Неизвестная история грязнокровки

***

Густая, мать его, рыже-каштановая бородища. Вот что я вижу, когда смотрю на себя в зеркало. Растет от уха до уха как у ирландского лепрекона с завидной скоростью: все попытки ее отстричь или сбрить приводят к тому, что через десять минут у меня снова отрастает колючая двухнедельная щетина… — Гвен, дорогая, ты, случайно, не пила никаких зелий в последнее время? — озабоченно спрашивает Сэм, осматривая мои кусты на щеках. Ну как, “не пила”. Буквально сегодня ночью накидалась шерстяного пойла из сушеных кузнечиков и всего, что попадалось под руку гребаному слизеринскому любителю борщевика. Как говорится: спасибо, что не навоз фестралов, но эффект тоже какой-то сомнительный. — Не, — мотаю головой, — ничего такого опасного точно не пила. По крайней мере, я на это надеюсь. Надеюсь, что этот сальный астеничный ублюдок все-таки не полный социопат, чтобы вот так жестоко обойтись с бедной, доверившейся ему девочкой. — Тогда, может быть, это побочный эффект от какого-нибудь крема? Ты ничего не намазывала вчера на лицо? Судя по фееричным воспоминаниям я намазывал на лицо всё, чем был засран кабинет зельеварения. Тщательно вытирал его собственными щеками. Густой слой желеобразной массы, жирной мешанины из жабьих бородавок и раздавленных сверчков, комков пыли, засохшей грязи и саламандровой крови облепил меня словно боевой раскрас, словно тональный крем… Под конец, как убедительная точка, в памяти всплывает мое лицо, утонувшее в ведре с помойным прыщевыводителем и булькающее благим матом. — Да, знаешь, — говорю с таким видом, как будто ничего такого не припоминаю, — что-то ничего на ум не приходит. И тогда Маккензи с полной железобетонной уверенностью ставит мне диагноз: — Это гормональное. Она сидит в очень сложной изломанной позе богомола на горе сваленных друг на друга подушек и красит лаком ногти на ногах. Один ноготь черный. Другой желтый. На ней только красные трусы, цветастая бандана, повязанная на груди, и пестрые гирлянды бус, как на тех девчонках, которые раздают туристам цветочные венки в аэропорту Гавайев. В кудрявых волосах болтаются здоровые бусины. Сегодня она все утро выбирала “камни-обереги”, чем заебала откровенно всех, даже Фэй, которая молча и негодуя вышла из комнаты хлопнув дверью так, что чучело совы рухнуло со стены в ритуальный котел. — Вы не понимаете всю важность полнолуния! — верещала Зизи. — Мадам Мелюзин пишет, что “Полнолуние, — это время катастроф и иллюзий!”. А еще, это лучший период для сглазов, порчи, приворотов и проклятий! Я не хочу, чтобы какой-нибудь недоумок меня приворожил, только не сейчас, когда я с трудом отхожу от того случая с Лестрейнджем… Ведь теперь мне приходится буквально прятаться! Бедняжка, я не представляю, как он это переносит. Ведь он подсунул тебе того дракона, Гвен, чтобы отомстить за мое безразличие! Он даже выяснил, с кем я живу и кто мне близок… Девочки, ведь вы теперь все в опасности! Но я правда не виновата в том, что все парни на меня западают. Норма Спэрроу говорит, что это потому что мое лицо соответствует Золотому сечению. Вот вы смеетесь (мы реально давились, чтобы не заржать), но в прошлом году, перед рождеством, как раз в канун полнолуния, я нашла у себя в котле свежее яблоко! — Блять, это действительно звучит подозрительно, — обратился я ко всем присутствующим на серьезных щах. — Это нужно расследовать. Откуда здесь взялись свежие яблоки посреди зимы? — Прекрати, Гвен! — взвизгнула Маккензи. — Я не шучу: это было большое красное сочное яблоко, а ведь всем известно, что яблоко – символ запретного, оно означает соблазн и искушение. В Древней Греции с помощью яблок признавались в любви: юноши бросали их в сторону понравившейся девушки, и если та его ловила, значит, она отвечала на его чувства. Парис преподнес яблоки Афродите в знак своей любви… Когда я нашла это яблоко, я нисколько не сомневалась, что оно приворотное! — И что ты с ним сделала, дорогая? — спросила Сэм, нахмурив свои белесые бровки. — Я отдала его Винсенту Морану, — злорадно заявила Маккензи. — Ты отдала его Винсенту Морану! — ахнула та. — Ничего страшного, ведь все знают, что Морана пытаются приворожить каждую неделю. У него уже выработался иммунитет к приворотным зельям, так что для него это был пустяк. Может быть, легкое помутнение, любовная тоска, не серьезнее. Наверняка он даже и не заметил. — Все равно, дорогая, если ты подозревала, что оно приворотное, надо было отнести его профессору Слизнорту для изучения. В итоге, Маккензи все-таки навешала на нас камней по полной программе. — Для Саманты агат, защищающий от дурных языков и сплетен, — объясняла она. — Для Фэй – обсидиан, он отзеркаливает негатив. Ведь вы знаете, какая она чувствительная. Я покосился на брюнетку. Бревно казалось чувствительнее, чем она. — Для Гвен – гагат. От дурного влияния. Ну, вы поняли. На себя Маккензи нацепила всё, что только смогла найти, а в лифчик натолкала черного оникса “от любовных приворотов”. Так, издавая звуки каменоломни, мы должны были отправиться на урок, но в дверях Фэй вдруг ткнула мне в лицо пальцем и произнесла: — У Гвиневры молодая поросль. Взглянув в зеркало я чуть не заорал от неожиданности. На моем лице за какие-то пять минут выросла и заколосилась рыжая косматая борода, мечта всех турецких барберов. Да я такую даже за год бы не смог себе отрастить! Видимо, эффект вшивой настойки с экстрактом унылых шмелей еще не до конца отпустил, потому что я тут же прочувствовал всё свое несравненное убожество и агрессивно разревелся. Общим ведьмовским советом было решено оставить меня на сегодня в комнате, сославшись на “женские дни”. Девчонкам в этом плане очень удобно — всегда есть уважительная причина до которой никто никогда не доебется. Вот у парней ничего такого нет. Максимум можно придумать какое-нибудь воспаление геморроя, но ведь тебя потом просто уничтожат морально, как человека у которого проблемы с жопой, а такое в Хогвартсе прощается разве что Дамблдору. Весь день я провел в тщетных попытках сбрить проклятую бороду, но у меня не было при себе ни опасной бритвы, чтобы получать от этого процесса хоть какое-то удовольствие, ни антидепрессантов, чтобы заглушить приступы неумолимой хандры, поэтому, время от времени я бился лбом об стену и поскуливал, давя слезу грусти и обиды. Но хуже всего становилось, когда я вспоминал о сегодняшних своих планах на вечер. Подумать только, ведь все должно было быть иначе в этот долбаный день! Визжащая хижина представлялась мне местом приватной тусовки избранных, эдакой “Студией 54” – только секс, нью эйдж и легкие наркотики. Призрачный диджей крутит мистический эмбиент, в котлах варится загадочное бухло, на барной стойке пылает голубоватым огоньком самбука, которую поджигают драконы, маленькие эльфы разносят на головах подносы с косяками, вокруг оттягиваются легкомысленные школьницы под “Somebody to love”… И я, блять, как дворф из шиномонтажа. Всем привет, меня зовут Давид Эрман и сегодня я гребаная Кончита Вурст c обаянием Гимли, сына Глоина. Даже у художника вряд ли получится вести себя непринужденно в компании бородатой девчонки, пускай он хоть на всю голову нонконформист… И я откладывал забившийся рыжими волосами бритвенный станок, садился на край ритуального котла и выл в голос, как побитое палкой животное. Именно в этом состоянии мрачной агонии и застали меня мои соседки, когда вернулись в комнату поздним вечером. — Это точно гормоны, говорю вам, — дует Маккензи на ногти. — Всплеск тестостерона. У моей кузины в четырнадцать лет волосы начали расти даже на груди. Мы подумали, что это ликантропия… Но после все нормализовалось. — “После” это когда? — уточняю, сморкаясь в салфетку, протянутую Сэм. — Года через три. Года через три?! Блять, у меня нет столько времени… Максимум еще часа два в запасе. И что значит “всплеск тестостерона”? Надеюсь, это не из-за того, что в душе я мужик? Что дальше-то? Член отрастет?! — Гвен, дорогая, тебе нужно обратиться к мадам Помфри, — настоятельно рекомендует Сэм. — Она наверняка знает, как тебе помочь. К тому же ты выглядишь сильно изнуренной и, кажется, похудела… Ну еще бы, ведь в последние дни я бегал с прытью ужаленной в задницу скаковой лошади. Вообще удивляюсь, как я не превратился в щепку, пахая на огороде и устраивая забеги в доспехах. Тут и сумоист бы похудел... К тому же, нет ничего странного в том, что из-за всей этой конвертации у Гвиневры расшалились гормоны. Неизвестно, сколько еще организм неподготовленной шестнадцатилетней школьницы сможет выносить мое тотальное присутствие, не говоря о том, что я не особо напрягаюсь по поводу эксплуатации этого бренного тела. Как сказала бы одна из моих бывших подружек, помешанная на дыхании вагиной и пропевании мантр – “Бережное и экологичное отношение никогда не было твоей отличительной чертой”. В конце-концов, меня растил человек, которому доверяли свои бороды самые авторитетные ребята района. Они подставляли ему горло под бритву, как под лезвие катаны, и ни разу его рука не дрогнула. Настоящий альфач, он учил меня базе: “Давид, мужики не плачут. Мужики не просят. Мужики идут, и берут то, что им нужно”. Потом он врубал MMA, закуривал и усаживался бережно затачивать свой Бокер абразивным камнем. Если бы сейчас он узнал, в какой ситуации я оказался, то почти наверняка сказал бы все то же самое. Черт, да он бы даже бровью не повел от всего этого дерьма! Даже если бы мой батя сам оказался в теле Гвиневры Дилинджер, он бы все сделал как настоящий профессионал: носил бы свою юбку и бороду с невозмутимой гордостью. Другое дело — я. Прописался в госпитале, ною как депрессивная сучка, изображаю умалишенную, терплю местную школоту… Пришло время заканчивать с этой бабской меланхолией. Итак, все, что мне нужно, так это просто собраться. Просто вспомнить, кто я есть. Обратиться к опыту тридцатилетних. Подключить свою природную самость. Мой план предельно прост и очевиден: Пункт первый: сегодня я нажрусь. Пункт второй: завтра я иду к Дамблдору и разговариваю с ним по-мужски. Бородатый старик и бородатая девочка. Ведь он же тут имба, наверняка должен знать, как отправить меня обратно в мое измерение. Ну а пока мне всего-то нужно попасть в Визжащую хижину. Делов-то. В отличие от моего мира, она наверняка тут где-нибудь за углом. Поэтому, нужно заканчивать с драматизмом и переходить к решительным действиям. — Мне никак нельзя в госпиталь, — заявляю откровенно. — Я сегодня встречаюсь с парнем. Не успеваю ничего объяснить, а Маккензи уже пикирует со своей горы подушек на меня со скоростью сокола-сапсана. Опрокидывает на пол, встает на четвереньки и, впившись в меня ногтями, начинает трясти за плечи с воплем: “КТО ОН КТО ОН ГВИНЕВРА”. Бусы из камней, защищающие от домашнего насилия, хлестают меня по щекам. Я понимаю, что если не отвечу, то она пробьет моим затылком каменный пол. — Да обычный пацан! — ИМЯ НАЗОВИ МНЕ ИМЯ, — требует Маккензи страшным голосом. — Латинское какое-то, типа Колумбус… Фаталис… Долбоебус… Низкий заинтересованный голос Фэй раздается откуда-то сверху: “Долбоебус”? Тревожная Сэм, конечно же, не может проигнорировать такое подозрительное признание и начинает назойливо мельтешить рядом: — Ты даже не знаешь его имени, дорогая?! — Да знаю я! Все я знаю… Его зовут… Точно! Римус! Римус Люпин! Он гриффиндорец! Замираю, зажмурившись, в ожидании очередного удара, но хватка Маккензи ослабевает. Она садится на меня сверху, как наездница, и задумчиво сверлит меня взглядом: — Это очень плохой выбор, Гвен. — Ты что-то про него знаешь? — спрашиваю. — Нет. В том-то и дело. Я понятия не имею, кто такой Римус Люпин. Ты уверена, что он настоящий? Это точно не призрак? Хотя, я знаю всех призраков в Хогвартсе… Где вы с ним познакомились? С какого он курса? Как он выглядит? Мне кажется, что если я не отвечу, то она привяжет меня к стулу, достанет фонарь и будет светить мне в глаза, пока я не ослепну. Но если я скажу, что понятия не имею с какого он курса, что познакомились мы в темных безлюдных хогвартских ебенях, где я признавался в мастурбации на андрогина своей волшебной палочке, а он рисовал всякую дичь, и что выглядит он как творческий нищеброд в батиных подтяжках, то, скорее всего, они будут бить меня по щекам до тех пор, пока все это романтическое дерьмо не выветрится из моей головы. Поэтому, приходится обрисовывать портрет моего будущего собутыльника не вдаваясь в детали: — Ну, он старше и… выше... Застенчивый немного. Из интеллигентной семьи. Очень вежливый. Мы познакомились, кажется, в парке… Он художник. Маккензи принюхивается как охотничья собака, словно от моих слов за милю несет ложью. Потом все-таки уточняет: — И что он рисует? — Анималистику, — наивно лыблюсь сквозь бороду. — Очень талантливо. Я как-нибудь покажу вам его рисунки… Несколько секунд эта психованная эротоманка молчит, задумавшись, но потом в ее глазах загорается узнаваемая женская бесовщина: — Девочки! Мы не можем бросить нашу сестру в беде! — О нет, умоляю, только не ритуалы! — протестую в ужасе. — Честно, я лучше останусь дома! Но Маккензи ничем не пронять. Она уже приняла решение. Одним неуловимым движением она зачем-то срывает с груди свою бандану и воинственно трясет ей в воздухе: — Ты пойдешь на свое свидание, Гвен! Иначе я — не Маккензи Флетчер — верховная жрица Афродиты, апостол романтики и главная сваха Хогвартса! Господи, ну за что ты сделал женщину настолько непредсказуемой?! И я очень стараюсь смотреть ей ТОЛЬКО в глаза, пока беспомощно брыкаюсь и пытаюсь хоть как-то оправдаться: — Да никакое это, блин, не свидание!

***

Мерлин застал меня в ночи в коридоре между женской и мужской спальнями, где я сидел, как мудак, и задыхался в приступе очередной душной истерики. Серьезно, я в жизни не думал, что человек может выдавить из себя столько соленой воды. Мной можно было бы закусывать текилу. Слезы лились бесконтрольно, и я размазывал их по глазам, вместе с черным карандашом, которым Маккензи старательно нарисовала мне кокетливые жирные стрелки. «Это чтобы отвлечь внимание от маски». От маски, блять! Вы думаете, они на полном серьезе сообразили мне какой-нибудь магический мэйк? Избавились от моей волосатой проблемы с помощью чар облысения? Провели ритуал волшебной эпиляции? Ни хрена подобного. Они просто взяли чертову бандану и тупо намотали мне ее на лицо на манер селебрити, шляющихся в аэропорту. Серьезно, теперь я похож на человека больного ковидом, который не вылезает из запоя… Я пытался объяснить, что это “плохая идея”, но они только издевательски хихикали и предупреждали, что от поцелуев сегодня мне придется воздержаться. От каких, блин, нахрен поцелуев! Короче, очень сложно удержать в себе мужика, когда ты попадаешь под дурное влияние трех девиц, одна из которых считает себя жрицей Афродиты, вторая матерью Терезой, а третья прилетела с планеты Нибиру и разговаривает с водорослями. Вот что я понял за последний час: если мои соседки когда-нибудь встречались с парнями, то только ради того, чтобы нанести им непоправимую психологическую травму. Да у них просто крышу снесло от мысли, что со мной может сделать интеллигентный застенчивый интроверт, с которым мы встречаемся “в библиотеке”. Наверное поэтому они снарядили меня так, как будто отправляют на заказное убийство: луковая эссенция, чтобы “плескать в глаза”, тошнотворные пилюли, чтобы “вызвать неконтролируемую рвоту”, навозная бомба, чтобы “раствориться в ночи”, секатор от Фэй, чтобы “отрезать нежелательные побеги”... И только Маккензи с торжественным выражением лица протянула мне свои “счастливые трусы”, в которых она, якобы, разбивает максимальное количество мужских сердец. Взяв все это барахло, я изобразил трогательную сцену прощания, чтобы они уже отвалили от меня и перестали набивать мои карманы амулетами и оберегами против всякой необъяснимой мистической хрени. В конце-концов, я сказал, что никогда их не забуду, и вышел из спальни. И остановился. И вдруг понял, что понятия не имею, куда идти и где вообще находится Визжащая хижина. Мне оставалось положиться разве что на навигацию знаменитых катакомб Пуффендуя. Дверь с царапиной в виде отрубленной головы отыскалась сразу. А дальше я метался по тоннелю, активно представляя самое тусовочное и шумное место в Хогвартсе с лояльным фейс-контролем и полным либерализмом нравов, но за дверьми неизменно обнаруживал одно и то же помещение. Сначала мне даже показалось, что я попал на препати Визжащей хижины, или в какую-то вип-зону, где проходило некое священнодействие: на полу в кружок сидели хиппи и залипали в звездное небо под потолком, пуская по рукам косячок. Какой-то тип бренчал на укулеле, а остальные, покачиваясь, подпевали: “All you need is love”. Тогда я выполз из-за гобелена, сел вместе с ними, и какая-то девчонка с кожаным шнурком на голове, не глядя, протянула мне самокрутку. Я спросил: “Это, случаем, не Визжащая хижина?”. Она покачала головой и выдохнула ядовито-розовое сердечко дыма. “Это гостиная Гриффиндора”. “Полнолуние – время катастроф и иллюзий” – вспомнил я пророческие слова мадам Мелюзин. Настенные часы выплюнули кукушку, и я понял, что момент просран окончательно: до полуночи оставался час. Мечта о Визжащей хижине и стопке егермейстера, утопленной в темном эле, начинала потихоньку превращаться в тыкву. Я вернулся в исходную точку — в спальни Пуффендуя, где меня накрыла безысходность, и ревел там с облегчением и наслаждением одновременно, пока меня не обнаружил Мерлин. — Гвиневра, у тебя из глаз течет. Ты что, заболела? — спросил он. — Надеюсь, это не глазной насморк? Ты же знаешь, что им можно заразиться от одного только взгляда... И что ты здесь делаешь в такое поздее время? — А ты-то сам что здесь делаешь?! — наехал я на него в ответ. — Подкармливаю чешуйниц, — нисколько не стремаясь своей никчемности ответил Мерлин. – Вот. Он показал мне кусок сахара на ладони. Эта протянутая в мою сторону рука стала моим последним шансом на сегодня. Никто не знал столько бесполезных кринжовых подробностей о Хогвартсе, и никто из пуффендуйцев не отличался такой тягой к нарушению правил так, как этот маниакальный любитель тараканов. Я вцепился в его руку мертвой хваткой, и кусок рафинада бесшумно упал с ладони на пол. — Мерлин, — с яростной решительностью заглянул я ему в глаза, — отведи меня в Визжащую хижину.

***

Всем привет, меня зовут Давид Эрман, и за свою жизнь я побывал в таких грязных, сомнительных и аморальных андеграундных притонах, что, казалось, меня уже ничто не способно удивить. В современном мире без магии норма обживать старые заброшенные вагоны поездов, гаражи, склады и бараки, превращая их в места молодежной движухи. Не нужно магии, чтобы сообразить пространство для отрыва: все, что требуется, так это грамотная акустика и бесконечный бар. В этом плане волшебники не далеко ушли в своем стремлении к простоте без излишеств. Вот, например, Визжащая хижина – образцовый гадюшник, возведенный на развалинах какой-то аутентичной готической избушки. Обои содраны. Посуда разбита. Пыль густым слоем покрывает каждую горизонтальную поверхность. Воняет бомжами, звериной шкурой, мочой и дешевым бухлом, как в любой заброшке на окраине города. “Место крайне неблагополучное”, — дал характеристику Мерлин, неохотно провожая меня по застенному коридору, и теперь я догадываюсь, что он имел ввиду. Это помещение как будто специально создано для того, чтобы убивать и насиловать здесь маленьких школьниц. “Мы сейчас нарушаем сразу три правила Хогвартса, – объяснял он, чуть ли не икая от напряжения. – Не выходить из школы после отбоя. Не посещать Хогсмид без сопровождения учителей. И не входить в Визжащую хижину! Это очень опасное место, Гвиневра, мне потребуется четыре с половиной часа, чтобы рассказать обо всех трагических случаях, связанных с этим домом!” У щербатой деревянной двери с оторванной ручкой мне пришлось пойти на крайнее унижение, чтобы остановить поток ненужной справочной информации и как можно скорее избавиться от своего проводника, а именно: я зажмурился и чмокнул его в щеку через свой мокрый от слез платок. — Спасибки, Мерлин, — припадочно шарахнулся я в сторону, заливаясь краской от пережитого позора. — А теперь дуй обратно. Иначе, мне придется тебя вырубить. И я с разгона влетел в деревянную дырявую дверь, сорвав свою маскировку и яростно вытирая рот рукавом кофточки с рюшами, пока вдруг не услышал знакомый голос из глубины темной комнаты: — Гвен?! Ты все-таки пришла? Но… что у тебя с лицом?!