Неизвестная история грязнокровки

Два года назад…

***

«Отпусти меня подонок, тварь, жлоб!» — орет хорек, перебирая лапками, пока Магнус сокрушительными ударами ломится в дверь соседней спальни. Когда из нее показывается Регулус Блэк и прикладывает палец к губам, Малфой демонстрирует свою добычу и требовательно молчит весь красный от раздражения. — Ты перебудишь половину факультета, — осторожно предупреждает Блэк. — Мы так не договаривались, — рубит Магнус. — Что-то не так? Прячут, как Святой Грааль? Хочешь скажу почему?! Он замахивается и в бешенстве швыряет зверька в зыбкую темноту коридора. «Ублюдок, ты мне за все ответишь!», — щерится хорек, шмыгнув за постамент с мраморным изваянием Годелота. — Значит, джарви, — не без замешательства констатирует Блэк, всматриваясь в мрачный силуэт статуи. — Это оригинально. — Спал на моей, сука, подушке, — сквозь зубы цедит Малфой. — Все настолько плохо? — Иди и убедись в этом сам! Магнус редко выходит из себя, но сейчас он готов к решительным действиям, ведь в эту самую минуту он должен был закончить отпаривать мантию, начищать ботинки и раскладывать носки по цветам. О, эти драгоценные мгновения, за которые он как следует взбил бы подушки, протер пыль под кроватью, нагрел простыни до комфортной температуры тела, расчесал бахрому на балдахине… Как-то Регулус сказал ему, что он параноидальный эпилептоид с обсессивно-компульсивным расстройством, на что Магнус поправил: “паранойяльный”, а еще добавил, чтобы тот катился в задницу кентавру. Какая разница, почему он так любит порядок. Какая разница, почему ему так важно это совершенство предсказуемой точности, эта гармония цифр, эта статичность… В чем вообще прикол, когда любой ебучий гребаный мать-его-Лестрейндж может вторгнуться в его палату мер и весов, в его королевство швейцарских часов, в его единственную упорядоченную вселенную и развести там свой проклятый бурлеск и вонючий декаданс?! Его вещи разбросаны, его кровать нагло выставлена на всеобщее обозрение в слизеринский коридор, как на проходной двор, а это значит, что все теперь знают, что у Малфоя какие-то проблемы. Само собой, это вызовет сплетни, это породит лишние взгляды, ненужные вопросы, мещанский интерес, а ведь он так тщательно выстраивал вокруг себя вакуум, полную социальную изоляцию, смертоносную ауру, все, чтобы стать невидимым, бесшумным, неприкасаемым… Чертов джарви изгваздал его мантию своей шерстью, наверняка еще нагадил куда-нибудь в бесценные пергаменты! — Магнус? Последний раз подобное бешенство он испытывал на третьем курсе, когда двойняшки Мóран решили, что будет поучительно, если ночью они запустят в комнату Магнусу полчище крыс. В то утро башни Когтеврана и Гриффиндора проснулись от визга — Малфой перевешал всех грызунов за хвосты прямо перед окнами студенческих спален. С тех пор он обзавелся презренной кличкой, вытравить которую из мозгов малолетних идиотов ему так и не удалось. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что он ненавидит всяких мелких вертлявых гадов, точно также, как и крыс. Другое дело кошки. — Эй, Магс? Малфой знает шестнадцать около-запрещенных заклинаний, граничащих с непростительными по своему разрушительному воздействию, и пять из них пока еще невозможно определить как магическое вмешательство: от первого начинаешь произносить слова в обратном порядке, второе лишает сна, третье заставляет слышать бесконечное эхо, четвертое создает иллюзию ползающих по телу докси, а пятое – малфоево любимое — навсегда прекращает весь внутренний монолог, погрузив несчастного в полное мысленное безмолвие, в натуральный чертов мать-его-дзен. Каждое из них способно свести человека с ума. Каждое из них он изобрел сам. И каждое из них он уже применил однажды, дабы убедиться, что они эффективны также, как и круциатус, правда с той разницей, что кроме него и Блэка о них никто не знает. Магнус Малфой не из тех психопатов, которые будут создавать себе проблемы на каждом шагу. Он всегда был олицетворением умеренности и аккуратности, но сейчас он, пожалуй, готов проверить, что произойдет, если все пять заклинаний сработают одновременно на одном любителе цветочков. — Магнус, очнись. Нет, здесь нечего обсуждать. Он его убьет. Он ни за что не будет жить в одной комнате с кем-то, кто завел себе сквернослова-джарви и предпочитает одеваться в духе ренессанс… Да у этого парня точно не все дементоры дома… Если это, конечно, вообще парень. От этих Лестрейнджей можно ожидать чего угодно. Говорят, миссис Лестрейндж принимает омолаживающие ванны из крови маглов, но ведь каждому истинному волшебнику известно, что маглова кровь… воняет дерьмом. Прямой и бесхитростный удар по лицу сбивает Магнуса с гладкой дорожки маниакальных помыслов. Он долго хмурится, глядя куда-то себе под ноги, и только потом трогает свою щеку. — Ты… — Регулус потирает свою кисть, недовольно морщась. — Бесишь. Полегчало? Руки у Блэка слабые, но бьет он от всей души. Однажды ему даже удалось сломать Малфою нос. — Определенно, — сплевывает Магнус сгусток крови на пол и проверяет зубы. — Я не позволю тебе просрать весь мой план, только потому что какой-то вшивый джарви полежал на твоей подушке, — голос Регулуса становится жестче. — Рано или поздно тебе придется свыкнуться с мыслью, что вокруг существуют люди, и они, блять, очень часто и очень сильно не оправдывают твоих ожиданий… Боже, Магс, какой это сосед по счету, которого ты порываешься прикончить в первый же день? Кажется, восьмой? Кто был первым? Бедняга Энди Булстроуд? Магнус не отвечает, потому что он прекрасно помнит Энди Булстроуда. Недоумок решил, что может устроить из комнаты собственную столовую и жрал в кровати без зазрения совести днями и ночами, пока Малфой не скормил ему под видом шоколадных печенек мадагаскарских тараканов. Чары трансфигурации рассеялись в тот самый момент, когда юный слизеринец смачно хрустнул хитиновым панцирем. С невозмутимым спокойствием Магнус наблюдал, как Булстроуд блюет в собственный котел, а потом катается по полу и визжит, как выдернутая из грядки мандрагора. Больше Энди к комнате Малфоя не приближался, зато сбросил за месяц почти сорок фунтов. — Твоя асоциальность никуда не годится, — недовольно говорит Блэк, глядя на то, как Малфой безропотно и сосредоточенно пытается оттереть кровь с рукава рубашки. — Это очень мешает… “Задача полководца — побеждать столько же умом, сколько мечом” – сказал Цезарь, но почему ты каждый раз упорно об этом забываешь?! Ты же перечитываешь эту гребаную книжку каждый день! “А НУ КА ТИХО РАЗОРАЛИСЬ ТУТ НА ВЕСЬ КОРИДОР АКРОМАНТУЛОВЫ ДЕТИ!” (Это гаркнул портрет Эмерика Отъявленного) Малфой делает вид, что сосредоточен на пятне крови, пока Регулус накладывает на них звукоизолирующие чары. На самом деле, он просто не смеет поднять глаз. — Гибкость и адаптивность, – вот, что отличает первоклассного волшебника, — продолжает отчитывать Регулус уже шепотом, больно ударив Магнуса по голове палочкой, чтобы наложить на того дезиллюминационные чары. — Послушай, у тебя есть с этим некоторые проблемы. Я бы даже сказал – охрененно большие проблемы. Ты совершенно никого к себе не подпускаешь! — Вообще-то подпускаю, — вставляет Магнус резко. — Тебя, например. Ничего, кроме тяжелого вздоха, это заявление у Блэка не вызывает. — Очень мило, — говорит он, убирая палочку. — Если ты не помнишь, то мне буквально пришлось брать тебя штурмом. Магнус молчит. — Первые полгода ты со мной даже не здоровался. Магнус молчит. Затем, все-таки поправляет: — Пять месяцев. — А дни ты не посчитал, умник? — Пять месяцев и три дня. — Вот об этом я и говорю, — восклицает Блэк. — Ты пиздец какой злопамятный, Малфой, то, что ты никогда ничего не забываешь, это твое неоспоримое преимущество, но иногда… ты слишком зацикливаешься. Это мешает широко мыслить, в твоей голове просто не остается простора для воображения. Только посмотри на себя: ничего не забываешь, не умеешь приспосабливаться, болезненно переживаешь изменения. Социопат. Люди от тебя просто шарахаются! Вспомни, каким был он во времена учебы. Нюхлер клюва не подточит. Идеальный студент, прилежный староста, внимательный, деликатный, обходительный и воспитанный, Дамблдор в нем души не чаял, а ученики на него молились, и знаешь почему? Магнус молчит. — Образ мысли, — ёмко и доходчиво объясняет Регулус, приложив палец ко лбу, явно намекая на свое интеллектуальное родство с Темным Лордом. — Здесь, конечно, еще имеет место врожденное обаяние и харизматичность, свойственная психопатам, а также актерское мастерство, совмещенное с типичной хитрожопостью пра-пра-прадеда Слизерина. Но в основе – стратегическое мышление при полной аморальности. Такому человеку все нипочем, для него общество не более чем кукольный театр, никаких угрызений совести, никаких сложных моральных выборов… Но, впрочем, я тебя слишком гружу. В твоем случае просто достаточно научиться адекватному социальному взаимодействию с другими людьми. Возьми Пожирателей Смерти, они ведь исключительно стадные животные. Нам нужно налаживать контакты. Ты ничего не добьешься, если продолжишь в том же духе портить отношения с остальными учениками. — Налаживать контакты? С этим бесполезным мудачьем? — Лестрейндж далеко не бесполезен. — Вот и забирай его к себе! — Я не могу, у меня Снейп, — тут же открещивается Регулус. — Вся одежда белладонной провоняла. Магнус не понимает почему нельзя оставить все как есть. Три года вплоть до четвертого курса были только Малфой и Блэк и в этом наблюдалась безупречная согласованность. Двое — это естественная гармония, черное и белое, инь и ян, Хугин и Мунин. У древнейшего символа могущества – орла – две головы, две змеи обвивают кадуцей, в знак уравновешенности. Двое – это порядок. Там, где появляется третий, начинается хаос. Три головы цербера вечно разобщены, три пасти рунеспура по жизни грызутся, пока не пооткусывают друг другу бошки… — Люди странные, — говорит Магнус, растерянно глядя на Блэка. — Почему они просто не могут всё делать нормально? Это что, так сложно, просто не трогать ничего чужого? Не пытаться везде насрать своей оригинальностью? Не устанавливать свои порядки? Не навязывать свои вкусы, не высказывать свои мысли, не воплощать свои идеи, не спать, не жрать и не дышать в моей, сука, комнате?! — Да-да-да… Ты в бешенстве, потому что твои личные границы нарушены, я могу тебя понять. Конечно, было крайне неосмотрительно выбрасывать твои вещи в коридор. Видимо, этому парню просто никто не объяснил правил. Голос Регулуса выражает крайнюю степень эмоционального участия и сочувствия, но следующие слова он произносит уже совершенно другим тоном: — А теперь ты засунешь свое обиженное эго поглубже в задницу, подберешь свои сопли, пойдешь в свою гребаную комнату и будешь сидеть там как послушная шишуга, наслаждаясь ароматами пачули и расточая свое фирменное малфоевское очарование! И только попробуй что-нибудь сделать с Лестрейнджем. Черт, да ты хоть представляешь, как нам вообще повезло? Магнус так и не привык к этой молниеносной смене настроений, пожалуй, это была одна из тех вещей, которые он так и не научился предсказывать: момент, когда Блэк, подобно вейле, превращается из любезного потомка аристократического семейства в яростную фурию. Пожалуй, он на полном серьезе этим восхищался, ведь эмоциональный диапазон самого Малфоя можно было бы сравнить разве что с квоффлом. Эмоции обезоруживают, однако в этот раз он готов стоять насмерть. И дело даже не в пачули и чертовом джарви. — Он нам не подходит, — говорит Магнус, полностью собравшись и вернув себе хладнокровный вид. — Только не говори, что ты этого не заметил. — И что же ты имеешь ввиду? — Выражает Регулус притворное удивление взмахом бровей. — Ах, да. Наверняка ты о том случае с шляпой? — Четыре с половиной минуты, — резюмирует Малфой. — Рекорд за последние семь лет… Дольше она просидела только на голове твоего братца. Кривая улыбка застывает на лице Блэка. — Пытаешься меня спровоцировать, Магс, очень в твоем духе. Только мне уже давно на это насрать. А вот и нет. Малфой знает, что не насрать. Однако ни один мускул на его лице не выдаст этого чувства мимолетного превосходства. Поэтому он бесстрастно добавляет: — Уверен, что в случае с Лестрейнджем шляпа ошиблась. В отличие от прошлого раза. — Какая же ты сволочь… — утомленно вздыхает Блэк. — Шляпа не ошиблась. Она приняла стратегически верное решение. В отличие от прошлого раза. Венценосное семейство Блэков могло сколько угодно выжигать своих неугодных потомков с гобеленов, однако несводимое пятно на репутации было уже не отмыть. Об этом писали даже в “Пророке”, Магнус помнил заголовок дословно: “Волшебники новой волны: любимый сын древнейшего рода предпочел вековым традициям прогрессивность демократии”. Эта новость навела шума в школе не меньше, чем таинственное убийство грязнокровки Уоррен в свое время. Не было ничего удивительного в том, что стоило через год надеть распределяющую шляпу на голову Регулуса Блэка, как со всех сторон из-за столов послышалось насмешливое: “Гриффиндор!”. Маленький Малфой, уже тогда невозможно серьезный и сердитый на повсеместный идиотизм, внимательно следил за происходящим. Пристально изучив полдюжины детей на церемонии, Магнус и сам неплохо справлялся с распределением: он безошибочно определял вперед шляпы когтевранцев, гриффиндорцев и слизеринцев. С пуффендуйцами было совсем просто, Малфой мгновенно распознавал их по характерному для всех огородников оттенку долбоебизма на лице. Однако, с Регулусом Блэком было что-то не так. Когда профессор Макгонагалл под всеобщее шушуканье возложила на голову Блэка шляпу, Магнус напрягся. Он никак не мог определить в нем ни слизеринца, ни когтевранца, ни гриффиндорца, ни, уж тем более, пуффендуйца. Безразлично пустым взглядом Блэк смотрел поверх гогочущей толпы. Прочитать его было невозможно. На мгновение их взгляды пересеклись, и Малфой мог бы поклясться, что на одну долю секунды Блэк улыбнулся. Одними глазами. “Слизерин!” Это был единичный случай, когда Магнус Малфой поддался сомнениям, но в этот раз он не колеблется ни минуты: — Мы не можем доверять тому, кто тащит в свое жилище всякий хлам, наводит уют и любит необычных зверушек. Знаешь, кому еще это свойственно? Вот увидишь, недели не пройдет, а он разобьет огородик у тебя под носом! — Я тоже люблю необычных зверушек, но это еще не делает меня пуффендуйцем! — не выдерживает Блэк. — Это же Лестрейнджи! Легче научить тролля балету, чем вытравить из них чувство собственной важности. Этому парню удалось приручить джарви и протащить его в Хогвартс, ты знаешь кого-нибудь, кто еще справился с этой задачей? Да он наверняка натуральный монстр. В конце-концов, если шляпа действительно отправила его на Слизерин из жалости, чего я не допускаю ввиду категоричной упертости этой плешивой ветоши, то нам это только на руку. Двое чистокровных потомственных слизеринцев на факультете огородников, это, знаешь ли, статистика, и она нихрена не в нашу пользу. И если уж тебя настолько беспокоит решение шляпы, то позволь напомнить, что во всей этой примитивной распределительной системе есть погрешность: нельзя просто так взять и разделить на четыре… Он прерывает свою поучительную речь, потому что соседняя дверь резко открывается, и из спальни Малфоя, в облаке кружевной сорочки и с маской для сна набекрень, неторопливо выплывает бледный призрак златокудрого Лестрейнджа. Невозмутимо споткнувшись о порог, он, пошатываясь, фланирует мимо, грациозный и подозрительно безмятежный, сопровождаемый убийственным шлейфом пачули и иланг-иланг. Магнус следит за этим недоразумением затаив дыхание и почти не моргая, как удав за кроликом. Блэк тоже застыл неподвижно. Из своего камуфляжа дезиллюминионных чар они провожают Лестрейнджа мучительно долгим взглядом. Регулус нарушает тишину первым: — Это что, черт возьми, сейчас было? Куда он поперся в таком виде? — Надеюсь, топиться, — мрачно отзывается Магнус. Они вздрагивают, когда Лестрейндж смачно врезается в статую Годелота (лепеча при этом извинения по французски), и синхронно отмирают, когда кружевное привидение уплывает в сторону гостиной. — Он что, пьян? — хмурится Регулус, все еще всматриваясь в темную даль коридора. — Ты что-то с ним сделал? — Нет, к сожалению, — ледяным тоном отвечает Магнус. — За меня все сделала природа. — Должно быть, он отправился искать своего джарви. — Надеюсь, он найдет его в объятиях Филча. — Магс, не будь таким твердолобым, — снова выходит из себя Блэк. — Твоя упертость хороша на поле для квиддича, но сейчас речь о нашем общем деле. Блять, я не собираюсь тебя уламывать как маленькую когтевранскую девственницу, иди и приведи его обратно сейчас же, пока он не наткнулся на какого-нибудь Пивза, иначе завтра вся школа будет трепаться о том, что пьяные студенты великого и ужасного Слизерина по ночам разгуливают по школе в нижнем белье… Мы же не гриффиндорцы в конце-концов! Он протискивается обратно в собственную спальню, но не может закрыть дверь, потому что Малфой успевает просунуть ногу в дверной проем. — Он нам нужен, Магс, — уже спокойнее объясняет Регулус. — Живым. Восстановить справедливость. Помнишь? Во имя чистой крови. К тому же, я уверен, он тебе понравится. Магнус вкладывает в вопросительный взгляд все свое накопившееся негодование, но ногу все-таки убирает. Из глубины комнаты до него доносится узнаваемый приторный аромат белладонны. В конце-концов, им обоим не сказать, что повезло.

***

«Во имя чистой крови». Когда дверь закрывается, Магнус остается в гнетущем полуночном одиночестве. Посвистывают сквозняки. Тоскливая капель раздается где-то под сводами влажных потолков. Это зловещее одинокое безмолвие идеально для того, чтобы размышлять, замышлять и впадать в депрессию, поэтому из учеников Слизерина выходят блестящие интриганы, политики и убийцы. Все потому что все это время они учатся выживать, как растения без света, делая тьму своей естественной средой обитания. Малфой не относится ни к тем, кто замышляет, ни к тем, кто размышляет. Поэтому он ненавидит подземелья. Кто вообще решил, что будет хорошей идеей отправить студентов из самых благополучных и именитых семей чахнуть в стылых, промозглых, холодных помещениях, где всегда пахнет подвальной плесенью, а влажность такая, что в комнатах то и дело прорастают мурлокомли и заводятся глизни? Почему гриффиндорцы и когтевранцы живут в своих светлых, хорошо проветриваемых башнях с панорамным видом на долины и озера, почему пуффендуйцы комфортно устроились в своей теплой и солнечной норе? Во всем этом Магнус видел какую-то нелогичность, несостыковку, почти что дискриминацию. Может быть, руководство школы на полном серьезе думает, что чистокровные волшебники предпочитают жить в сырых серпентариях и террариумах, или, кто знает, все это какой-то загадочный предрассудок "все слизеринцы – темные маги, а темным магам по душе мрак, мох и сырость, поэтому они, как грибы, должны расти под землей”. По мнению Регулуса Блэка не было никакого предрассудка: просто в какой-то момент чистокровную элиту наебали, сослав в подземные казематы, как бы намекнув, что амбициозным там самое место, и он не находил более подходящего слова для всей этой несправедливости. «Нам внушили, что Салазар Слизерин построил для своих учеников подземелья, но кто теперь скажет наверняка, историю постоянно переписывают». «Во имя чистой крови». Челюсть саднит, но Малфой не собирается себя исцелять, как какая-то бесхребетная неженка, поддавшись сиюминутной слабости. Пусть боль служит ему в назидание, как напоминание о том, что где-то Магнус дал промаха. Может быть, накормить Энди Булстроуда тараканами было плохой идеей. Вполне возможно, что предусмотрительнее было бы стерпеть жизнь с неряшливым обжорой, нежели нянчиться теперь с неадекватным латентным пуффендуйцем, возможно, страдающим алкоголизмом. Или, быть может, связаться с Блэком – было ошибкой. Но Блэк не допускает промахов даже там, где они кажутся очевидными. Все, что он делает – он делает в перспективе. Поэтому Малфой досадливо цыкает, но все-таки отправляется в сторону гостиной, все еще скрываясь под покровом дезиллюминационных чар. Двадцать минуть первого. Он отмечает, что должен был уже как полчаса продуктивно спать без сновидений, ведь когда Магнус Малфой спит — он спит. Закрывает глаза, вытягивается по струнке, как мертвец, уложенный в гроб, и по моментальному сопению сразу становится ясно, что человек настоящий профи по вырубанию самого себя. Безупречно спать – это тоже искусство. Это всем остальным для того, чтобы заснуть, нужно сначала полчаса ворочаться, пытаясь принять удобное положение, потому что нога вечно путается в пододеяльнике, или крошки от печенья задницу щекочут, или простынь скомкается, подушка мозги ебет (Магнус презрительно хмыкает), потом, конечно же, наступает время для идиотского самоанализа. Затем просто жизненно необходимо пойти попить водички. Сбегать отлить. Потом эти неудачники вдруг вспоминают, что забыли как правильно произносить какое-нибудь дебильное заклинание завязывания шнурков. Только ради этого они готовы встать, найти учебник за первый курс, и просидеть еще час, пытаясь его отыскать, но в итоге обнаруживают заклинание подпиливания ногтей и ведь на полном серьезе сидят пилят ногти. Чертовы ебланы. Прямо как Лестрейндж. Ему тоже неймется посреди ночи. Магнус даже не хочет думать, куда он решил прогуляться в эдаком бесстыжем неглиже. Не к Дамблдору же. В гостиной Слизерина его нет, хотя по некоторым признакам Малфой хмуро отмечает следы недавнего буйства: сдвинутые кушетки, упавшие стулья, раскуроченная каминная полка, съежившийся ковер, который так и намекает, что об него кто-то пару раз смачно споткнулся. В ванной комнате его нет. В тупиковом коридоре тупого Лестрейнджа тоже не наблюдается. Тихо поднявшись по лестнице из подземелий в общий холл, Магнус зажигает тусклый люмос и застывает на месте, потому что на одной из парящих лестниц во всей своей ослепляющей мудацкой красоте вырисовывается фигура кентервильского привидения в сорочке. Раскинув руки в стороны, с изяществом пьяного канатоходца, Лестрейндж бесстрашно ковыляет куда-то вверх, пока лестница медленно меняет свое направление. Если ему и приспичило сбегать отлить, то разве что с вершины башни Астрономии. И, судя по придурковатому блаженному выражению лица, Лестрейндж будет делать это с открытым ртом. Против ветра. Нет, Магнус не намерен с этим мириться. Он не для того все это время упорно и старательно оттачивал свои навыки бесшумных шагов, чтобы украдкой преследовать неадекватных студентов, а потом загонять их по спальням. В конце-концов он даже не староста (в душе он надеялся избежать этой участи). Поэтому, план Малфоя предельно прост: 1. Обездвижить с помощью Локомотор Мортис. 2. Спустить с лестницы с помощью поучительных пинков. Притаившись в тени, он спокойно выжидает, когда лестница закончит свой маневр и состыкуется с ближайшей площадкой, но Лестрейндж, кажется, не собирается останавливаться, и это порождает в Магнусе некоторые смутные сомнения. Лестница движется. Лестрейндж продолжает взбираться выше. Лестница все еще движется. Почему этот идиот не останавливается?! Природа сомнительных ночных брожений доходит до Малфоя ровно в тот момент, когда его злополучный сосед заносит ногу над последней ступенькой. Он вовсе не пьян. И направляется он вовсе не в башню Астрономии… Этот придурок просто ходит во сне. Как lunaticus vulgaris. Долбаная сомнамбула. Красноречиво проматерившись, Магнус успевает прошептать Арресто моментум в тот самый момент, когда Лестрейндж без лишних раздумий шагает в пустоту и летит в колодец лестничных пролетов. Только везение, сравнимое с Феликс Фелицис, позволяет ему ни во что не врезаться по пути и мягко шлепнуться на холодный каменный пол. — Excusez-moi... — лепечет он сонно. — Oncle Tom, почему этот гроб так похож на кровать? Oui? Это и есть кровать? Когда, сладко почмокав, Лестрейндж сворачивается калачиком, подложив кулачок под щеку, и умиротворенно засыпает прямо посреди холла, Малфой разве что не сползает по стене, выдохнув то ли от облегчения, то ли от безысходности. Ему не нужно знать сколько времени, чтобы сказать наверняка: эта ночь действительно будет долгой.