Неизвестная история грязнокровки

— Слушай, а твоя фамилия, случаем, не Снегг? — Нет. — Тогда забей. ***              Всем привет, меня зовут Давид Эрман, прямо в этот самый момент я занимаюсь черт знает чем в одном из подвальных помещений Хогвартса, которое, как я понял, совмещает в себе подпольную лабораторию и кулинарные курсы. Мой образ на сегодня: оригинальная деревенская школьница с пикантным ароматом дымка. Юбка в складочку до колена, кокетливые колготоны с начесом, засраная рубашка фасона “папе уже мала”, галстук вполне сгодится, чтобы на нем повеситься, пальцы и ногти выглядят так, как будто меня похоронили заживо, но я успешно выкопал себя из могилы, разъебенив при этом гроб. Наверное, поэтому мой новый знакомый (парень, которого я окрестил про себя “химиком”) первое время держался от меня на приличном расстоянии и старательно делал вид, что меня не существует. Хотя один раз он все-таки спросил: “Что это за запах?”. Я поднял руку и понюхал подмышку: — Крепкий девичий пот. И драконы. Сегодня мой первый учебный день и я рассчитывал провести его тихо, незаметно, сосредоточенно пиная хуи за задней партой и не отсвечивая, однако, все сложилось максимально непредсказуемо. Как я понял, уроки в Хогвартсе – это что-то вроде учений на полигоне для армии морских котиков США. Я в душе не ебу, к чему эти ребята готовятся, но программа у педсовета радикальная: драконы, эксперименты с запрещенными веществами, генетические опыты над животными, суровые наказания за нарушение дисциплины. Социальный пакет – ни о чем. Преподавательский состав – сплошь какие-то старперы с Альцгеймером, лишенные чувства прекрасного. Я с ублюдочной тоской вспоминал свои дни в нормальной средней образовательной школе, где в коридорах пахло сырыми половыми тряпками, а из столовки всегда тянуло стойким ароматом жирных котлет. Во времена моей молодости все было понятно и прозаично: звенит звонок, входит учитель, ты встаешь. Потом спишь с открытыми глазами, пока биологичка показывает фильм про инфузории туфельки. Вместе со всеми бежишь на обед, как будто тебя вечность морили голодом. Скучная повседневщина, но ты хотя бы уверен в том, что после вычислений квадрата гипотенузы ты не окажешься в госпитале, а потом тебя не отправят на исправительные работы как какого-то провинившегося аморального мудака. Здесь я даже не уверен, что вообще сегодня доберусь до своей комнаты живым. Нет гарантий, что меня не сожрет оборотень, или я не пизданусь с летающей лестницы – очередного гениального изобретения прогрессивных архитекторов. Даже сейчас в этом кабинете говноварения я окружен какой-то ядовитой чертовщиной, которая в любой момент способна меня убить. Вот, например, когда я заприметил огромный бутыль и украдкой вытащил его из шкафа, а затем откупорил пробку и принюхался, слизеринский парнишка среагировал незамедлительно. Я и моргнуть не успел, как он выхватил палочку и заорал: — Остолбеней! Я заткнул пробку обратно и уставился на него. — Мог бы просто попросить поставить на место, — мой голос выдавал крайнюю степень заебанности. — Зачем кричать? И вообще, что это? Выглядит как ром, пахнет как ром и в бутылке из-под рома? Он смотрел на меня не моргая. Затем на свою палочку. Затем снова на меня. Пробормотал: “Очень странно”. — Да, — подтвердил я, — не то слово. «Странно» – это еще очень мягкое описание для всего этого консервированного дерьма. Вон там, например, жабьи бородавки. Зачем? Что за жестокое обращение с животными? За это средневековый гринпис бы точно сжигал. Парень подошел, отобрал бутыль и поставил его на верхнюю полку так, что я со своим ростом мог только беспомощно смотреть на него как ребенок, у которого отобрали вкусняшку. — Это Уидосорос, — снизошел он до объяснения. — Моментально действующий яд. Самый опасный в этой комнате. — А вот это? — показал я пальцем на кучку горошин. — Овечий кал? — Дремоносные бобы. — Густо-фиолетовое, наверное, свекла? — Лирный корень. Все в этом жутком кабинете было не тем, чем казалось. Даже я. Однако, химик ориентировался в этом хаосе как школьник в ютубе – буквально не глядя. Бутылки, пробирки, флаконы кружили вокруг него и танцевали, словно заколдованные чайники и сковородки в “Красавице и Чудовище”. Поначалу мы не ладили, но потом сошлись на почве общей нелюбви к Поттеру. Стоило мне только сказать, что Поттер — козлина, аура вокруг слизеринского подземного чувака сразу же поменялась. Видимо, вспомнив, что со мной можно разговаривать не только посыланиями в жопу, он спросил: — Что он сделал? — Назначил мне гребаное наказание, вот что! И это после того, как мне пришлось рисковать жизнью и отвлекать на себя взрослую драконью особь… Оттаскивать ее от учеников буквально за хвост! — я жаловался как самая натуральная девчонка. — Клыки, гребень, глаза размером с баскетбольные мячи… Одна царапина и ты труп! Эта стерва устраивала фаершоу, как на концерте Рамштайн, просто чудо, что мне вообще удалось выбраться из этой заварушки… Полдня врачи буквально боролись за мою жизнь! А потом я прихожу в себя, чуть ли не возвращаюсь с того света, и что я узнаю? Что, видите ли, долбаный староста Хогвартса впендюрил мне долбаную отработку за «нарушение регламента и побег с урока», как какому-то лоху, который сбежал с физры покурить за гаражами! Он понимающе усмехнулся: — Это в духе безгрешного Поттера. — Он мне не нравится. Вот что, — заявил я. — Весь такой с виду приторный, правильный, как ебучий прихожанин церкви Добрых Дел и Охуенно Невинных Помыслов. Но чувствуется, что с гнильцой. Пацан злорадно хмыкнул. Бутылки и котелки вокруг него залетали еще бодрее и как будто бы радостнее. В приступе вдохновения он создал маленькое торнадо и отправил его наводить вокруг чистоту. Пока творилось клининговое беснование, я расхаживал, поглядывая по сторонам в поисках рябиновой. — Не шатайся без дела, Грейнджер. Займись приворотными зельями и настоями. Отрабатывай свои часы. “Вот оно!” — подумал я. Лед основательно тронулся, а стремительное течение понесло меня прямиком к шкафам с разноцветными бутылками. Теперь я мог официально и не таясь заниматься своими темными делишками. Приворотные зелья сразу бросались в глаза. Причем, в прямом смысле слова: целующееся зелье выпячивало губы, флиртующее зелье похихикивало, очаровывающее зелье выстреливало каждые пять секунд залпом вонючих блесток. От шкафа так и таранило какой-то любовной хуетой, чем-то сладким с налетом бабушкиного парфюма, облачно-розово-развратным как приглашающие вывески секс-шопов. Я взял в руку флакон с возбуждающим зельем, и вдруг откуда-то из склянки раздался вульгарный соблазнительный голосок: “Привет, плохой мальчик!” Ошалев от проницательности этой бадяги, я, не раздумывая, сунул ее в карман вместе с пузырьком “Подави стыд” — тупо понравилось название. Краем глаза покосился на мрачного пацана, но тот активно занимался какой-то цирковой шляпой. То есть реально старым черным цилиндром из которого фокусники обычно достают кроликов за уши. Он засунул в него руку чуть ли не по плечо и пытался нашарить что-то. Выражение лица у него было серьезнейшее, как у алкаша, который пытается найти заначку. Чтобы никто его не палил, он отгородился стулом, но я все равно разглядел конверт, показавшийся из шляпы. Пацан тут же спрятал его в мантию с такой искрометной скоростью, что сразу стало понятно: тут замешана какая-то уголовщина. «Что это? Наркота? Гейская переписка?» — подумал я. Но решил на всякий не лезть не в свое дело и сосредоточился на собственной не менее безнравственной миссии. Если в любовных зельях царила атмосфера столичного клуба вперемешку с лав-отелем, то в настоях, на которые я возлагал большие надежды, оказалось все совсем уныло. “Экстракт бадьяна”. “Корневища валерианы”. “Настой аира обыкновенного”. “Настойка растопырника”. “Отвар полыни”... Где медовуха, хреновуха, рябиновая в конце-концов? — Что это вообще за гомеопатия? — не выдержал я. — В бабкиной аптечке и то полезного больше найдется. Что мне со всем этим делать? — Рассортируй по сезонам сбора для начала, — недовольно отозвался парень. Окей. По сезонам сбора. Просто зашибись. Кажется, это была моя последняя уцелевшая нервная клетка, потому что я так и сказал: — Да откуда мне знать эти чертовы сезоны?! Вообще в чем смысл всей этой ритуальной хрени, зачем устраивать из простого сбора гербария целый церемониал? Нет, этот папоротник должен быть собран именно в ночь всех святых между третьей и четвертой секундой при первой звезде, а вот этот лопух активируется только после того, как на него помочится девственница... Кто-то реально верит в то, что это как-то влияет на вкус этой ботвы? Добавляет ей магической изюминки? Пацан подошел ко мне и вытащил из шкафа пузырек с раствором насыщенного цвета ржавчины. Ногтем сковырнул пробку, резко схватил меня за руку и без лишних слов облил жидкостью мою ладонь. Я и возбухнуть не успел, а он уже начал читать лекцию: — Ты знаешь, Грейнджер, почему первым делом после того, как случайно пролил на себя экстракт борщевика, следует немедленно уйти в темное место от источника света? Нет. Ну разумеется. Дело в том, что псорален делает кожу невероятно чувствительной к ультрафиолету и вызывает ожог тканей второй степени. Сначала кожа воспаляется, потом появляется чудовищный зуд, а затем кровавые язвы и гнойные волдыри, от которых хочется содрать мясо прямо до кости. Опасна даже малая капля размером с глаз улитки. — Ебать ты психопат что ли?! — я выдернул руку и с ужасом уставился на свои дрожащие, облитые каким-то едким дерьмом, пальцы. — Я уже чувствую! Это оно! Это зуд! Посмотри… Кожа уже шелушится! Сделай что-нибудь! — Даже если применить исцеляющее средство от ожогов, — говорил он издевательски медленно, — то после все равно останутся уродливые шрамы и рубцы, от которых не поможет даже магия, прямо как при царапинах, оставленных оборотнем. Я тыкал рукой прямо в его равнодушную рожу и орал, чтобы он срочно меня исцелял нахер. — По этой же причине, — продолжал он, глядя как я прыгаю вокруг, словно обезьяна, — не стоит собирать диктомантус при полуденном солнце. Фуранокумарины в его соке могут попасть на кожу и “сбор гербария” превратится в мучительную пытку. Лично я рекомендую собирать его в максимально темное время. Безлунное. Это не ритуалы, Грейнджер. Это техника безопасности. И прекрати орать. Это всего лишь настойка календулы. Он быстро развернулся и пошел обратно к котлам, оставив меня отходить от приступа истерики. Сердце у меня долбило прямо в ребра. В руке как будто все еще ощущалось какое-то необъяснимое жжение и покалывание. Перед глазами набухали гнойные пузыри. Мысленно я посылал все к черту. И в этот самый момент меня вдруг осенило. И тогда я обернулся в его сторону и спросил: “А твоя фамилия, случайно, не Снегг?” — Нет. — Тогда забей. — Почему ты спрашиваешь, Грейнджер? — Просто, — говорю, — ты похож на одного парня… По нему, типа, все девчонки у меня в классе сохли. Он оборачивается и смотрит на меня с таким внимательным недоверием, как будто проверяет не сошла ли я с ума. — Да, ничего не говори… — как бы соглашаюсь я с тем, что звучит и правда бредово. А потом мне вдруг становится грустно. Такая чисто пацанская обида за всех недооцененных изгоев, которым не повезло выиграть генетическую викторину. Я сам когда-то был вот таким же долговязым дрищом без пальцев, но зато с прыщами. И я говорю: — На самом деле я понимаю, каково это. Наверное, он в этом и не сомневается. — Знаешь, — продолжаю, — как бы печально это ни звучало, но феминность вставляет только малолеток. Созревшим девчонкам нравится чувствовать себя защищенными, поэтому, они в восторге от мышцы. Вот тебе мой совет: начни набирать массу, и всем будет плевать на то, что у тебя задротская прическа. Можешь даже носить ободок-пружинку, гарантирую, это сразу придаст тебе самости в глазах телочек. Конечно, эктоморфу вроде тебя будет проблематично нарастить мясо, поэтому, придется питаться раз шесть-семь в день. Желательно побольше белка, кальмаров там, куры. Кардио будет малоэффективно, поэтому, начни с отжиманий. Масса не наша сильная сторона, зато добьешься рельефности. Могу составить программу, кстати. И отрасти бороду. Мне помогло. — Грейнджер, ты что, напилась морочащей закваски? — Вот Поттеру, — специально говорю громко, чтобы отвлечь внимание на общего врага, — даже стараться не приходится, чтобы выглядеть круто! Чертовы мезаморфы, им хоть жри, хоть не жри — всегда будут в лучшей форме. Не сомневаюсь, девчонки за ним выстраиваются в очередь. Ведь он же самый популярный парень в школе… — Есть кое-кто популярнее. — Правда? — Видимо, ты никогда не была на матчах по квиддичу, — он оборачивается с узнаваемой кривой ухмылкой. — Хотя, я совсем забыл, что ученики Пуффендуя обычно наблюдают за игрой из окон госпиталя. — Почему слизеринцы такие токсичные?! — не выдерживаю. — Что значит “токсичные”? — Это значит – ядовитые. — Как ядовитая тентакула? — Да хер его знает как кто… Как борщевик или как тентакли… — О, тогда у меня встречный вопрос, — поджимает он губы, — почему все пуффендуйцы бестолковые бесполезные недоумки со всеми признаками шизофрении? Безумие это что, ваша отличительная черта? Откуда ты, Грейнджер? А вот такого вопроса я не ожидал! Подстава из подстав, нужно что-то срочно сообразить, но не правду же ему говорить в конце-концов! Нужно что-то такое чисто британское, традиционное, но нереальное при этом… И я блею с тупой улыбочкой как последний дегенерат: — Из… Шира... — Из Йоркшира? — удивляется он. — Ну, типа того… — И как там поживает Шемблз? Бля, а это еще кто?! Какой-то препод? Или студент, которого типа все тут знают, типа, единственный из Йоркшира? — Да нормально, — говорю, — поживает... Дай бог ему здоровья. Передавал всем привет. Вообще-то я редко с ним вижусь. Мы типа на разных концах города живем… Ну все, пиздец, кажется, новость о здоровье Шемблза ему совсем не заходит, как будто он лично его до этого год борщевиком поливал. Иначе, какого черта он на меня так пялится?! — Я ошибся, — произносит он, все еще таращась на меня как на восьмое чудо света. — Это не безумие. Это банальный идиотизм. А вот это сейчас было обидно. — Окей, давай, умник, — подскакиваю, — очень легко оскорбить слабую беззащитную школьницу, которая вряд ли сможет тебе ответить! Я заметила, что в Хогвартсе вообще с этим туго: насилие, буллинг, нарушение чужих границ, дискриминация. Тебе бы следовало поучиться тому, как следует разговаривать с девушками, слизеринский ты ханжа! У гребаного Поттера! Ой-ой, кажется, я нанес ему удар по самые тентакли… Он молчит, но молчит уже не как пубертатная язва, а как человек, который очень болезненно осознает всю свою ущербность. Может быть, ему не впервой слышать подобные наезды в свою сторону? Проблемы с девушками? Неразделенная любовь? — Наверное, ты права, — ему явно нелегко говорить что-то подобное глядя на кого-то вроде меня, поэтому, он отворачивается. — Я сказал лишнего. — А извинений, я так понимаю, не будет? Судя по упрямому молчанию — нет, не будет. И тогда я беру ситуацию под контроль. Точнее, я активирую свои новообретенные женские сверхспособности: — Хорошо, можешь не извиняться. Но с тебя абсент. Сверхспособность №1: манипулирование. — Абсент? — переспрашивает он так, как будто услышал незнакомое слово на эльфийском языке. — Да, — говорю, — абсент. Очень просто. Для гения вроде тебя, это должно быть раз плюнуть. Сверхспособность №2: взять на понт. Он, конечно же, не озвучивает, но по глазам понятно, что он в жизни не видел абсент. Скорее всего, он и алкоголь-то никогда не пробовал, только эти свои беспонтовые рябиновые отвары, да БАДы. — Я не уверен, что здесь есть необходимые ингредиенты, — заходит издалека и весьма умело, но меня этим не пронять. — Я что, правда слышу в твоем голосе нотки беспомощности? Сверхспособность №3: провокация. — Вероятно, если бы у меня был рецепт… — предпринимает он последнюю попытку к бегству, но я останавливаю его вдохновенным жестом: — Ни слова больше! Если тебе нужен оригинальный рецепт из Понтарлье тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, то ты обратился по адресу. Тебе всего-лишь понадобится горькая полынь собранная в конце июля в сухую погоду с десяти до одиннадцати утра, но только та, что с соцветиями; и римская полынь для получения классического изумрудного оттенка. Правда, растет она в глухих ебенях, где-то на скалах в Греции, поэтому, можно заменить ее тархуном. Будет не так канонично, да и насрать. Потом свежие зерна зеленого аниса. Именно этот сорт, а не бадьян — это важно. Иссоп. С этим сложно и его хрен чем заменишь, но в ваших запасах он наверняка найдется. Прочая трава типа мяты, кориандра, фенхеля, мелиссы… Вообще можно замиксовать туда всякого, чисто для аромата. Вместе со всей этой поляной нам понадобится девяносто пяти процентный спирт высокого качества и самогонный аппарат модели “куб-конденсатор”. Остальные не подойдут, слишком грубые в работе. Первая стадия – мацерация ботаники, самая длительная. Можно вымачивать около двенадцати часов горячим методом, но у вас, волшебников, наверняка найдется способ побыстрее. Как-нибудь его там заговори, подуй, пошепчи, чтобы ускорить процесс, понятно? Затем добавляем чистую воду для подготовки к перегонке. Потом сама дистилляция, тут ничего сложного: настраиваем аппарат на три-четыре капли в секунду. Главное следить за тем, чтобы ботва не начала пригорать, иначе вкус будет дерьмовый. Ну а потом подкрашивание, но без него можно обойтись, хоть цвет и будет напоминать ослиную мочу. Затем нужно чтобы оно еще постояло для того, чтобы вкус стал более цельным, но это для эстетов. Делов-то на пару часов, согласись? Шах и мат. Ты получил все вводные, парень. Ну, давай теперь скажи, что пуффендуйцы бесполезные ни на что не способные овощи. — Понимаю, для тебя, наверное, это слишком продвинутый уровень, да? — спрашиваю с наигранным сочувствием. — Конечно, не для обыкновенного британского школьника. Я жду, что он скажет, что-нибудь банальное, отмазочное, мол, как раз сегодня закончилась вся полынь, или нет подходящего стеклянного сосуда для перегонки, или в замке вообще отключили воду, но он вдруг выходит из анабиоза и невозмутимо сообщает: — Здесь есть все, кроме… — Кроме? — Кроме спирта. Тоже мне, нашел проблему. — Ну так наколдуй его, ты же волшебник! — Это невозможно, — отрезает. — Не в Хогвартсе. Ну отлично. Даже не хочу уточнять, почему. Наверняка здесь на всю воду наложены какие-нибудь отрезвляющие чары, или заклинание мгновенного улетучивания спиртов… Однако, так просто сдаваться я не собираюсь. — А что если его чем-нибудь заменить? — спрашиваю, как бы намекая на всю ту волшебную бурду, томящуюся на полках. — Например, каким-нибудь зельем с похожими свойствами. Наверняка же здесь есть что-то из того же репертуара: закваска там, уморительная, или как она называется… Самое главное, чтобы мгновенно давало по шарам. Пацан тут же сосредоточенно сводит брови. Спрашивает: — Как в бильярде? — Да в каком, блять, бильярде!.. Короче, объясняю эффект: стоит тебе только глоток этого божественного эликсира сделать, как в мозги тут же шарахает. Горло обжигает. Такое чувство, что по пищеводу начинает течь лава, а ты как будто бы матерь этого, как его там, сутулого норвежского дракона. — Напоминает ощущения после принятия эйфорийного эликсира, — со знанием дела замечает он. — Вот! В точку. Эйфория наступает почти сразу же. — Хочется петь песни и щипать всех за нос? — Щипать за нос – это еще цветочки, — отмахиваюсь. — Иногда хочется просто вломить по щам хорошенько… — Ты имеешь ввиду: поесть супа? — Да какого, блин, супа! — агонизируя трясу перед ним руками с экспрессивностью итальянца. — О, господи, да откуда тебя вообще вытащили, ты что, жил у амишей? Ну, знаешь, такие ребята, не бреются и не признают электричество… Короче “вломить по щам” — я имею в виду врезать кому-то как следует. Тебе просто начинает казаться, что ты всесильный. Что ты можешь абсолютно все. Сразу появляются какие-то смелые идиотские идеи, которые обязательно выстреливают. Нет, не из ружья, предвижу я твой вопрос. Просто… просто, блин, все получается. Просто так. — Как после Феликс Фелицис? — уточняет он. — Кто это? — Не важно. — Песни, — говорю, — тоже хочется петь. Причем иногда прямо тоскливые, грустные, пробирающие до самого сердца. — Вот это уже больше похоже на заунывники. — Так точно, брат. Эмоциональные качели: сначала эйфория, потом заунывники. Крайняя стадия, это когда совсем погано. Тогда начинается кухня, торшер, разговоры до утра, вот это вот все. За жизнь. За Родину-мать. Иногда говоришь лишнего, потому что просто хочется. Хочется рассказать правду. Потом, конечно, жалеешь об этом. Но в моменте все очень искренне. — Кажется, я понял что тебе нужно. — Да правда что ли?! — Мне потребуется минут сорок. — Я помолюсь за тебя. О божечки, да мы же просто как Джесси Пинкман и Уолтер Уайт из “Во все тяжкие”! Собираемся готовить нелегальное варево из говна и палок, пока улыбчивый профессор попивает свой дарджилинг, оттопырив мизинчик, и в ус не дует! Тусовочный Боже, благослови того человека, который подсунул мне сегодня бешеного дракона, пусть земля ему будет… а, блин, это не те слова… Короче, спасибо, Господи, что ты наконец-то направил меня на нужный этаж, в нужную дверь… — Грейнджер, ты что там, правда что ли молишься? Я открываю глаза и замечаю, что руки у меня сложены в молитвенном жесте. — Лучше займись этим, — кивает посланец алкогольного божества на потолок, туда, откуда из самого центра гриффиндорской мазни уже свисает какая-то сопля прямо до самого пола. — Твои часы все еще тикают. *** Когда он уходит, я быстро нахожу кран с водой, ведро, тряпку, порошок, пахнущий хлоркой, но с этикеткой “прыщевыводитель”. Прыщевыводитель, пятновыводитель – какая, блин, разница. Да я никогда в жизни не убирался с таким наслаждением. Стрелки на моих наручных часах дребезжали от усердия, как счетчик Гейгера. За полчаса я намыл весь кабинет так, как будто от этого зависела моя жизнь. Когда мастер зелий (так я стал уважительно про себя называть своего лучшего друга) наконец-то показался из подсобки, я как раз болтался под потолком и наматывал на черенок метлы зеленую тянучку, сшибая при этом местных пауков. — Грейнджер, ты что там делаешь, — спрашивает он, задрав голову вверх. — Почему просто не используешь Эванеско? — Магия для слабаков, — сообщаю я, спрыгивая вниз с грацией беременного акробата. — Смотри и учись – пирамида из стульев! Как люди, которые сговорились убить президента или ограбить банк, мы еще несколько секунд воровато озираемся по сторонам. Не раздаются ли за дверью шаги? Не подслушивает ли нас какой-нибудь портрет? Не подглядывает ли призрак пьяного монаха? — Кажется, получилось довольно неплохо, — наконец-то ставит на стол парень пузатый флакон с дымящейся жидкостью. — Цвет почти идеальный, коллега, — сообщаю, жадно вглядываясь в склянку и принюхиваясь. — И пахнет так свежо… Прямо как туалетный освежитель воздуха… Я беру пузырек и прочищаю горло. Хрен его пойми, что он туда намешал, но любопытство во мне всегда перевешивало здравый смысл. Именно этим мои дурным качеством так любил пользоваться Марк, постоянно подсовывая мне всякую экспериментальную бурду. — Ты точно не хочешь? — спрашиваю на всякий случай у парнишки. Он очень коротко и быстро качает головой. Мол: “да ни за что в жизни”. Что же. Я запомню этот день в Хогвартсе, даже если он будет моим последним. Шумно выдыхаю и чуть ли не залпом выпиваю зеленую жидкость. Морщусь, чихаю, сметаю пальцем слезы, навернувшиеся на глаза. Говорю, прокашлявшись: — Слушай, не так уж и плохо… На вкус как шампунь для волос, только с ароматом какой-то сырой собачатины… Боже, у меня как будто сейчас мыльные пузыри изо рта пойдут… Посмотри, шерсть на языке не выросла? И что это такое пряное горчит малясь? — Сушеные кузнечики. Ну да. Конечно. Что я за глупые вопросы здесь вообще задаю. Сушеные кузнечики, наверное, самое безобидное, что он туда натолкал. Иначе как объяснить это странное послевкусие, как будто я только что выпил воду в которой стирали грязные трусы, а потом прополоскали бордер-колли? — Нет, знаешь, не так плохо, — машу рукой, давая понять, что я и не такое дерьмо в своей жизни пил. — Просто… Пиздец как грустно… Меня буквально накрывает депрессия. — Все такое бесцветное, — говорю, чувствуя, что едкий ком подступает к горлу. И не понятно, то ли я сейчас сблюю, то ли разрыдаюсь. — Бесцветное? — переспрашивает чертов зельевар. — Да, знаешь, как будто, — всхлипываю, — как будто вся жизнь съемки ромкома, а я в нем уборщик реквизита… Блять… Я, кажется, сейчас расплачусь… Он задумчиво чешет подбородок, подносит пузырек к носу и принюхивается. — Похоже, переборщил с патокой грюмошмеля. Добавил, чтобы сбалансировать алихоцию. Он что-то объясняет, но я его не слышу. Вместо этого внутри меня начинает бубнить чей-то чужой угрюмый обиженный голосок, который перечисляет все мои грехи. Он говорит, что я больше никогда не вернусь в свой мир. Говорит, что я теперь навсегда застрял в теле толстой невзрачной школьницы, и что у меня никогда не будет личной жизни. Говорит, что я никому не нравлюсь. Что я тупица. Что у меня нет ни одного настоящего друга, поэтому никто даже не заметил, что со мной что-то не так. Я не умею колдовать. Я алконавт. А еще он говорит с каким-то паническим надрывом, что я грязнокровка. И до меня вдруг доходит, чей это голос. Это Гвиневра внутри моей башки ощутила, что я дал слабину, и решила присесть мне на уши. — Грейнджер? — зовет откуда-то издалека чужой голос. — Ты в порядке? — Моя фамилия не Грейнджер! — выпаливаю и тут же в ужасе закрываю рот ладонями. — Вот черт, я этого не собиралась говорить... Оно само! Слова буквально начинают рваться из меня наружу, как китайский фейерверк, и я заталкиваю их обратно. Повальное неконтролируемое желание рассказывать правду: и о том, кто я такой, и о том, что я думаю обо всей этой хреновой ситуации. Сил сдерживать поток правды нет, поэтому, я лечу к ведру с моющим прыщевыводителем, засовываю в него голову и ору правду прямо в него. Когда отпускает, я выныриваю из прохладной жижи и обалдевше таращусь на химика-самоучку: — Эй, ты, как тебя там! — Снейп, — спокойно отзывается он. — Снейп, блин, ты точно уверен, что все сделал по рецепту?! — спрашиваю, сплевывая грязную воду. — Я когда говорила про задушевные разговоры вообще-то другое имела ввиду! — Это сыворотка правды, — пожимает он плечами. — Всего одна капля. Не смертельно. — Да, тут есть над чем поработать, ведь это похоже на абсент точно также, как я на Кайли Дженнер! Ты создал какую-то лютую отраву, чувак… Слезы из глаз текут ручьем. Гвиневра продолжает в мозгах пиздеть о том, что жизнь – боль, что ей никогда не похудеть так, чтобы носить цветные модные лосины, что Регулус Блэк никогда не обратит на нее внимания, и я не выдерживаю и ору: — Да заткнись ты там уже! И тут вдруг становится смешно. И почему-то хочется петь и ущипнуть кого-нибудь за нос. Наверное, выгляжу я как душевнобольная истеричка, потому что Снейп явно перетрухнул и теперь бегает от меня по кабинету, а я бегаю за ним и радостно горланю: «Sweet dreams are made of this Who am I to disagree?» В те редкие минуты, когда действие зелья чутка ослабевает, я матерюсь и требую выдать мне антидот или противоядие от этой мозговыносящей дряни. Взобравшись на пирамиду из стульев, слизеринец сообщает, что эффект гиенового дерева закончится через полчаса, но вот действие патоки грюмошмеля полностью иссякнет только в полнолуние. Благо, что это уже завтра. — Уже завтра?! — ужасаюсь я, и правда сама рвется наружу: — но ведь в полнолуние у меня намечается встреча в подпольном баре с этим, как его… с Люмпеном! Собачий шампунь снова начинает действовать, и я заливаюсь горькими слезам и давлюсь, и напеваю во всю глотку: «I travel the world and the seven seas Everybody's looking for something!»