Неизвестная история грязнокровки

В своем культовом исследовании оборотней: “Мы с тобой одной крови” профессор Марлоу Форфанг пишет, что вряд ли магическому миру ученых в ближайшее время удастся найти средство, способное вернуть оборотню полноценный человеческий облик. С особой скорбью профессор отмечает, что со временем в человеке, зараженном кровью оборотня, проявляется все больше и больше звериных черт. Форфанг определил этот процесс как “непроизвольное озверение”. Так, один мужчина из Уэльса, который по понятным причинам не афиширует своего имени и называет себя просто “Мохнатый”, пожаловался, что со временем он приобрел привычку “помечать” свою территорию, которая ужасно сказывается на его репутации в обществе. Мохнатый также поделился, что знает еще одного оборотня, который не может преодолеть своей страсти гоняться за кэбами и повозками, стремясь вцепиться зубами в колеса проезжающего мимо транспорта. Профессор Форфанг отмечает, что оборотни на самом деле обладают блестящим чутьем: распознать сородича в человеческом обличии для них не составляет труда. Точно так же, как человек стремится к социализации, оборотни, повинуясь животному инстинкту, стремятся сбиваться в стаи. “Печальное зрелище, – пишет профессор, – волк-одиночка, вынужденный скрывать свою сущность среди враждебного общества. Его отчужденность и непринятие себя заставляют его еще больше озлобиться против всего человеческого рода, что объясняет бессознательное стремление оборотня охотиться исключительно на людей”. Из исследования мы также узнаем, что чаще всего жертвами нападения оборотней становятся дети. Проведя беседу с несколькими оборотнями, Форфанг сделал вывод, что чаще всего это отпрыски фермеров от шести до двенадцати лет, проживающие на окраинах или в деревнях, где они становятся наиболее легкой добычей. “Это отнюдь не потому, что оборотни предпочитают детское мясо, – уверяет профессор. – Все дело в том, что ввиду страха и не желания размножаться естественным путем, оборотни компенсируют этот процесс введением в стаю “молодых щенков”. Все эти тонкие наблюдения профессора дают нам право полагать, что оборотни далеко не так “неразумны и неуправляемы”, как об этом принято утверждать. Вполне возможно, что где-то в глубине ранимой одинокой волчьей души скрывается обиженный и напуганный ребенок, который лишь стремится защитить самого себя. По крайней мере, мадам Мелюзин убеждена, что отчасти – мы все “оборотни”, скрывающие своего внутреннего зверя. И, как известно, зверя издавна приручали. У древних народов северного заполярья мадам удостоилась чести понаблюдать за обрядом “Обуздания Волчары Всемогущего”, который многие века передавался из уст в уста, от учителя к ученику. Оборотни в землях крайнего севера считаются священными существами и выполняют роль шамана, пока пребывают в своем человеческом обличии. В канун полнолуния, волшебники племени собираются для проведения древнего обряда “Обуздания”: в ритуальном костре жгут кости оленей и клубни травы-прострела, в круг собирают собак, которые начинают художественно подвывать под глухое биение барабанов (в племени даже есть специальный учитель собачьего вокала). Затем, оборотень должен лечь на ягель, а все участники, облаченные в волчьи шкуры, начинают прыгать через него, выкрикивая ритуальные молитвы и призывы к Волчаре Всемогущему. Ровно двенадцать прыжков до полуночи и двенадцать после. Когда обращение начинается, все участники встают в круг вместе с собаками и исполняют ритуальный танец, на древнем языке оборотней обозначающий “Любовь стаи”. Это действие продолжается несколько часов, и мадам сама была свидетелем того, как оборотень не смел сдвинуться с места, пока звучал грохот барабанов. После этой мистерии, оборотня выпускают на волю, якобы, для исполнения его прямых обязанностей – отпугивания нечеловеческих духов и защиты племени. Считается, что три дня, пока длится полнолуние, – самое лучшее время для брачных ритуалов и зачатия потомства. Если оборотень все-таки срывается и нападает на человека, то раненого признают “избранным” или “Избранником Волчары”, после чего тот становится особо почитаем и перенимает главенство над племенем. Нам, чопорным европейцам, следовало бы поучиться этой удивительной традиции у дикого племени и перестать стигматизировать оборотней как прокаженных парий. Мадам приводит в своем сборнике “Заклинаний и зелий которые ТОЧНО СРАБОТАЮТ” подробное описание ритуала “Обуздания” в качестве наглядной иллюстрации творческого подхода и этнического мастерства, но ни в коем случае не призывает использовать его в качестве руководства к действию! Помните, отдел регулирования магических популяций и контроля над ними классифицирует оборотней как “Смертельно опасных и не поддающихся приручению”, поэтому, в полнолуние старайтесь не покидать своих жилищ, особенно, если вы двенадцатилетний ребенок, живущий в деревенской глубинке. К слову, оборотень – мое тотемное животное. Всего вам чудовищного!

***

Всем привет, меня зовут Давид Эрман и вот уже больше недели со мной происходит чертовщина, в которой я ориентируюсь также успешно, как гуманитарий в линейной алгебре и аналитической геометрии. Кстати, я запомнил эти сраные предметы по той причине, что на четвертом курсе универа меня из-за них отчислили. На самом деле всех удивляло, что я вообще так долго протянул: получение знаний меня, мягко сказать, не драйвило, поэтому, вместо написания курсачей я зависал в гараже своего друга, доламывая его “Ибанез”, бухал, варил пельмени в электрическом чайнике и кидал мяч. Короче, деградировал по полной программе. По причине своего поверхностного отношения к жизни, найти приличную работу мне также не удалось – меня увольняли раз двадцать, если не больше, и каждый раз я убеждался, что улыбчивые эйчары, “дружелюбный коллектив” и “всегда печеньки в офисе” – лишь приманка, завлекающая тебя в мир корпоративного рабства. Эйчары теряли ко мне интерес сразу после подписания бумаг, от “дружелюбного коллектива” хотелось застрелиться, печеньки в офисе были на штучном учете, и не приведи господь тебе сожрать лишнего на глазах у офис-менеджера, который смотрел таким мучительно тяжелым взглядом, как будто он за это печенье весь Вьетнам прошел, а ты тут, сука, сидишь его жрешь без зазрения совести, уже восьмую штуку по счету, и ведь на стол еще накрошил… Короче, очень быстро я убедился, что офисная работа – не для меня, как и любые попытки сойтись с “коллективом”. Как-то на первом и последнем моем тимбилдинге, где я выпил бутылки три Бадвайзера на стрессе еще до того, как все участники собрались в команду, я окончательно убедился в полной своей асоциальности. На одном испытании “доверься мне”, мы должны были ловить коллегу, который, словно спартанский младенец, падал на нас со “скалы”. Отгадайте, кто первым разомкнул руки, когда сверху полетел офис-менеджер? Видимо за эти мои антиобщественные грешки, а, может, за то, что я никогда не заправлял за собой кровать, мое сознание (или дух?) каким-то мистическим образом эзотерически насильно и без уведомлений впихнули в персонажа “Гарри Поттера” о котором мне, по крайней мере, ничего не известно. Нет, возможно, где-то там, на бэкстейдже, девочка по имени Гвиневра и засветилась. Может быть, она мелькала в массовке, когда все сидели и шумно жрали в столовке (наверняка она там уплетала за семерых), или на каких-нибудь уроках колдовства она тихонько выковыривала имя своего краша на парте, пока камера сосредоточенно держала фокус на рыжем и очкарике… Как бы то ни было, но я ее в упор не помню. Зато, кажется, я начинаю припоминать вот эту вот грязную развалившуюся хижину с кривой лестницей и выбитыми дверьми, и почему-то у меня есть стойкое ощущение, что здесь обычно имело место быть некоторое дерьмо. То ли здесь кого-то сожрали. То ли убили. А, судя по запаху, еще и обоссали. То ли тут жил тот самый Волан-де-Морт, и если это так, то мне мужика даже жаль… О каком могуществе вообще речь, когда чувак себе даже приличного хостела не мог позволить? Сидел тут в пыли, без электричества, окна полиэтиленом и дрянными картонками прикрыл, чтобы не сквозило, одеяло байковое на плечи накинул, как старый диггер, и грелся у костра с банкой тушенки и полторашкой дешевого пива… Хочешь не хочешь, решишь всех уничтожить от такой жизни. В общем, атмосферка прямо сказать некрофилическая с привкусом дальнейшей расчлененки, поэтому единственное, что меня тут удерживает, так это моё пацанское достоинство и дебильная вера в чудеса. Ведь я же не зассу? Нет же? Короче, мы тут вдвоем с пацаном по имени Римус Люпин, и, судя по моему нервному тику и его зеленому цвету лица, сказать, что мы «сидим как на иголках» - это очень мягко и приблизительно. Если более точно описывать градус нервного напряжения, то мы тут сидим как на зубодробительных дилдо с реактивными двигателями. Я уже мечтаю даже не о самбуке, а просто о том, чтобы кто-нибудь накапал мне валерьянки. По правде говоря, я все это время пытаюсь анализировать планку собственного долбоебизма, которую я, очевидно, сильно задрал, явившись в это атмосферное местечко. Надо было валить обратно в застенок, как только под ногой хрустнуло что-то: то ли разбитая бутылка, то ли чьи-то кости. Но нет, мне же нужно было обязательно принять этот челлендж: «Давид никогда не ссыт». Ну да. Конечно. Наверное, в тот момент меня больше беспокоила моя борода, чем мрачная разруха вокруг, поэтому, я первым делом заорал, натягивая маску на лицо: — Стой где стоишь, не с места, и не смотри на меня! У меня глазной насморк! Очень тяжелая стадия. Передается через визуальный контакт. А на лице – это у девчонок такое бывает. Спонтанное гормональное оволосение, то на сосках, то на лице… Если бы пацан не выглядел таким беззащитным и тихим, я бы уже во всю забрасывал его навозными бомбами и прыскал луковой эссенцией прямо в рожу, потому что, ну, какого хрена, реально? Мог бы хотя бы предупредить, что сюда лучше чистое не надевать. Фонарик, там, приготовить. Дробовик на всякий случай захватить. — А скоро все начнется? — с недоверием ворчал я, оглядывая темную комнату с щелями в полу и лохмотьями паутины под потолком. Однако сам прекрасно знал ответ на свой вопрос: нет, тут ничего никогда уже больше не начнется, в этой дыре все только заканчивается, отдает концы, так сказать. Но пацан почему-то очень тускло улыбнулся и кивнул: — Уже скоро. И я пожал плечами. Ну кто его знает, а вдруг мы просто самые первые?

***

Прошло где-то минут пятнадцать, за которые я успел слегка адаптироваться к темноте и вонище, прежде чем мой интровертный молчаливый приятель наконец-то решился завести диалог. Все это время он сидел за “барной стойкой”, коей тут служила старая гладильная доска, и следил за тем, как я ненавязчиво прогуливаюсь по комнате, высматривая что-нибудь подозрительное и разлагающееся. Прямо перед ним на доске стоял стакан то ли с кефиром, то ли с каким-то смузи, который он очень медленно цедил. — Обезболивающая сыворотка, — объясняет он, вытирая «молочные усы». — Может, хочешь? Гадость, правда, редкостная. Но мне помогает. — А чего-нибудь посерьезнее тут нет? — спрашиваю. — Может, что-нибудь обеззараживающее? На спиртовой основе, например. И нет, я не про антисептик, если что. Правда, по наивному лицу этого простофили я уже понимаю, что он точно не догоняет моих намеков. Между тем, мне бы сейчас не помешало накидаться для храбрости… Что это вообще за пятна повсюду на стенах? Кровь? А глубокие царапины на дверцах шкафов, это, наверное, от топора? — Обеззараживающего, к сожалению, у меня ничего с собой нет, — сникает пацан. — Ты спрашиваешь из-за насморка? Очень жаль, что ты простудилась в такой момент. Я вытаскиваю из раздолбанного шкафчика пыльную банку, откручиваю крышку и принюхиваюсь. Пахнет так ядрено, как будто кто-то законсервировал потные грязные носки вместе с солеными огурцами. — Да ничего не говори, герпес просто жуткий на половину лица, — морщусь от омерзительного аромата. — Но пофигу. Знаешь, на мне вообще все быстро заживает, как на собаке… Ты, кстати, тоже неважно выглядишь. Тяжелая ночка? Мне даже в темноте приглядываться не нужно, чтобы заметить черные круги под его глазами, осунувшееся лицо и лоснящийся от пота лоб. Парнишку как будто побили изнутри. Он шумно дышит и мелко долбит ногой о ножку стула, совсем этого не замечая, как и любой ОКРщик на измене. То ли это отходняк, то ли он на самом деле при смерти. Кантуется тут с какой-нибудь африканской пневмонией или реактивным менингитом… Так что мои соседки как в воду глядели, напяливая на меня повязку. — Просто немного нервничаю перед обращением, — говорит он, смущаясь и вытирая лоб красным полосатым галстуком. Перед каким еще обращением? Из девственника в мужика что ли? Украдкой вытаскиваю баллончик луковой эссенции и опшикиваю себя с ног до головы. На всякий случай, брызгаю в рот. Ну мало ли ему реально приспичит ко мне клеиться и герпес не будет достаточно весомым аргументом. — Слушай, а ты вообще уверен, что сюда еще кто-нибудь придет? — спрашиваю как будто невзначай. — Нет, я ни на что не намекаю, место оригинальное, со своим вайбом, но как-то здесь… неуютно что ли. Ты точно не перепутал адрес? Может, тут сегодня санитарный день? Если бы санэпидем прознал про этот бомжовник, то наверняка уже давно бы сжег его до тла. — Сюда точно никто не придет, — заверяет коматозник, облизывая губы с обезболивающим смузи. — Можешь быть в этом уверена. Никто не узнает наш секрет. Хижина достаточно далеко от Хогвартса, здесь ни единой души, так что крики никто не услышит… Так, кажется, до меня начинает доходить. Значит, это все-таки свидание. Подход реально нестандартный. Наверное, он решил, что я фанатею по всяким готическим помойкам, наводящим тоску, раз ошивался тогда в жутком безлюдном лесопарке. Секс на кладбище, вот эта вот вся сатанинская романтика… Ну или у него реально какие-то проблемы с головой. Тихушник-психопат. Да, не Патрик Бэйтман, конечно, но ведь Ганнибал Лектер тоже отличался хорошими манерами и природной скромностью… Вон как глаза кровью налились, наверное, ждет, пока я утрачу бдительность, а потом набросится на меня с какой-нибудь крышкой от кастрюли и молотком... Неужели это его первая «мокруха»? Блять, только вот этого еще не хватало… На всякий случай подбираю на полу старую пыльную туфлю. Внушительный каблук. Металлическая набойка. Вырубить его сразу, или подождать, когда он на чем-нибудь проколется? Ждать долго не приходится, потому что парень, ерзая на стуле, вдруг подается вперед и как-то неловко и стыдливо просит: — Гвен, ты не могла бы меня связать? — Знаешь, — сжимаю туфлю покрепче, — я вообще-то не по этим делам… Что у него за фетиши вообще такие? — Извини, понимаю, звучит странно… Просто, родители раньше всегда так делали, когда… Это происходило… Он чуть ли не падает в обморок, скривившись от какого-то внезапного спазма, и я, без лишних раздумий, вытаскиваю блевотную пилюлю, подхожу и забрасываю ее в стакан. Когда он выпрямляется, поднимая на меня прозрачные, полные боли и отчаяния глаза, я уверенно протягиваю ему обезбол. — Слушай, чувак, — говорю, пока он с облегчением пьет свою жижу, — когда твои родители тебя связывают, это пиздец. Значит, у тебя уже с детства такие проблемы? — Да… Лет с пяти. Все началось после того, как ночью в мою комнату пробрался Фенрир Сивый. Он меня укусил, и… Ну, ты понимаешь. Еперный волшебный театр… Все еще хуже, чем я предполагал. У бедного парнишки, оказывается, детская травма, а я тут собираюсь его туфлей угандошить… Нет, пожалуй, стоит проявить немного сочувствия в этой деликатной ситуации. Кто бы мог подумать, что я знаю слово «деликатной»… наверное, это что-то из лексикона Гвиневры. — Слушай, это капец. Это тянет на статью, — хлопаю его по плечу. — Педофилы конченые мрази. Надеюсь его где-нибудь пристрелили, как бешеное животное. Тот, кто обижает детей, не заслуживает называться человеком. По крайней мере, ты точно не виноват во всем этом дерьме... Знаешь, так и быть, я даже с удовольствием тебя свяжу, если ты просишь. Буду здесь, неподалеку, пока не очухаешься. А если понадобится отлить, то подержу для тебя цветочный горшок, так что не стесняйся... Можешь даже выговориться мне обо всех своих странных кинках, я если что — могила. Кстати, я знаю парня, который угорает по женским толчкам, так что связывание, это еще цветочки… Надеюсь, вышло достаточно эмпатично? По крайней мере, ногой по стулу уже не долбит. Да, черт, я чуть сам не прослезился от своей доброты! — Спасибо, Гвен, — произносит он с признательностью в голосе. — Это очень мило с твоей стороны… Я даже никогда не задумывался о том, что можно отливать в цветочный горшок. — Никаких проблем. Говорят, цветы от этого растут, как в джунглях от тропических ливней. Моей подружке Бетси Батт об этом все известно… Но лучше скажи, ты не пробовал поговорить о своей проблеме с Дамблдором? Он со странностями, но, вроде, предприимчивый мужик. — Конечно, Дамблдор об этом знает! Это он предложил забрать меня в школу. Сказал, что среди людей мне будет проще адаптироваться. Интересный подход, но ладно… — Знаешь, Гвен, а я в прошлый раз даже не заметил, что у тебя глаза разные. Эээ… Что? — Очень необычная гетерохромия, — продолжает он таращиться на меня в упор, — обычно она проявляется только у альбиносов… Может, это из-за превращения? — Гетеро… что? — переспрашиваю, нахмурившись. — Это что-то заразное? Да неужели опять на лице что-то вылезло?! — Да нет же, — мотает головой пацан, указывая на свои зенки, — глаза. Они разные. Что еще за гетерохрения? Опять какой-то гормональный скачок? Прошу парня никуда не уходить, пока я «на секундочку в уборную припудрить носик». За дверью с покосившейся табличкой WC обнаруживается самый обычный сельский толчок с унитазом на деревянном постаменте, ржавой раковиной и обглоданной шваброй. На драных обоях висят кусочки похабных картинок. Над почерневшим стоком кружит мелкая мошкара. В окошко льется яркий свет огроменной луны. Бросаюсь к куску зеркала над раковиной и не могу сдержать удивления: — Какого хрена?! Это что еще за дерьмо собачье?! Из-за двери раздается обеспокоенный голос: — Гвен? Все в порядке? — Да, — кричу. — Просто… Просто смывать за собой надо! Вот черт, вот черт… Мои глаза теперь и правда разные: один болотно-зеленый, явно Гвиневрин. А второй — мой собственный. Темно-карий. Выглядит это пипец кринжово, особенно в обрамлении густой мужицкой бороды. Щупаю себя между ног. Нет, член, видимо, еще где-то в пути. Грудь… Грудь на месте. Но как это вообще объяснить? Что-то совсем не похоже на сезонный авитаминоз! — Блять, — не выдерживаю, — я что, реально превращаюсь?! — Уже?! — в панике восклицает парень за дверью, и я слышу какой-то грохот. Он что там, со стула что ли упал? Надо было привязать его, пока еще была возможность… — Все в норме! — заверяю через дверь, судорожно защелкивая расшатанный шпингалет. — Ложная тревога! Не хватало еще, чтобы он вломился сюда, пока я тут проживаю эпизод своего полнейшего бессилия. Надо валить. Надо валить из этой чертовой избушки, пока я еще отдаленно могу сойти за маленькую девочку. Если я вдруг стану Давидом, будет проблематично объяснить местным волшебникам, что за мужик бегает по школе в юбке и кофточке с рюшками… За дверью слышится какой-то скулеж и стоны. — Римус? — зову, усаживаясь на унитаз по быстренькому справить нужду. — Ты там живой? Слушай… Я тут подумала, мой насморк что-то разошелся окончательно, глаза просто не просыхают. Даже цвет начали менять. Видимо, какое-то осложнение. Боюсь, как бы не переросло в конъюнктивит… Ты не сильно обидишься, если я тебя свяжу и пойду домой? Обещаю, с утра я вернусь и… Хлипкая дверь прямо перед моим носом буквально взрывается с оглушающим грохотом, осыпав меня кусочками щепок. Хорошо, что я сижу на унитазе, иначе пришлось бы справить нужду прямо на месте… Из дыры дверного проема на меня теперь вылупилась какая-то залупоглазая волосатая чупакабра, и, судя по стекающей по клыкам слюне, она очень, очень хочет жрать. — Да что за ебаный день?! — ору истерично с унитаза. — Свали отсюда уже, не видишь, занято! Швыряю в морду туфлей, которую я до сих пор сжимал в руке. Она отскакивает от звериного носа, падает рядом, и животное начинает ее активно обнюхивать. Пока он занят, натягиваю кое-как трусы и вооружаюсь шваброй. — Римус?! Римус, ты там?! Лучше не приходи в себя пока что, тут кое-какая… И тут до меня доходит. Теперь я вспомнил этого парня. И вот эту облезлую длиннопалую скотину… Это же, мать его, оборотень! И что теперь? Оно меня сожрет прямо здесь? В деревенском сортире?! Как бы в подтверждение моей чудовищной догадки, зверюга задирает морду и начинает протяжно и тоскливо выть. А потом вдруг дергается всей тушей, прижимает уши, пригибается к полу и начинает толчками изрыгать содержимое желудка прямо в стену. Блюющие пилюли сработали! Тусовый Боже всех асоциальных интровертов, благослови женщин за их мнительность, а в особенности Саманту Олдридж, Маккензи Флетчер и Фэй хер пойми как ее там… Пока оборотень занят блеванием, выбираюсь бочком из туалета и крадусь вдоль стены. Где-то тут должна быть дверь в застенок… Эта? Или эта? Открываю все двери подряд, но за ними оказываются темные пустые комнаты. Какого черта? Может, это из-за того, что я становлюсь Давидом, и пуффендуйские коридоры больше не считают меня «своей»?! Желудок оборотня наверняка отличается от человеческого, поэтому, эффект спасительных пилюль быстро сходит на нет. Фыркая и утробно рыча, животное начинает ковылять в мою сторону, сметая длинными лапами стулья и гладильную доску. Стакан с обезболивающим падает и подкатывается прямо к моим ногам… А я в таком афиге, что буквально замираю в оцепенении, раскрыв рот и выставив вперед швабру, словно амбразуру. — Тихо-тихо… Хороший пёсик… Черт, вот поэтому кошки мне всегда нравились больше! И прежде чем оборотень срывается с места в мою сторону, а я чуть ли не падаю на колени и прощаюсь с жизнью, откуда-то сзади, из дверцы гардеробной, высовывается длинная рука в леопардовой шубе, хватает меня за шкирку и рывком затаскивает прямиком в шкаф.