Неизвестная история грязнокровки

Всем привет, меня зовут Гви… Блять.

Дубль два.

Всем привет, меня зовут Давид Эраман и мне… эээ… Да что началось-то?!

Дубль три.

Всем привет, меня зовут Давид Эрман, мне двадцать восемь, ясно? Двадцать восемь с половиной лет, хотя мой ментальный возраст на текущий момент застрял где-то в районе тринадцати. Чем вообще отличается двадцативосьмилетний мужик от тринадцатилетнего? Да ничем. Нихрена просто. Нет там никаких глубоких интеллектуальных выводов, переосмысления жизни, смены религии. Просто вся та же бытовуха и эпизодические приступы лежания на диване. Все помнят свои восемнадцать, но мало кто помнит, чем вообще занимался в двадцать восемь — настолько несущественный возраст. Я вот точно занимался все тем же, чем всю свою жизнь, то есть — какой-то хуетой, но с закосом под творчество. Как показывает опыт переселения душ — в концепции ничего не меняется. Сейчас мне шестнадцать, я девчонка, но достаточно бестолковая. Поэтому, мне норм. Если бы я реинкарнулся в Гермиону Грейнджер — это был бы фееричный геморрой, который закончился бы каким-нибудь апокалипсисом, ведь от слишком умных всегда чего-то ждут, всегда они должны в последний момент подкидывать гениальные идеи: как спасти всем горящие жопы, как наколдовать что-нибудь охрененно сложное, вся эта магия с тригонометрическими уравнениями, весь этот энциклопедический волшебный распиздец. Вечная проблема с маленькой грудью. Возможно, что из Мерлина получилась бы сносная Грейнджер, только близорукая и матерящаяся, как вечно бухой сосед, разбуженный с бодуна. Хуже Гермионы только Гарри Поттер. Бля, я аж перекрестился, когда подумал о том, что было бы, если бы меня вселило в Поттера. Ну во-первых, его реально писали с Иисуса. Где вы вообще видели таких людей? Мир, добро, вся вот эта вот наивная аффирмация про благородство и самопожертвование… Да если бы я первым делом проснулся в чулане от того, что какой-то жиробас скачет над моей башкой, я бы вышел и прописал ему по первое число ведром. Нет, никаких мягкотелых терпил в моей родословной воплощений не могло бы быть. А потом, вся эта ответственность за спасение человечества, медийность, миссионерство, как нести в народ чистое, доброе, светлое… Все это оставьте для реинкарнации Павла Дурова. Возможно, Гарри — это он и есть, просто мы чего-то не знаем… Другое дело рыжий. Рыжему нихрена от жизни не надо, кроме Гермионы и пожрать. Нормальный мужик, современный. Тому, кто занимался распределением душ, стоило бы обратить внимание на рыжего, когда стоял вопрос, в кого меня воплотить. Я бы неплохо справился с этой ролью — ничего не делать у меня всегда получалось особенно хорошо. Но, видимо, на эту личность была очередь из льготников и родственников каких-нибудь депутатов, поэтому я довольствуюсь тем, что осталось. Мой персонаж настолько непопулярен, что о нем, скорее всего, не говорится даже в черновике самой книги. Возможно, образ Гвиневры как-то всплыл в голове писательницы при виде грядок с репой, и она такая: «Хм… точно. На Пуффендуе должен учиться кто-то с туловищем, такой же формы». Гвиневра Диллинджер, это что-то вроде NPC от черно-желтого факультета. В компьютерной игре это был бы тот самый бесполезный персонаж, который всегда тусит возле двери на кухню и разговаривает сам с собой или со стеной. Она просто, блять, оторвана от мира. Когда ты подходишь, чтобы перейти в режим диалога, то из ее игровой реплики ты узнаешь только то, что она забыла пароль от двери и то, что на завтрак сегодня была реповая каша и жимолость. А пароль она не может вспомнить, потому что повара его постоянно меняют, чтобы она не шарахалась на кухню по ночам с целью ограбить холодильник… Именно этим я и занимаюсь сейчас, кстати. Два часа ночи. Я крадусь по гостиной Пуффендуя в своих блейзерах на босу ногу, накинув поверх розовой пижамы с радугами черную мантию и натянув нелепую зеленую шапку балаклаву с висюльками-щупальцами и помпоном так, что видны только светящиеся в темноте алчущие глазенки (шапку я позаимствовал у Фэй). Как начинающий грабитель-дилетант я рассчитываю на свою безупречную маскировку и удачу. По крайней мере, если меня кто и увидит, я всегда могу прикинуться бродящей во сне сомнамбулой. Адекватный человек точно бы не напялил весь этот прикид. Ненадолго задерживаюсь в бочке, этом дубовом храме, где стоит легкий фимиам алкогольных паров, и прошу бога виноделия благословить меня на безнадежный успех. Проползаю мимо храпящих картин. Дверь кухни я найду в темноте с закрытыми глазами и в бессознательном угаре, как кот, который безошибочно находит дорогу до дома из леса. Это то, что Гвиневре под силу. Возможно, она была рождена на этой кухне, явилась из котла, как Венера из бурлящей пены, поэтому, с кухней нас связывает некая симбиотическая связь. Пароль: пурпурный пекинес. Дверь открывается с железным интригующим скрипом. Сердце замирает. Пальцы холодеют от безнравственности момента. Желудок требовательно урчит. Все, о чем я могу думать сейчас, это — майонез. Есть ли в Хогвартсе майонез? А батон? От мыслей о колбасе во рту начинается наводнение. А кухня тем временем вселяет уверенность в сытом будущем. Она такая большая и средневековая: горы котлов, пирамиды кастрюль, частоколы шампуров, стены разделочных досок и башенки сковородок… настоящая крепость, в которой можно держать оборону. Серьезно, если какой-то говнюк решит напасть на Хогвартс, кухня будет последним местом, которое падет. Да здесь столько ножей, что из них можно сплавить Железный трон и восседать на нем с ведерком попкорна, когда явится Воландеморт. В поисках холодильника начинаю шмонать по шкафам, но не успеваю как следует изучить их содержимое, как сверху на голову мне падает что-то мелкое и визжащее. Какая-то тварь начинает отчаянно молотить по моей голове кулаками, а я, с тем же остервенением, луплю ее в ответ: — Отъебись от меня, мелкий хуесос! Стаскиваю тощую скотину вместе с шапкой-висюлькой и забрасываю ее под стол. На ближайшей полке нет ничего кроме каких-то овощей, поэтому, хватаю кабачок и швыряю его туда, где притаился стремный ублюдок. Следом отправляю залп редисок и лохматый кочан капусты. — Спокойно! Спокойно! — верещит зараза из-под стола, размахивая моей шапкой на половнике, словно белым флагом. — Давид, это я! Я! Марк! Мне стоит больших усилий сдержать себя, чтобы не запустить в него баклажан к ебени фени. — Че ты сказал?! — ору. — Я Марк! — сипит он, выползая из-под стола и закатывая свои огромные глаза. — Как же до тебя всегда долго доходит! Это претенциозное закатывание шаров я узнаю из миллиона. — Марк… — говорю растерянно. — Марк! Откидываю баклажан в сторону и сгребаю этого мелкого уродливого кретина в объятия. — Поверить не могу! — рассматриваю вислоухую скрюченную фигурку. — Приятель, что с тобой случилось?! О, Марк, жизнь тебя не пощадила… Что ты вообще такое?! Жертва скрещивания магистра Йоды и чихуа-хуа? Ебаный гремлин? Я-то думал, что мне не повезло с воплощением, но ты… Видимо, ты слишком много грешил в прошлой жизни, а ведь я предупреждал тебя, что в загробном мире все это может дать какую-нибудь побочку. – Да иди ты на хрен! — вырывается Марк, корчась и морща длинный фиолетовый нос. — Я эльф вообще-то! — Ну да, а я, типа, гном. Какого черта, Марк, тебе не кажется, что случилась какая-то дичь? Мы, блин, в гребаном Гарри Поттере! Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно? Мой приятель — любитель парадоксальных опытов с веществами и отбитый на всю голову черт — прямо здесь, в Хогвартсе, на кухне разгуливает в драной наволочке и в ус не дует! — Единственная дичь здесь, это ты, Давид! — злится он. — И хватит прижимать меня к своей… своей груди! Тебе не кажется, что это как-то по-гейски!? А затем он щелкает пальцами и исчезает, растворившись мутным облачком. Ну зашибись. У этого дегенерата еще и магия есть. — Какого хрена ты говоришь «в гребаном Гарри Поттере» так, как будто ты чем-то не доволен?! — раздается его голос уже откуда-то сзади, с вершины горы котлов. — Ты хоть понимаешь, что это шанс, за который любой другой человек отдал бы половину своей жизни?! Открой глаза, Давид, это же, мать его, Хогвартс! А Дамблдора видел? Видел?! Согласись, он просто чума! А эти тапки… Ты знал, что кентавры спят стоя? Нет, здесь просто шикарно, особенно вид с башни астрономии на женскую раздевалку. Знаешь, что происходит с говорящими картинами, когда они пьют нарисованный алкоголь? Их развозит! Послушай вот что: ты просто обязан попробовать леденцы Берти Боттс со всякими стремными вкусами. Моему корешу, Маленькой Лапке, попался со вкусом земляного червя, а мне с пятизвездочным коньяком! Домовики отличные ребята, безотказные, как младшие ассистенты на стажировке. Помнишь, у меня всегда болела спина от сидячей работы? Так вот, здесь у меня вообще прошло все, абсолютно все, Давид, тело как будто перышко… Он подпрыгивает с горы котлов и зависает над ней в позе очень страшной балерины. — Слушай, — говорю, скептически рассматривая его пируэты в воздухе, — я понимаю, что тебе все это по приколу, ты теперь всемогущий Добби или кто ты там, но у меня ситуация вообще противоположная. Марк, ты просто не представляешь, что мне здесь пришлось пережить. Может быть, тебе повезло с коллективом, но у меня дела обстоят иначе. Моя стрессоустойчивость уже на пределе. Давай оба признаем, что я не поттероман. Моё призвание быть заурядным дизайнером. Просто я был рожден маглом, я даже сейчас колдовать не умею. Черт возьми, да у меня даже палочки нет! — Что значит «не умеешь колдовать»? — падает он в котел от неожиданности. — Да тут все умеют колдовать, даже настенные часы! — Между прочим, я до сих пор думал, что я галлюцинирую в коме, — развожу руками. — Уж не знаю, что ты там намешал нам в последний раз, но эффект просто таки превзошел все самые страшные ожидания. Унесло так унесло. И, знаешь, если ты в курсе, как отсюда свалить, то я бы уже с радостью, потому что меня в конец достало носить лифчики, а про гормональные скачки я вообще молчу, то борода, то… Стойте! Борода! Провожу рукой по подбородку. Он абсолютно гладкий, можно сказать, шелковистый, двойной и с маленькой ямочкой. И почему мне казалось, что у меня была борода… Марк приосанивается в котле и начинает постукивать пальцем нос, глядя на меня в упор. Он всегда так делает, когда активно размышляет над очередным нестандартным экспериментом, который чаще всего заканчивается блевотным результатом. — Я слышал о таком, — говорит он наконец. — У тебя просто очень высокая сопротивляемость к магии. — Чего? — Все просто, Давид, ты не можешь принять себя таким, какой ты есть. Сейчас. В моменте. Ты все еще живешь прошлым, улавливаешь? Пора поймать нужную волну, переключиться на другую реальность, сменить низкочастотные вибрации недовольства и сомнений на высокие позитивные ритмы. — Блять, а можно как-то вот без этого всего? — ворчу. — Просто вжух, и чтобы я снова дома, в своей студийке с холодильником, полным пельменей, пива и карбонары и с годовой подпиской на адоб, которую я добросовестно купил?! — Какой же ты ушлый, — вздыхает эльф. — У тебя такие возможности, считай, запредельные, а ты все никак не забудешь свои пельмени. Пойми, раз ты здесь, значит — так и должно быть. Исторически так предначертано. Заложено сюжетом, если хочешь… Тут он вздрагивает и косится куда-то в дальний угол кухни, туда, где потрескивает огонь в огромном очаге и откуда почему-то доносится странный запах чего-то травянистого и запретного. — Кажись, мне пора… — говорит Марк, подергивая ушами. — Хозяин зовет. — Хозяин? — уточняю удивленно. — Ты хотел сказать работодатель? И откуда так воняет гашишем? Ты что, уже всех своих эльфийских друзей здесь совратил?! Черт, Марк, двух недель не прошло, а ты уже дуешь здесь в компании вымышленных сказочных существ! — Тс..! — прикладывает он палец к губам и крутит головой. — Короче, бро, дам тебе совет: если ты хочешь понять, как вернуться обратно, то тебе просто нужно вспомнить, как ты сюда попал! Ты помнишь, как оказался здесь? — Да, конечно. Я шел из гостиной Пуффендуя, а до этого я был в спальне как всегда… А перед этим… Эээ… А перед этим… Да что за хрень… почему дальше желтой спальни простирается и клубится какой-то загадочный густой туман?! Марк бросает на меня многозначительный взгляд. Что-то типа: «Ну, что я говорил?». А я реально не помню. Помню только, как снимал с метлы зеленую шапку с висюльками-щупальцами, или это была не метла, а люстра, и висюльки почему-то вредно спутывались и пытались укусить меня за палец… А до этого Сэм смотрела в мою сторону тяжело и озадаченно, а я видел ее как бы в конце тоннеля, в кружке яркого света, потому что проснулся в своей кровати завернутым в красный ковер, как кубинская сигара. Ковер был жесткий, колючий и пах старым сигаретным пеплом. «Гвиневра, дорогая, как прошло твое свидание? — спросила Сэм. — Точно! — восклицаю, хватая Марка и сотрясая его за тощие плечи, как шар с предсказаниями. — Я был в хижине, в шкафу, с гриффиндорскими ушлепками, Мерлином и оборотнем! Было полнолуние! А потом меня вырубил парень по имени Питер… — Питер Пен? — начинает хохотать эльф. — Ты что, бухой? Ты хоть слышишь, что ты несешь? Ну и ну, ты как всегда в своем репертуаре, Дав. Наломал дров с порога — все домовики только и говорят о психованной девчонке, которая пыталась покончить с собой на церемонии распределения. Знаешь, как они расстроились? Ведь они подумали, что это из-за того, что тебе не понравилась их стряпня. Они говорят, что так не стрессовали со времен прибытия в Хогвартс Лестрейнджа, а это, кстати, еще та пиздюлина с характером похуже Драко, ну, помнишь, был там такой белобрысый в фильме… Хотя, конечно, ты ничего не помнишь. У тебя не голова, а дырявый котел. Он тычет пальцем мне в лоб и проходит его насквозь, и я хочу было возмутиться тем, что он своими грязными лапами лезет мне прямо в башку, но вдруг откуда-то из-под стола раздается другой спокойный голос: — Это все потому что у тебя крайне низкая степень осознанности, Давид. Тело тут же пробивает крупная дрожь, потому что в серьезных интонациях этого голоса я узнаю фундаментальную основательность собственного бати. — Да что здесь происходит?! — Ставлю эльфийского пиздюка на пол аккуратно, словно китайский сервиз, и краем глаза замечаю, как зеленая шапка начинает перебирать своими щупальцами в мою сторону. — Батя? Это ты?! — Давид, тебе пора преодолеть свою инфантильность, — назидательно тычет шапка щупальцей мне в лицо и морщит помпон. — Посмотри на себя. Что за жирные ляжки? Разве этому я тебя учил? — У меня просто кость широкая! — Соберись. – Чеканит он. — Вспомни, как нелегко было прокачивать квадрицепс, но ты с этим справился. — Конечно, я с этим справился! — не могу сдержать возмущения. — Ведь ты не впускал меня в дом, пока я не пробегу двадцать кругов по стадиону! Что это за артхаус начался? Почему Марк эльф, а мой батя — шерстяная шапка?! Что дальше? Моя бывшая явится в образе муравьеда? Начальник превратится в носовой платок?! Они что, все, блин, здесь решили затусить?! Какая-то массовая реинкарнация — каждому по заслугам? — Давид, тебе нужно повышать осознанность, — продолжает батя. — Магия внутри тебя. Ты сможешь найти себя только с помощью магии. Это твой путь. Ты с детства таким был. То без пальцев, то без тормозов. То без мозгов. Теперь без магии. Но ты всегда это преодолевал. Потому что ты мужик, ясно? Да. Зашибись. Это совершенно точно мой батя. Даже в таком нелепом воплощении он не утратил своих убеждений. Он теперь как бы весь одна сплошная колючая мохнатая щетина. Так и норовит кому-то присесть на уши. Поэтому беру шапку и надеваю себе на голову. Может, хотя бы так он сделает меня мудрее. — «Найти себя» подразумевает возвращение в нормальный мир? — уточняю. — Хотелось бы убедиться, что прямо сейчас я все-таки не сижу в дурдоме с Наполеонами, и мне все это не мерещится. Ну, знаете… Вы, ребята, капец как странно выглядите. — Прямо сейчас ты на уроке Прорицаний, — констатирует эльф, закатив глаза. — А это твой первый сеанс выхода за границы реальности. И прямо сейчас он заканчивается… Один… Два… Солнце в Скорпионе… …Тригон Марса к Урану. Асцендент в Рыбах… Зороастрийский верблюд… Единорог возвращается на Базу. Повторяю. Единорог возвращается на Базу.

***

Открываю глаза и сонно моргаю. В нос бьет резкий узнаваемый запах, и тонкая струя белого дыма змеей тянется к потолку, на котором вращаются проекции далеких-далеких галактик. Прямо перед моим лицом нависает хиппарь, который выглядит так, как будто всю свою жизнь и все свои прошлые жизни он беспощадно дул. Возможно, опиоиды поступали ему уже через пуповину матери. Возможно, он ее даже скурил будучи в утробе — я не удивлюсь. От такого типа стоит ждать чего угодно. Свалявшиеся длинные бирюзовые дреды. Пирсинг в брови с пуговкой-Сатурном. Тяжелые веки. Взгляд куда-то сквозь время и пространство, в параллельную реальность. Худое, осунувшееся лицо в родинках. Серьезно, судя по глазам, чувак столько долбил, что, скорее всего, уже утратил всякую связь с мирозданием. В его организме наверняка хватит материала на небольшую передвижную нарколабораторию. Он долго смотрит куда-то за моё плечо, а потом также заторможено долго расплывается в широкой улыбке и спрашивает, музыкально растягивая слова: — Ну-у, чо-о? С каждой секундой его белозубая улыбка становится еще шире, а я про себя думаю: у Дамблдора вообще все в порядке с головой? Он на полном серьезе взял к себе этого торчка работать с несовершеннолетними детишками? Не, я, конечно, помню, что у директора всегда было какое-то особенное чувство юмора и свой взгляд на вещи, в том числе – пунктик на преподов, которых убивали каждый год (возможно, в этом и была задумка), но даже в семидесятые профессор Мёрфи – это какая-то новая планка упоротости и бесконечного доверия к человечеству. По крайней мере, я надеюсь, что он вообще человек. С учетом того, что проснулся я полчаса назад в ковре, мне итак было не по себе, а от воспоминаний о гардеробной компании вообще зубы сводило. Так что я намеревался пойти качать права и выяснять «Чо за дела это самое?!», и как я вообще оказался у себя в комнате, однако, мои соседки, обнаружив, что моя морда лица пришла в норму (за исключением разноцветных глаз), тут же начали снаряжать меня на уроки. Ну тупо потому что «Ты просто не можешь пропустить Прорицания, Гвен!» Я-то думал, что весь урок мы будем сидеть и рисовать мандалу под присмотром какой-нибудь загадочной гадалки с хрустальным шаром, но вместо этого в кабинет расслабленно ввалился этот бледный Боб Марли, как будто только что с Вудстока или с калифорнийского пляжа. Серьезно, он даже шлепанцы и шорты не переодел. — Всем Венеры в Пятом доме, — показал он нам “пис”. Потом сел по-турецки в кресло-мешок и тут же закурил. Я вертел головой по сторонам, желая узнать, не розыгрыш ли это, однако, все девчонки вокруг разве что не визжали от восторга. Я говорю “девчонки”, потому что на Прорицания, как я понял, ходят только они. Маккензи тут же схватила меня за руку и взволнованно заговорила хриплым от волнения голосом: — Гвен, держи меня, чтобы я снова не сорвалась! Она смотрела на препода влюбленными глазами помешанной фанатки, поэтому, я на полном серьезе ее держал, и иногда Маккензи дергалась, как лошадь, готовая рвануть в любой момент с места в карьер. — Сегодня благоприятный день, — вздохнул хиппарь. — Сегодня Луна погружается в чертоги Нептуна и подходит к нему максимально близко, а Нептун это наше всё, это наш, короче, главный, типа, бог. И это значит, что мы начнем тут погружаться в нужные нам мистические состояния, будем выходить за границу реальности, короче, попробуем разок, а дальше как пойдет. Открытие четвертого глаза. Опасный опыт. Встречи с усопшими. Посещение душ. Туда сюда пятое десятое, короче. Много чего интересного. Он почесал шею. Пепел с косяка обрушился на коленки и он, не замечая, продолжил: — Мне нужно чтобы вы сели в круг. Мы послушно и почти беззвучно уселись вокруг него на пол, скрестив ноги и задрав головы. Мёрфи обвел нас ничего не выражающим взглядом, и задержался где-то над моей макушкой. Затем достал откуда-то из-за резинки шорт свою палочку (на пол посыпались пластинки жвачки) и махнул в мою сторону. — Почистил ауру чутка, — объяснил он, поднимая жвачку и засовывая ее в рот. — Ща полегчает. У меня больше не было бороды, но я почему-то все равно умирал от стыда. А потом вдруг и правда резко полегчало. Как будто не было ночи и полнолуния, и не было шкафа, и вообще… — Какой же он классный, — шепнула Маккензи, стискивая мое предплечье. Я продолжал наблюдать за всем происходящим с подозрением, но уже в более приятном расположении духа. Посвежевшем так сказать. — Итак, мне нужен доброво… Профессор не успел договорить, как в воздух с готовностью взметнулись десятки рук, кроме моей. — Не-не-не. Слишком. Слишком, — замотал он головой, не одобряя общий ажиотаж. — Убавьте громкость, леди. Расслабьтесь. Это же Нептун, а не Боб Дилан в конце-концов... Инертный. Спокойный. На чиле. Без суеты. Разноглазая? Я не сразу вкурил, что он обращается ко мне. — Как тебя зовут? — Гвиневра, сэр, — машинально отозвался я, дрогнувшим от неожиданности голосом. — Подойди сюда, Гвиневра, — позвал профессор. Я послушно поднялся и подошел. Запах косяка уже щекотал в ноздрях, когда профессор вытащил из пучка своих дред заколку, из которой он тут же сложил курительную трубку, и приглашающим жестом указал на кресло рядом. — Падай сюда, — сказал он, подавив зевок. — Эту штуку еще никто не пережил на ногах, поэтому, я называю ее “Рубящий Жнец”. Изобрели еще в Японии в тринадцатом веке и использовали, чтобы посоветоваться с Одой Нобунагой, там, Басё, Абэ-но-Сэймеем, — он изобразил жестом руки “всякое разное”, — важными спиритами, короче. Когда не знали как лучше поступить — обращались к этому фимиаму. Но маглы такой сеанс не переносят, некоторые сразу откидываются, некоторые потом сходят с ума, начинают видеть всякое, призраков там, неупокоенных, ну и вешаются на деревьях, так что еще эту штучку называют “Древо мертвого сна”. Он засунул трубку в рот, раскурил от подсвечника и протянул мне. — Но нам-то это нормуль, — широко улыбнулся он. — Для волшебников это всего-лишь прогулка на ту сторону… Эта трубка, кстати, сделана из ветви с дерева повешенного. Мощный артефакт. Сказать, что я там немного ментально навалил в штаны – ничего не сказать. Где было взять гарантии, что я вообще смог бы осилить эту дрянь? А что если я и правда – магл?! — Профессор, — робко начал я, неуютно ерзая в кресле, — может, вызовете кого-то другого? Я как-то… Что-то мне не очень хочется сегодня на ту сторону… — Правда? — удивился он, кашлянув дымом. — Но такое дело, Гвиневра… Интуиция говорит мне, что тебе это сегодня надо. Надо. Сечешь? Я все вижу. Я посмотрел сначала на трубку, потом таким же испуганным взглядом уставился на него, а профессор-торчок смотрел сквозь меня расфокусировано, но неумолимо, как будто и правда все видел, так что до меня дошло, что выбора у меня нет. Поэтому, я взял трубку, погрузился в кресло и вытянул из нее тонкую струйку горького, как полынь, дыма. — Сначала будет слегка непривычно, — предупредил Мёрфи, когда я прикрыл глаза и ощутил, как меня вдавливает в спинку кресла, словно космонавта на взлете. — Каждый видит что-то свое. Свою путеводную звезду, типа того. Иди на зов. Иди на зов и тупо ни о чем не думай, ты ведь это умеешь. Я все вижу. Там потом ты кого-нибудь встретишь… Но ты не парься. Потреплись там с ними. О всяком. О погоде. То сё. О важном. Если начнут пытаться тебя убить – это норм, это бывает. Разберись там как-нибудь, скажи, что вы друг друга неправильно поняли, ок? Я тебя скоро верну. А потом он щелкнул меня по лбу, и я очутился в коридорах Хогвартса, ведомый на зов своей путеводной звезды — бутера с мазиком...

***

— Я выжил… — Ну конечно. Мой язык заплетается, в голове все еще клубится какой-то туман, а пальцы не шевелятся, но рожа светится от радости, и я это чувствую сквозь свое мертвецкое оцепенение. Я выжил. Не помер, как зачуханный магл. И если в ближайшее время не двину коней, не побегу вешаться на елке, значит, я все-таки волшебник. А я ведь сразу чувствовал, что есть во мне эта магическая хреновинка… Что-то такое покалывало. И то, что сказали Марк и батя на “обратной стороне” про судьбу и про путь, про то, что магия внутри меня… Может ли это значить, что я тут все-таки не из-за сбоя матрицы? Черт, как же болит бошка… Магия. Она всегда вот такая? — Профессор, сколько меня не было? — спрашиваю, потому что кажется, что я прожил в этом странном психоделическом сне добрые полночи на другом континенте и у меня просто какой-то охуенный джетлаг от всего этого дерьма. Мёрфи понимающе растягивает рот в улыбке: — Целых сорок две секунды. Нептун сегодня в ударе. С этими словами он достает леденец и протягивает мне: — Это не дементоры, но отходняк тоже жуткий. У тебя неплохая выносливость, Гвиневра, остальных по первости тут же выворачивает после возвращения. Он просто не знает, чего мне уже только тут не пришлось перепробовать. Скажем так, «Рубящий Жнец» даже близко не стоит с собачьим зельем от слизеринского пацана. Рукой машинально провожу по голове, и чувствую, как к мерзкому отходняку примешивается еще и тоска. Все-таки, хоть ненадолго, но батя был прямо здесь, на моей голове. А Марк? Получается, тоже помер? Бедолага… — Все супер, профессор, — кисло улыбаюсь, и беру конфету. — Нужно будет как-нибудь повторить. У меня еще остались вопросы на «ту сторону». Мёрфи провожает меня долгим рассредоточенным взглядом, который я чувствую буквально затылком и от этого приятно щекочет уши. «Да без проблем». Вздрагиваю от того, что беззвучный голос догоняет меня и оседает в моих собственных мыслях, словно воткнувшийся в мозг дротик. Это он. Это чертов укурок пульнул в меня каким-то волшебным телекинезом. Оглядываюсь, но профессор уже не смотрит на меня. Он обращается к толпе своих фанаток, и на его лице вновь расплывается широкая кошачья улыбка: — Ну что, леди, кто следующий?