Неизвестная история грязнокровки

***

Итак, пришло время для агонизирующей переоценки всей этой нестандартной ситуации. У нас на руках имеются: один фрилансер с крайне низкой степенью осознанности, одна несовершеннолетняя школьница, местами устойчивая к магии, но с неустойчивой кукухой, одна школа чародейства и волшебства на отшибе, какие-то фрики и все вытекающие отсюда подробности. Звучит прямо как заготовка к выпуску трукрайм шоу. Понимаю, даже в контексте внутреннего монолога здесь не стоит употреблять в одном предложении “несовершеннолетнюю школьницу” и “вытекающие подробности” (особенно, когда они “имеются на руках”), но что имеем, то имеем. Одним словом: я в дерьме. Причем, если задуматься, то это выражение обрастает новым смыслом, ведь последние полчаса я валяюсь в кустах, обильно удобренных компостом из-под коня, пытаясь вписаться в школьный пейзаж. Все остальные копошатся на грядках, собирая слизняков с кочанов капусты и разбрасывая удобрения фекально-дендрарным методом, то есть с помощью волшебной палочки и мешка навоза. Идет второй час занятий по травологии. До этого на уроке физры я успешно прятался в чулане для метел. До физры сносно мимикрировал под мебель на уроке транс-чего-то, типа трансологии, трансвеститологии, короче, не суть важно. Зато на зельях я блистал. Когда профессор попросил кого-нибудь подать ему настойку календулы, я гордо проследовал к шкафу и вытащил нужный флакон. Можно даже сказать, что у меня неплохо получается изображать из себя волшебника. Магия внутри меня. Так сказал батя, и с этим хрен поспоришь, однако, я бы разве что уточнил: “МАГИНЯ внутри меня” Или это я внутри магини? Черт разберет все эти рекурсии. После поучительного урока прорицаний голова у меня квадратная, как после просроченного редбула с паленой водкой и дешевым шампанским в пропорции: одно ведро в одно лицо. Хорошая новость только в том, что всем остальным также хреново: Саманта входит в стену вместо двери, Маккензи свалилась с метлы и уснула на стадионе, на зельях Фэй напоила нас отваром, от которого у половины учеников брови срослись в одну. Монобровь не удивила только Мерлина. Можно сказать, в его случае практически ничего не изменилось. Кстати о Мерлине. Когда я подкатил к нему на перемене с вопросом, что это вообще была за хрень ночью, он посмотрел на меня в полном недоумении. — Что ты имеешь ввиду, Гвиневра? — Мерлин, не тупи. Ночь, хижина, фонарь, аптека, бессмысленный и лунный свет… Но он все равно упорно не догонял, что за поэзию я перед ним развожу. Старомодные очки в роговой оправе были на нем целы и невредимы. Ботинок тоже. Ничего подозрительного он не припоминал, однако, кое-что странное все-таки имело место быть, и он поделился своим наблюдением со мной. — Я нашел у себя в заднем кармане женские трусики, — сказал Мерлин серьезным тихим голосом. — Размер XS. Явно поношенные. Хорошо, что я успел побледнеть еще на прорицаниях. — Это не мои, — быстро среагировал я. — Я знаю. Ведь у тебя L. — Вообще-то М, ты, фэтшеймер гребаный! И откуда ты вообще знаешь, какой у меня размер нижнего белья, ты что, из тех извращенцев, которые рыскают по женским раздевалкам, пока девчонки моются в душе, да, трусонюх-любитель?! С помощью грубых наездов и быкования мне удалось выяснить, что Мерлин пока придержал труселя у себя в качестве “улики” и собирается обследовать их в ближайшее время особо тщательно. Еще одна головная боль, но я решил оставить эту кружевную проблему на потом, то есть до тех пор, пока у Маккензи капитально не пригорит. Одно было ясно точно: у Мерлина полностью отшибло память на все случившееся в лесной сторожке, и интуиция подсказывала мне, что это не из-за глубокого эмоционального потрясения от встречи с оборотнем. К гриффиндорским пиздюкам у меня все еще оставались вопросики, а в особенности к парню по имени Питер, которому я намеревался вломить с разворота за то, что мой лоб теперь украшает огромная шишка, но фермерский вайб пуффендуйских огородов и вынужденная прокрастинация под кустом напомнили мне о моих приоритетах. Напиться и перетереть с Дамблдором. Именно так бы поступил любой взрослый мужик из двадцать первого века на моем месте. Первое откладывается до снятия похмельно-астрального синдрома, а вот второе уже назрело, как полноценный гештальт. Это только в каких-нибудь подростковых аниме попаданцы в другом мире начинают впадать в сомнительное геройство: пытаются приспособиться, заводят друзей, спасают страну, меняют ход истории… В жизни все вообще устроено иначе и это известно каждому, кто хотя бы раз переводился в другую школу. Да тебе просто сносит голову от всей этой социальной акклиматизации так, что первое время ты тупо ищешь повод не сдохнуть, потому что кажется, как будто все вокруг только этого и ждут. И если бы это была только школа, то я, может быть, не задавался экзистенциальными вопросами лежа под кустом и гадая: на каком я континенте, существует ли вообще что-то за пределами утеса с замком, какая это вообще планета? Есть ли тут аэропорт? А если взять билет, добраться до моего дома и постучать в дверь моей квартиры, ее откроет двадцативосьмилетний Давид Эрман с разумом Гвиневры Диллинджер? Блять, да эта стерва там сейчас, возможно, отрывается по полной! Короче, это рекурсивное беспокойство настолько сильно захватывает мой разум, что на весь оставшийся день после занятий я превращаюсь в параноидального тревожника и не могу думать ни о чем больше. Кто знает, что этой девчонке придет в голову при виде высокого спортивного разъебая, вполне возможно, что она уже вляпалась там в какую-нибудь историю, прошерстила мой мессенджер и написала всем бывшим, поудаляла контакты рекрутеров, устроила вписку со стриптизерами, жрет торты и не приведи господи, если она одна из тех любительниц позырить на мужские жопы, а то еще чего и похлеще… Я прямо уже слышу, как мое мужское достоинство буквально надрывается… — Гвен, дорогая, твой мандрагор плачет! Да, и не только мой мандрагор… Я сам сейчас разревусь от всей этой домашней грязной порнухи… Чертова Гвиневра, если ты где-то там и слышишь меня, только попробуй опорочить мою гетеросексуальную честь! Твое туловище у меня в заложниках! — Ох, Гвен, ты слишком сильно его сдавливаешь! Саманта отбирает у меня пищащий сверток, пока я с лицом, искаженным ненавистью, мысленно посылаю Гвиневре Диллинджер последнее китайское предупреждение. Кстати, рожа у меня не добреет с тех самых пор, как вечером мои невменяемые соседки притащили в комнату четыре горшка с какими-то сорняками. Походу они решили, что в нашей коммуналке еще не достаточно всякого бесполезного барахла, которое буквально выживает нас из нашей же комнаты (позавчера я заметил, как кровать методичным и незаметным маневром сбросила мою подушку в окно), поэтому им пришла в голову отличная мысль развести цветочков. — Проблемные детеныши мандрагор, — объяснила Сэм. — Профессор Стебль попросила взять их на передержку. У них что-то вроде дефицита внимания. Разве не миленькие? Как-то мы с Марком нашли мешок гнилой картошки. Так вот, то, на что я смотрел, очень напоминало его содержимое. Картошка морщилась, куксилась и издавала младенческий писк от которого у меня с болезненным скрипом закатывались глаза. — Им нужен постоянный уход и присмотр, — всучила мне Саманта горшок в руки. — Вот, попробуй его укачать, чтобы он успокоился. — А нельзя его просто вырубить? — поинтересовался я. Короче, я начинаю находить во всем этом какую-то охуенную несправедливость. Какого черта я тут сижу и нянчу СДВГ-растение, тогда как Гвиневра Дилинджер скорее всего уже устраивает содомитские оргии прямо в моем доме и вовсю пользуется моей кредиткой?! — Сэм, мне срочно нужно к Дамблдору, — говорю, засовывая в пасть картошки соску с водой. — Вопрос жизни и смерти. — Но зачем тебе к директору, дорогая, к тому же, сейчас уже так поздно! — Удивляется моя ЛП. “Поздно” может наступить в любой момент. Черт, да она просто не понимает, чем я рискую прямо сейчас! — Это не терпит отлагательств, — прерываю ее поток вопросов. — Ты же знаешь о моей проблеме. ПТСР. Все дела. Я кое-что вспомнила и должна немедленно сообщить об этом руководству. Послушай, от этого буквально зависит моя жизнь, ты это понимаешь? Саманта грустнеет, но кивает. — Ты ведь знаешь пароль? — с беспокойством спрашивает она. — Кабинет директора охраняет горгулья. Профессор Дамблдор сообщает его только некоторым ученикам и старостам… Пароль от горгульи? Гребаные секретные материалы! Что за квесты опять начинаются, почему нельзя просто, блин, постучаться в дверь? Это что, противозаконно сделать хоть что-то по-человечески без всего этого магического трах-тибидох-тибидоха?! Ну и какой пароль может быть у этого старого гомика? — Длинный леденец. Мы с Самантой оборачиваемся почти одновременно в сторону Маккензи, которая лежит на кровати с лицом, измазанным голубой глиной, как настоящая королева смурфов. На глазах кружочки огурца. Рядом с ней лежит такой же расслабленный мандрагор, завернутый в теплое и влажное полотенце с ароматом теплицы. — Что? — спрашивает она, почти не открывая рта, чтобы маска не пошла трещиной. — Весь Пуффендуй это знает.

***

Надеюсь, чтобы выйти оттуда мне не потребуется стоп-слово? Именно об этом думаю я, пока здоровая статуя горгульи экстремально медленно поднимает меня в директорский кабинет. Все эти спецэффекты с вращающейся лестницей ради пары минут, за которые ты успеваешь изучить кирпичи в стене и заметить надпись “Гриндевальд – дурак” не производят на меня никакого впечатления. Если честно, я бы пешком поднялся быстрее, но, видимо, для Дамблдора важен апломб. Когда горгулья наконец-то довозит меня до пункта назначения, я уже весь чешусь от нетерпения и нервов. Никогда не умел разговаривать с директорами. Кабинет, конечно, буржуазный, битком напичкан предметами искусства и различной волшебной приблудой. Какие-то метрономы, подзорные трубы, астролябии, маятники, сферы... Все это загадочно тикает, щелкает, позвякивает и крутится, прямо как в фантастической обсерватории. Феникс качается на жердочке в клетке, прямо как в фильме. На портретах восседают ученые мужи и старцы. Один особенно пафосный при виде меня брезгливо поджимает губы и отворачивается. — А, мисс Диллинджер, — раздается голос Дамблдора. — Я вас ждал. Сам директор сидит за огромным столом, все такой же солидный и добрый, как Дед Мороз. Его слова немного сбивают меня с толку. В смысле “ждал”? У него что, в коридоре камеры скрытого наблюдения, или он видел будущее через хрустальный шар? Как бы то ни было, нужно помнить, что это Дамблдор. У него в рукаве всегда полно фокусов. — Извините, профессор, что так поздно, — для приличия шаркаю ногами о ковер у порога и прохожу к столу. — Но у меня есть к вам серьезный разговор. — Ничего-ничего, Гвиневра, ведь в прошлый раз я тоже явился к вам без предупреждения. Вот именно. Беру пример с лучших. — Хотите мармеладку? – Предлагает профессор, пока я собираюсь с мыслями и решаю, с чего бы лучше начать. — Спасибо, но у меня аллергия на мармелад, — быстро ретируюсь подальше. — И на чай, кстати, тоже. — Очень жаль! Так о чем же вы хотели поговорить? — разворачивает он мармеладку и превращает прозрачный фантик в стрекозу. — Смею предположить, что предметом нашего разговора станет сегодняшний КРИНЖ? Черт, а старик полон неожиданных сюрпризов. Какой еще кринж, точнее, который из? Прорицания что ли? Да кринж не покидает меня с тех самых пор, как я сюда попал! — Простите, профессор… — заикаюсь, — но я немного не понимаю о каком конкретно кринже речь. Дамблдор дожевывает мармеладку и берет следующую. — Я про Комитет Равенства и Независимости Жизни, конечно же, — невинно улыбается он. О, нет! Блядские занятия в кружке анонимных долбоящеров! Только не говорите мне, что сегодня уже среда! То-то мне весь день казалось, что я о чем-то забыл, но как тут за всем уследить, когда мое расписание плотнее, чем у премьер-министра! Что это вообще за комитет, что-то вроде групповой терапии для жертв, переживших магическое насилие или типа того? — А, так вы об этом, — делаю вид, что в комитет я хожу чаще, чем в туалет, поэтому, для меня это не то чтобы запоминающееся событие. — Да нормально посидели. Тесным кругом, так сказать. — Кто же там был? — Да все… Никитас, Стасис, Геннадиус, Турбосус, Дюшесус Метелкин… Какой нахрен Дюшесус?! Я че, больной?! А, точно, я же больной. — Что-то я не припомню таких учеников, — удивляется Дамблдор. — Должно быть кто-то из первогодок? — Простите профессор, я все еще слегка не в себе. — Гвиневра, вы разговариваете с клеткой феникса. Я здесь. Вот да. Убедись, что я полностью недееспособен и бесполезен. — Знаете, профессор, — говорю, скромно потупив взор, — для меня это, конечно, все еще новый экспириенс, поэтому, я не то чтобы успеваю все подмечать. К тому же, практически все время мы обсуждаем чувства друг друга, обмениваемся эмоциями, прорабатываем нашу общую проблему и пытаемся избавиться от деструктивных стереотипов методом когнитивно-поведенческой терапии… Хорошо, что Марк вечно зависал у психологов и в баре его было не заткнуть до тех пор, пока он восторженно не вытряхнет все ублюдочные извращенские подробности участников группы за шотом текилы. — В общем, у нас там царит атмосфера доверия и полной конфиденциальности, поэтому, профессор, вы должны понять, что я не могу рассказывать за пределами комитета о том что именно происходит на сеансах, ни-ни, — грожу пальчиком с самым умным видом. Вот так. Никаких проблем. Просто валяю спокойно и уверенно какую-то херню в директорские уши. — Что же, Гвиневра, я могу сказать, что вы без сомнения истинная ученица Пуффендуя. Умеете хранить секреты, — благосклонно и понимающе отзывается Дамблдор. — Рад слышать, что вы с таким энтузиазмом отзываетесь о нашем скромном комитете… Видите ли, сейчас сложные времена для всех нас. И меня беспокоит, что многие ученики все чаще замыкаются в себе или стараются в одиночку решить свои проблемы, зачастую прибегая к помощи магии. Как не прискорбно об этом говорить, иногда это оказывается темная магия, запрещенная. Вы меня понимаете, мисс Диллинджер? — Само собой, профессор, это возмущает меня до глубины души. Да как бы не так, мне вообще-то по барабану, ведь у меня магическая дисфункция на последней стадии. — Тем не менее, каждый год кто-то из студентов становится жертвой неумелого запретного колдовства, — продолжает вещать Дамблдор. — Темные искусства обещают быстрый эффект, но для того, чтобы применять такую магию без вреда для остальных, необходимы мастерство и опыт. Студенты не понимают этого и последствия таких экспериментов разрушительны… Я уже перенес половину книг из Запретной секции в свой кабинет, — сокрушается он, обводя рукой книжные шкафы. — Наверное, скоро на полках в библиотеке останутся только руководства по обращению с метлами и учебники магловедения… — Знаете, профессор, в умелых руках даже метла может стать оружием. — Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда смотрю игру Паддлмир Юнайтед, — смеется он. — Что же, Гвиневра, не смею вас больше задерживать. Спасибо, что поделились впечатлениями. И заглядывайте ко мне в следующую среду, вместо мармелада я угощу вас желейными змейками. Он было хочет вернуться к своим бумагам, но я все еще стою у стола с видом человека, который никуда уходить не собирается. — Что такое, мисс Диллинджер? Вы еще что-то хотели? Сейчас или никогда. Вот мой шанс узнать все наверняка из первых уст. В конце-концов, это будет равный обмен: я честно и без преувеличения рассказал ему про деятельность КРИНЖа, теперь не будет ничего зазорного в том, что я задам всего-лишь один волнующий меня вопрос. — Профессор, вы, случаем, не знаете какое-нибудь колдовство, которое могло бы переселять души? Ну, в смысле, из одного тела в другое? Вдруг становится так тихо, что я слышу, как у феникса срабатывает пищеварение. Часики, метрономы и маятники глохнут. Сферы зависают в воздухе. Фантиковая стрекоза влетает в камин и искрометно вспыхивает оранжевой искрой. — Знаете, мисс Диллинджер, — наконец-то произносит директор, — один ученик уже однажды задавал мне подобный вопрос… Тогда его звали Том Риддл. Том Риддл. Том Риддл. Черт, какая непримечательная фамилия! У меня итак проблемы с запоминанием этих волшебных оригинальных имен, а это вообще какое-то проходное, даже без латинской изюминки… — Я отвечу вам то же, что сказал ему, — поднимается Дамблдор из-за стола и загадочно смотрит на меня умными голубыми глазами. — Если честно, я вообще без понятия. Сам бы хотел знать!

***

— Сэм, у меня только что шоры спали с глаз. Произошло развенчание мифа. Крах легенды. — Что такое, Гвиневра, ты выглядишь такой расстроенной! Саманта встречает меня внизу у статуи горгульи. За спиной у нее повязан черно-желтый шарф в котором дремлет мандрагора в горшке. — Конечно, я выгляжу расстроенной! От гугла было бы больше толку, чем от вашего мудрейшего Дамблдора. Старик просто перекрыл мне кислород, задушил на корню все мои идеи, лишил меня последней надежды! Фак, фак, фак! — Пинаю чертову горгулью. — Мне что теперь тут до конца жизни торчать?! От моих воплей просыпается мандрагор и начинает надрывно орать на весь коридор. Только этого еще не хватало. — Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — начинает Саманта утешать то ли меня, то ли растение, — но, может быть, я могу тебе чем-то помочь? — Это вряд ли, — развожу руками. — Теперь мне может помочь только гильотина Мерлина, ну или какой-нибудь гений, у которого мозгов побольше, чем у Дамблдора. Высокая и нескладная с этим горшком на спине Саманта похожа на гигантскую бледную улитку. Пока мы идем по коридорам школы, она крепко о чем-то размышляет, а затем останавливается напротив стены в холле и, задрав голову, долго изучает нудный список фамилий учеников, вывешенный на доске. — Я, конечно, не умнее профессора Дамблдора, — скромно произносит она, — всего-лишь пятьдесят четвертая в общем рейтинге успеваемости… Но что насчет этих? Она тычет пальцем в самый вверх списка: — Первая тройка не менялась все шесть лет, — в ее голосе звучит искреннее уважение. — Говорят, такого сокрушительного разрыва в баллах не было со времен учебы… Сама-знаешь-кого. Задираю голову вверх, чтобы лучше рассмотреть список главных задротов Хогвартса. Кто там может быть? Мерлин? Чертов Поттер? Реально, чертов Поттер на третьем месте! На втором какая-то девчонка, имя которой мне ни о чем не говорит. — А на первом кто? — чуть ли не подпрыгиваю, потому что тупо не вижу самый верх с высоты своего лилипутского роста. — Блин, они что, не могли как-то нормально вывесить этот список, поставили бы тут табуретку в конце-концов… Саманта как-то натянуто и неловко улыбается, начиная оттаскивать меня от доски. — Послушай, Гвен, тот, кто на самом верху, вряд ли сможет чем-то помочь… — Знаешь, — замечаю, — так обычно говорят про тех, кто мертв. Она вдруг смотрит на меня с этой своей неизменной извиняющейся улыбкой, и я вдруг понимаю, что почти угадал.