могу произнести, это… — Твою ж мать… Такое чувство, что перваки с факультета “технология общепита” решили устроить вписку в бабушкиной однушке, которая закончилась ритуальной поножовщиной. Это просто какой-то гастрономический разъеб. Разделочные доски в ошметках, котлы в дерьме, ножи в крови, на стене сочные пятна борща, веточки укропа и, возможно, кусочки мозгов. В банках на столах закатки сомнительного происхождения: маринованные глаза, законсервированные щупальца, какие-то сверчки, тараканы, змеиная кожа и прочая блевотня, от которой у меня неприятно подступает к горлу. По доске за кафедрой очень медленно стекает что-то зеленое, привлекая к себе внимание нечеловеческим стоном. Судя по халтурным красным разводам под ногами, после зверского убийства трупом здесь пытались помыть пол, но бросили эту бесполезную затею, и теперь покойник валялся на одном из столов, сложив руки на груди и по-мертвому безразлично уставившись в потолок. — Что здесь произошло? — спрашиваю у профессора-улыбашки. — Снимали кулинарную оргию? Уничтожали санкционные продукты? — Нет-нет, — рассеянно посмеивается профессор. — Просто первая практика у первогодок с Гриффиндора. — Вы бы их предупредили, чтоб закусывали в следующий раз… Пока я, скривив рожу, рассматриваю неаппетитный маринад, откуда-то из под стула выкатывается котел, выпускает шесть пар мохнатых паучьих лапок и начинает бежать, поскальзываясь на разводах плохо смытой кровищи и расплескивая желтое вонючее содержимое. — Срань Господня! — чуть ли не запрыгиваю на руки преподу. — Что это еще за хрень?! Профессор Слизнорт реагирует медленно и неповоротливо, как престарелый жираф. — О, должно быть, это удирающее зелье, — наконец-то достает он свою гребаную палочку. — Импедимента! Котел спотыкается, заваливается на бок и с грохотом летит в стену, окатив край брюк профессора и мои ноги желтым. — Ну просто зашибись, — ворчу. — Это были мои последние колготки. — Ох, ничего страшного, это всего-лишь яд глизня, рябиновый настой и кровь саламандры… Просто используйте чистящие чары. Ага. Мои “чистящие чары” на сегодня, это кусок хозяйственного мыла и стирка до усрачки, до кровавых мозолей, судя по всему. Смысл фразы “до утра” теперь играет для меня новыми красками. В основном это цвет дерьма и борща. Я как Золушка, которой вообще не в кайф вся эта домашняя рутина, потому что у нее душа байкера… От осознания того, что мне придется драить все это месиво собственными руками, хочется просто пойти и молча отмудохать труп грязным половником. Да я даже дома этой клининговой херней не занимался, автоматизировав все, что только можно: робот-пылесос, посудомойка от Бош, умная швабра, интеллектуальный воздухоочиститель… Хотя, стойте-стойте… Что этот препод только что сказал? «Рябиновый настой»?! — Профессор, — тут же активизирую полную боевую готовность, чтобы поскорее спровадить этого круглого любителя латыни ко всем ебеням. — Мне все понятно. Вы можете не беспокоиться, у меня черный пояс по зачистке помещений и не только, так что за труп можете не переживать. Утилизирую его в лучшем виде, мама собственная не опознает. — Труп? — переспрашивает он, брезгливо морщась. — А! Вы, должно быть, о Северусе? — Не могу знать, сэр, как звали этого бедолагу. — О, нет-нет, это не то, что вы подумали, — смеется он. — Ну да, конечно. Я ведь совсем забыл вас представить! Пройдемте… О нет, только этого еще не хватало! Видок у меня сейчас такой, что знакомиться со мной захотел бы только психиатр: глаза бешено вращаются в поисках бутылочки рябиновой настойки, волосы дыбом, зубы постукивают, руки подрагивают, от каждого шороха я подскакиваю и встаю в боевую стойку, чтобы если что пробить левый джеб какой-нибудь внезапно вылетевшей кастрюле. Липко шлепая по полу профессор тащит меня к столу, и я начинаю различать в мертвеце все признаки очередного слизеринца: нездорово бледный цвет лица, острые черты, угольные глаза, длинные патлы как у молодого Джерарда Уэя, когда он красил волосы в черный и подводил глаза карандашом. В голове сама собой начинает играть «Famous Last Words”. Судя по отстраненному и аутичному виду парнишка явно любитель депрессивно прокрастинировать в одиночестве, а мысли его обычно колеблются между базовыми потребностями любого изгоя: всех убить или всем понравиться. Спорю, у чувака патологически мрачное чувство юмора и ноль друзей, поэтому вместо того, чтобы провести эту ночь как и все нормальные пацаны его возраста, зажимая девчонку, он валяется в этом срачнике и залипает в винегрет на потолке. — Северус, что вы здесь делаете? — наивно спрашивает профессор, как будто итак не понятно, что чувак здесь просто пиздострадает. — Пытаюсь понять, как они это делают… — голос у пацана безжизненно сухой как пустыня, как мартини экстра драй. — Каждый год одно и то же. Поднимаю глаза к потолку, чтобы оценить потолочную мазню. — Ого. Это почти что Джексон Поллок, — присвистываю. — Что-то такое на первый взгляд простое, примитивное, с оттенками шизофрении… Кстати, вы знали, что ему лучший друг в детстве отрубил фалангу пальца? Препод сразу как-то напрягается, как человек далекий от абстрактного экспрессионизма. — Северус, я привел вам помощницу, — с прокисшей улыбкой сообщает он парню. — Мисс Дербишер поможет вам подготовить класс к завтрашнему занятию. — Приветики, — говорю. Патлатый резко подрывается со стола, махнув мантией, как летучая мышь крыльями, и встает в полный рост: астеничный и сутулый, полный подросткового раздражения. На подбородке у него розовеет маленький прыщик. — Я не нуждаюсь в помощниках. На меня он даже не смотрит. — И все же вдвоем вы справитесь быстрее, — настаивает профессор. — Очень в этом сомневаюсь. Я, кстати, тоже. Далее следуют продолжительные препирательства, где мягкотелый препод непродуктивно пытается убедить слизеринского эмобоя «подумать о своем будущем». — Ведь вы совершенно не отдыхаете! — возмущается он. — Этот год ваш последний, Северус, и мне бы не хотелось, чтобы лучший мой студент провалился на экзаменах только потому, что ночи напролет занимался подготовкой классов! Подумайте о своем будущем, ведь вы не сможете всю жизнь провести в этом подземелье. Я ценю вашу помощь как никто другой, но вам бы не мешало хоть иногда спать! В конце-концов, вам придется смириться с тем, что ничего страшного не случится, если пустить наводить порядок домовиков или мисс… — Грейнджер, — подсказываю. Второй раз я на одни и те же вилы не наступлю. Стоило только однажды назвать свое настоящее имя, как Поттер тут же влепил мне наказание. — В прошлый раз после того, как вы пустили в кабинет домовиков «наводить порядок», — медленно отвечает парнишка, глядя на препода прямо в упор, — мистеру Коллинзу с Когтеврана оторвало кисть руки, когда он пытался приготовить хохочущую настойку. А знаете почему, профессор? Немая тишина. — Потому что домовики не отличат тыквенного сока от змеиного яда. И я уже не говорю о том, что они опустошают запасы бесценных ингридиентов, чтобы использовать их вместо приправ на кухне. В прошлом году студенты месяц ходили с голубыми волосами из-за того, что кому-то из домовиков пришло в голову добавить чернила крильмара в спагетти. — Да, это было забавно, — хрюкает профессор, не сдержавшись. — Именно поэтому я и попросил профессора Макгонагалл выделить вам в помощники мисс… — Мисс Грейнджер, — устало перебивает мрачный тип, — выглядит так, как будто ей самой нужна помощь. Причем… неотложная. А вот здесь хрен поспоришь. — Вам пора прекратить упрямиться как малое дитя, — тихо выходит из себя профессор. — Будьте любезны, Северус, объясните мисс… что необходимо сделать и какие ингредиенты подготовить к завтрашнему занятию. И если я опять не увижу вас за завтраком в Большом зале, то будьте уверены: больше никаких внеурочных часов в лаборатории! Шумно пыхтя и громко топая, профессор выкатывается из кабинета. Когда дверь за ним закрывается, пацан оборачивается в мою сторону и произносит крайне доходчиво: — Можешь проваливать. Самое время объяснить, что я бы с радостью, но есть одна маленькая проблемка… — Видишь ли, — говорю, — мне вообще не в кайф торчать в этом кулинарном чистилище, но мне никак не отмазаться. У меня часы отработки. Под «часами отработки» я имею ввиду самые настоящие блядские часы, которые буквально вытатуированы теперь на моей руке и предательски тикают. Я заметил их еще в туалете, пытаясь сообразить в какой унитаз затолкать все мои богатства. Парень одним изгибом рта дает понять, что мои слова ему, мягко говоря, не внушают доверия. — Вот, — демонстрирую запястье с круглым циферблатом, нарисованным как будто рукой ребенка. — Зацени, каков треш. Мне сказали, что они распознают периоды моего бездействия и тут же останавливаются. Исчезнут только после того, как я отработаю все свое наказание. И ведь я понятия не имею, что случится, если я этого не сделаю. Что если они как мини-детонатор? Нет-нет, извините, но я не хочу дополнить собственными кишками местный пейзаж. Пацан смотрит на часы со скепсисом и презрением одновременно, и я пожимаю плечами: — Да, понимаю, дизайн говно. — Значит, отрабатываешь наказание, — складывает он руки на груди и выдает одну из тех улыбок, от которых сразу начинаешь чувствовать себя последним ничтожеством. — Очень любопытно. И что же ты сделала? Не полила вовремя маргаритки? Подралась с бешеным огурцом? Судя по всему, это был риторический вопрос, потому что с этими словами он резко разворачивается на месте и с каменным лицом несется в сторону кафедры, закатывая на ходу рукава рубашки. — Вообще-то, я завалила дракона! Ну, точнее… Эй, так что мне в итоге делать?! — Я же сказал. Проваливай. Что же, ответ вполне исчерпывающий. Однако, что-то подсказывает мне, что этот чертов слизеринский нерд в курсе, где здесь припрятана рябиновая настойка, и я не я, если не заполучу ее в ближайшее время.