Неизвестная история грязнокровки

Два года назад…

***

На все последующие дни комната Малфоя превращается в зону боевых действий. Он, так и быть, не трогает Лестрейнджа, причем, делает это в привычной для себя манере: буквально. Однако, Блэк ничего не говорил обо всём остальном. Под “всем остальным” Магнус подразумевает весь тот хлам, который заполонил его комнату. В школьных правилах Хогвартса черным по белому написано: “Ученики должны привозить с собой минимум личных вещей, дабы не нарушать покой других студентов”. Магнус соблюдает правила, поэтому, он привез с собой стопку трусов, стопку носков, зубную щетку и книгу. Все эти годы он как-то ухитрялся выживать с этим незамысловатым набором, причем делал это максимально эффективно. Минимум вещей – минимум забот. Ничего лишнего. Никаких отвлекающих факторов. Никакого визуального шума. Будучи настоящим легионером он привык обходиться самым малым. Поэтому, Малфой искренне не понимает, как вообще кому-то на полном серьезе пришло в голову притащить с собой в Хогвартс блядский ковер. Кушетку для ног. Чайный сервиз. Канделябры. Кофейный столик. Журнальный столик. Туалетный столик. Гипсовые бюсты. Позолоченные часы. Клетку для птиц. Арфу. Медвежьи шкуры. Бархатные шторы. Китайскую ширму и маленькую подзорную трубу. Что вообще может быть в голове у человека, которому зачем-то понадобился набор драгоценных подставок для пасхальных яиц? А подзорная труба зачем? Рассматривать свой собственный идиотизм? И это не говоря о том, что все шкафы забиты каким-то жутким тряпьем, просто какая-то театральная костюмерная Людовика XIV, и это при том, что в Хогвартсе единственная одежда, в которой ты можешь ходить круглый год, – это долбаная мантия. В первую же ночь Малфой решает обозначить Рубикон. Цезарь безжалостно выжигал племена диких варваров, посягающих на его земли, так и Магнус не собирается сдавать ни дюйма своей территории. Стоит заметить, что это дается ему не просто. Всю ночь, пока Лестрейндж беспробудно дремал на полу в уголке слизеринской гостиной, Магнус терпеливо возвращал своей спальне былой порядок. Он вынес и сложил аккуратными стопочками перед дверью чужую одежду. Немного подумал, и все-таки разложил ее по цветам. Свернул ковры. Добросовестно разобрал по отдельным коробкам картины и колдографии, а затем подписал их разборчивым почерком. Сгреб занавески. Не выдержал и прошелся по ним отглаживающими чарами. Надежно связал стопочки книг и журналов, разложив их в алфавитном порядке. Тщательно обернул газетой висюльки на хрустальной бра. Убрал в корзинку кружевные салфетки, сложив из них лебедей. Разобрал конструкцию столиков, на всякий случай отсортировав шурупы от болтов. Очнулся, когда обкладывал пузырчатой пленкой чайный сервиз. В какой-то момент Малфой понял, что его действиям не хватает какой-то особой жестокости. Жестокости, которая действовала бы как предупреждение. Которая бы дала понять любому, что он за человек. Поэтому, сжав зубы, он вышел и беспорядочно расшвырял одежду за дверью. Ему было практически больно это делать, но урок есть урок. Он вернулся в комнату в расстроенных чувствах, как человек, предавший собственные принципы. Последним в списке мести Магнуса значилась кровать. Её он выставил прочь без особых сожалений. Вот так. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Кровать за кровать. Он думал, что этот акт демонстративной экзекуции бесполезного барахла будет выглядеть вполне доходчиво и красноречиво. Даже самый беспечный недоумок должен был бы понять намек – не стоит идти наперекор правилам. Но на следующий день, пока Малфой прилежно сидел на уроках, следуя своему неизменному расписанию, все повторилось вновь. Лестрейндж оказался не на шутку упертым противником. “Ошибаются те, кто ожидают от битвы одних лишь успехов”, — сказал Цезарь. И после того, как Магнус обнаружил свою кровать посреди школьного туалета, он понял, что войны не избежать. — Что у вас там происходит? — поинтересовался Блэк спустя неделю. — Что за обмен любезностями? Я видел сегодня с утра, как Лестрейндж слезал с крыши хижины Хагрида. — Дело принципа, — холодно ответил Малфой. — Ты решил проучить беднягу только за то, что он ходит во сне и питает нежную страсть к безделушкам? Я просил тебя наладить контакт, а не устраивать ему травлю. Дьявол, Магс, неужели нельзя было обойтись без вот этого вот всего? Просто банальная вежливость: small talk о погоде, о метлах, о… любимых джарви… Люди примерно так и начинают общаться, с ничего не значащих пустяков. Хотя, кому я это объясняю… В первый раз я услышал от тебя больше пяти слов в начале второго курса. Да, Магнус и это помнит. На втором курсе свой третий день после прибытия в школу он провел в госпитале, но не потому, что болел. Магнус прятался. Это было постыдно. Это было непродуктивно. Но даже Цезарь отметил: “никто не отважен настолько, чтобы не испугаться неожиданного”. Он лежал на больничной койке с закрытыми глазами и весь день слушал собственные воспоминания. “Убийца!” “Проклятый убийца, чтоб ты сдох в адском пламени!” Он отчетливо видел палец, направленный в его сторону, а дальше обличающий крик: “Малфой – убийца!” Он будет помнить это всегда, потому что Магнус ничего, блять, не забывает, возможно, в этом его проблема. — Жаль, что это был только один магл, – раздался над его головой задумчивый голос. Он открыл глаза и взглянул в сторону окна. На подоконнике у его кровати сидел Регулус Блэк и внимательно изучал на просвет пузырек “Сна без снов”. — На твоем месте, — произнес он мечтательно, — я бы прикончил там всех. Малфой не распространяется о том, что все это время он, вопреки неприязни, прилежно наблюдает за Лестрейнджем. По большей части Магнус убеждает себя в том, что делает это для себя. Просто потому что ему необходимо убедиться в абсолютной и беспросветной непригодности своего соседа. Он составляет подробный доклад для Блэка, скрупулезно фиксируя в нем все пороки: безответственность, расточительство, недалекость, мстительность, упрямство и, конечно же, тупость. Лестрейндж ненадежен. И что еще хуже, он, кажется, совершенно не осознает, что творит. — “Каждому волшебнику по новой спальне”, — развернул Блэк письмо и зачитал вслух. — Что же. Неплохо начал... Но вот со скатертями уже перебор. — Ты шутишь? — уставился на него Малфой. — Это же просто безумие. — Зато мы убедились, что у него на уме только самые благие намерения. Часть про свержение и казнь Дамблдора мне особенно понравилась. Магнус промолчал. — Да, это немного топорно, экзальтированно, необдуманно и инфантильно, но парень не боится рисковать, — продолжил как ни в чем ни бывало Блэк. — И, кстати, отличный бельгийский шоколад в дополнение. Ты пробовал? Ах да. Я забыл, что у тебя там “дело принципа”. Кстати, что-то давно не натыкался на твою кровать в школьном туалете, ты теперь спишь на полу, как настоящий спартанец? — Нет. До этого не дошло. С этими словами Малфой достал из кармана мантии маленькую кровать, размером с коробок спичек, и продемонстрировал ее на ладони. — Заклинание уменьшения. — Понимающе закивал Блэк, отламывая дольку шоколадки. — Изящное решение. — Послушай, я не знаю, зачем он тебе сдался, но могу сказать, что это самый бесполезный тип во всей школе. Ты знаешь, что он просидел целый день в комнате, наложив на себя заклинание неморгания, чтобы меня выследить? — Я бы до этого не додумался. Как же ты об этом узнал? — Дезиллюминационные чары. — То есть, вечно занятой Магнус Малфой целый день просидел в комнате под покровом дизиллюминационных чар, глядя на своего неморгающего соседа? — едва сдерживался Блэк, чтобы не рассмеяться. — Что же. Я ведь говорил, что вы сумеете поладить.

***

Магнус думает: “Как же до этого дошло?” Неужели он опять так глупо облажался? Ночью в Оружейной галерее он стал свидетелем сцены между Лестрейнджем и Сириусом Блэком. Две ходячие катастрофы, рано или поздно, они должны были столкнуться, и Магнус с некоторым садистским удовольствием предвкушал эту встречу. Судя по воинственным настроениям Блэка, он мог бы расчитывать узреть как минимум публичную порку, к тому же, поблизости крутился прихвостень Петтигрю, который славился особым талантом подбрасывать саламандр в огонь. Магнус мог бы ничего не предпринимать. Он мог бы оставить все как есть и с удовольствием наслаждаться зрелищем расправы из своего укромного угла. Но Сириус Блэк… Сириуса Блэка он презирал еще больше, чем Лестрейнджа. Наверное поэтому, он зачем-то вышел из своего укрытия. Зачем-то вступил с проклятым Блэком в диалог. Зачем-то так бездумно использовал невербальные чары, чтобы придушить бесячего Петтигрю. Зачем-то вступился за Лестрейнджа, поддавшись какому-то бессознательному порыву всех слизеринцев: не уступать Гриффиндору ни на йоту. И к чему привела вся эта спонтанная благородная деятельность? Его ударили в спину. Его прокляли. Прокляли каким-то изощренным отвратительным способом. Какой-то незнакомой дикой племенной магией, о которой Магнус совершенно ничего не знает. Он чувствует себя переигранным. Чувствует себя полным идиотом, пока его, словно неподвижный грязный труп, волокут с помощью паршиво выполненного левикорпуса куда-то во тьму школьных коридоров. Унизительное положение. Он не чувствует собственных конечностей. Вполне возможно, он умирает. Только наработанная годами тренировок выносливость и крепкий организм помогают Малфою справиться с этим проклятьем. Он должен выжить. Должен предупредить Регулуса Блэка, что Лестрейндж долбаный псих. Он пытался его убить, а его драгоценный братец планировал закопать его хладный труп в Запретном лесу. Малфой чувствует, как потихоньку начинают слипаться внутренние органы. Между двух горгулий на первом этаже разразился целый скандал: его парящее тело никак не вписывалось в узкий дверной проем. Блэк рычал от раздражения, пиная статуи, и раз за разом методично пробивал магнусовым лбом дверной косяк. — Ты же его так окончательно добьешь… — пораженно шептал Лестрейндж, проверяя, есть ли у пострадавшего пульс. Блэк следил за его действиями, как за какой-то ерундой, и преувеличенно громко сокрушался каждый раз, когда убеждался, что слизеринец все еще дышит. Магнус недоумевает. Как до этого дошло? Он обездвижен. Он слаб. Он наблюдает мир как сквозь круговерть сероватой бессвязной мглы, той мглы, что окутывает тебя, стоит только шагнуть в портал, или той, что клубится вокруг, когда тебя увлекает на дно Черного озера... Он не чувствует собственных ног, собственное тело для него теперь не больше чем обременительный неприподъемный саркофаг от которого нет никакого толка. Но он явственно ощущает, что у Лестрейнджа очень холодные руки. Очень холодные и какие-то невесомые пальцы, которые безудержно дрожат. Малфой хочет сказать, что он проверяет пульс не в том месте, но не может заставить язык шевелиться. Бестолочь. Наверняка, если бы ему в руки попало зеркальце, то он бы определял наличие дыхания, разглядывая в нем собственное отражение. Как непредусмотрительно, — думает Магнус. Оказаться в таком позорном беззащитном положении, пострадать от рук безалаберного недоумка и терпеть помощь от презираемого свистопляса Сириуса Блэка… Если планом Рега было его унизить и прикончить, то, кажется, ему это как всегда блестяще удалось. Где-то в глубине кармана его мантии все еще лежит маленький кубик кровати. Сквозь тьму, из которой проступают ручьи чего-то красного, он замечает, как за ними по пятам следуют маленькие чары-уборщики – чистильщики, заметающие следы. Они слизывают своими длинными махровыми языками алые капли с пола, бесшумно и тщательно. Хоть до этого догадались, — равнодушно отмечает Малфой. Один из чистильщиков поскальзывается в лужице и летит прямо под ноги Лестрейнджу. Тот подпрыгивает с таким неврастеническим восклицанием, как будто его укусил за задницу кельпи. Тут же вытащив свою палочку он начинает беспорядочно метаться, целясь по сторонам, и получает подзатыльник от Блэка, который орет, чтобы тот прекращал орать. Чары левитации резко рассеиваются, и Магнус рушится на пол, как тяжелый мешок с дерьмом. Безуспешно он пытается сфокусировать взгляд на палочке Лестрейнджа, но видит только чистильщика, который с любопытством заглядывает ему в глаза и облизывается. Малфой устало прикрывает веки. Все остальное время он думает о кельпи. Грива как длинные скользкие листья ламинарии. Мощная шея в клочковатой пенной вате спирогиры. Огромные недобрые глаза…

***

Магнус стоял на берегу и смотрел на невозмутимо гладкую поверхность Черного озера. — Кельпи крайне разумные и хитрые существа, — объяснял профессор Кеттлберн, хромая возле самой кромки воды. — По природе своей они хищники, хоть внешним видом и напоминают лошадь. В воздухе пахло жабами, тиной и приближающейся зимой. Слизеринцы зябко ежились от холода и держались подальше от стылой воды. Когтевранцы с умным видом слушали профессора, записывая в блокнотики. — Основной их рацион составляют гриндилоу и водный народ, однако, особым деликатесом для кельпи является человечинка. Вы чувствуете запах? Слизеринцы брезгливо поморщились. Когтевранцы принялись шумно принюхиваться. Малфой довольно точно отметил про себя, что воняет смрадом. Сладковатая гнилостная вонь разложившейся плоти. Почти также пахло рядом с фестралами. — В этой части озера запрещено подходить близко к береговой линии, — улыбаясь пояснил Кеттлберн, тут же побултыхав своим протезом в воде. — Эта зона отделена защитным барьером. В местах обитания кельпи сохраняется специфический отталкивающий запах от продуктов их жизнедеятельности. “Сейчас сблюю от таких подробностей”, — издал звук рвотного позыва кто-то из слизеринцев. “Должно быть, это обусловлено сложной системой пищеварения. Необычные бактерии. У разных видов капусты такое проявляется в процессе ферментирования…”, — со знанием дела зашептались когтевранцы. Кеттлберн жестом отогнал всех назад, подальше от берега. След от его протеза оставлял ровные выбоины в сером песке, которые тут же заполнялись мутной водой. — Не так много желающих залезать в воду, если от нее пахнет мертвечиной, — продолжал профессор. — Поэтому, кельпи можно встретить там, где вокруг на многие мили нет никаких водоемов. У людей просто не остается выбора. Он взмахнул палочкой, и от нее начал отделяться воздушный шар. Шар стремительно увеличивался, принимая человеческие очертания, словно ростовая кукла. Распрямившись на мятых ногах, разогнув спину и выдув, словно перчатку, пальцы рук, кукла превратилась в самого Кеттлберна. Отлепив мизинчик от кончика палочки, фигура рассеянно почесала затылок. — Это фантом, — пояснил профессор, подгоняя палочкой своего двойника поближе к воде. — Точная, но слабо соображающая копия человека. А сейчас у вас будет уникальная возможность понаблюдать за процессом охоты кельпи. Итак! Смотрите внимательно, чтобы ничего не упустить! Происходящее заинтриговало даже брезгливых слизеринцев, которые жаждали хлеба и зрелищ. Фантом послушно дошел до воды и неуверенно оглянулся. Кеттлберн улыбнулся и помахал рукой. — Сегодня очень жарко! — крикнул он, театрально растерев плечи. — Самое время освежиться! Надувной профессор продублировал туповатую улыбку и понимающе закивал. Они обменялись жестами, как бы давая понять, что отлично друг друга понимают. Магнус следил за происходящим с неодобрением. Он не понимал всего этого представления. Кеттлберна он считал идиотом, но гораздо больше его беспокоила неподвижная вода. Он хорошо знал, что в застывших вещах всегда что-то таится, что-то выжидает. Хищник замирает перед прыжком. Ветер прекращается перед штормом. С некоторым нехорошим предвкушением он смотрел на то, как фантом неуклюже заходит в воду и радостно машет, демонстрируя, что водичка “что надо”. Когда фигура скрылась по пояс, зеркальная гладь вдалеке подернулась. Этого не заметил никто. Никто, кроме Малфоя. Все были слишком увлечены доппельгангером Кеттлберна. Кто-то из когтевранцев выражал мнение, что если связать несколько фантомов, то их можно будет использовать как плот для переправы. — Эй, — позвал его голос над самым ухом. — Кажется, двойник профессора не сильно отличается от оригинала по части сообразительности. Кельпи на третьем курсе… Не слишком ли кровожадно? Регулус Блэк улыбнулся, поглубже закутавшись в свою мантию, однако это не скрыло того факта, что он додумался надеть летнюю форму. От его дыхания отделилось и рассеялось в воздухе прозрачное облачко пара. Магнус сердито нахмурился. — Всё-всё, — отступил Блэк. — Не бесись, я уже ухожу. Не буду отвлекать тебя от усвоения столь бесценных знаний. — Ты замерз. — Только и сказал Малфой. — Правда? — Правда. Эти мантии нихрена не греют. — Я думал, что будет тепло, — погрустнел Блэк, виновато опустив глаза. — Середина ноября. — Это все потому что в подземельях нет окон! Откуда мне знать, какая погода, когда живешь в чертовом аквариуме? Нет. Магнус мог бы сказать: “Это потому что ты никогда не задумываешься о таких пустяках, как собственная жизнь”, но, промолчав, отвернулся с самым пасмурным видом. — Мог бы наколдовать мне шерстяной пледик, — с упреком заметил из-за плеча Регулус. — Сам себе наколдуй. Тем временем профессор Кеттлберн, запыхавшись, обрисовывал все прелести охоты кельпи: — Чтобы не спугнуть свою добычу, кельпи обычно подкрадываются незаметно. Выглядят они довольно безобидно, как и всякая лошадь… Близко они не подходят, стараются заманить добычу поглубже, поэтому, над водой обычно виднеется только лошадиная морда, вот, смотрите… Все уставились на воду, но никакого намека на лошадь не наблюдалось. Фантом с детским оптимизмом ласково водил руками по водной глади. — Может быть, вы не в его вкусе, профессор? — насмешливо уточнили в толпе. Один крошечный пузырик воздуха поднялся на поверхность вблизи от фантома. Малфой насторожился. Предусмотрительно сделал пару шагов назад, увлекая за собой Блэка и поднял палочку над головой, раскрывая над ними защитный купол зонта. В этот же момент Черное озеро взорвалось. Фонтан вонючей ледяной воды обрушился на берег, забрызгав всех вокруг. Раздался животный угрожающий вопль, от которого завибрировал воздух. Мощный хвост с рваными плавниками ударил из стороны в сторону. Одно точное движение, и кельпи сомкнул пасть вокруг двойника Кеттлберна, протащил его несколько ярдов и со змеиной гибкостью ушел обратно под воду, оставив после себя белые барашки пузыристой пены и тинистую грязь. Магнус спокойно свернул защитные чары и убрал палочку. Блэк присвистнул, отбрасывая носком ботинка выброшенных на берег озерных обитателей. Спустя несколько секунд на поверхность начали всплывать неиллюзорные остатки вполне реалистичных внутренностей. — Профессор?! — раздался жалобный возглас. Кеттлберн вышел из ступора, поспешно забормотав заклинание, рассеивающее чары. Теперь на воде дрейфовали ошметки воздушного шарика. Кого-то из слизеринцев шумно тошнило в зарослях камыша. — Что же, — обескураженно заявил Кеттлберн. — Вот как-то так это примерно и происходит. — Как вы могли убедиться, демон кельпи принимает облик лошади не просто так. Лошадь – выносливое животное, стремительное, неукротимое. Оно прекрасно справляется с водной стихией. — Вообще-то, это не так, — внезапно вмешался женский голос, и Магнус криво ухмыльнулся. Группа когтевранских девушек в черных одеждах почтительно расступилась, как бы демонстрируя сердце своего коллектива, а точнее его мозг — брюнетку, которая стояла, сложив руки на груди, и всем своим видом демонстрировала собственное исключительное превосходство над всем живым. Ее одежда была насквозь мокрой, а с длинных волос свисал пучок водорослей, но это нисколько не умаляло ее величия. Подведенные черным глаза смотрели ровно и категорично. На губах, накрашенных черной помадой, застыла невыразительная полуулыбка. Выброшенная на берег рыбка отчаянно билась возле ее черной туфли. — Кельпи принимают облик лошади, потому что люди издавна питали к этим животным особенное доверие и симпатию, — начала она авторитетно, не меняя позы. — Лошадь имела особенную ценность. Ее делали полноправным членом семьи. Поэтому, кельпи изображали заблудившихся лошадей, пришедших на водопой. Люди просто не верили своему счастью. Найти лошадь? Да это настоящее везение. — Да уж, везение! — возмущенно воскликнул кто-то. — Как вообще можно спутать лошадь вот… вот с этим! Брюнетка стрельнула осуждающим взглядом в сторону говорившего. — Кельпи умеют притворяться. А еще, они прекрасно распознают ложь. Считайте, что сегодня он нам это продемонстрировал. Когтевранка склонилась и подняла рыбешку с песка. — Э-э-э… Спасибо очаровательной мисс Мóран за это дополнение! — засуетился Кеттлберн. — Итак, кого-нибудь еще тошнит? “Зубрила”. “Задротка”. “Грязнокровка”. “Меня тошнит от одного ее вида”. Малфой вычленял из общего сонма голосов отдельные оскорбления с привычным для себя спокойствием. Однако, он не понимал, чему каждый раз все так удивляются: по статистике у грязнокровок балл успеваемости всегда был выше среднего, что объясняло их назойливую эрудированность. «Так они пытаются компенсировать собственную ущербность, — объяснял Регулус. — Для грязнокровок наш мир кажется чем-то сказочным и безобидным, они пытаются наверстать упущенное и жадно поглощают книгу за книгой... Пока до них наконец не доходит, что им здесь не рады. И тогда знания превращаются в средство самозащиты. Правда, какая разница, когда у них нет никаких шансов против чистокровных волшебников. Это эволюция». Презирать грязнокровок было делом чести среди слизеринцев, древним негласным правилом, поэтому, Магнус не сопротивлялся и тоже презирал, правда делал это молча и с достоинством. — Несмотря на свою жестокость, кельпи поддаются приручению, — продолжала девушка, не обращая ни на кого внимания. — Они верно служат тем, кто сможет их подчинить. Возможно, они даже хотят этого… Но волшебников, которым удалось это сделать, можно пересчитать по уцелевшим пальцам вашей руки, профессор. Слабаков они не щадят. Магнус искоса взглянул на Блэка. Тот увлеченно изучал выброшенный на берег скелет гриндилоу, абсолютно утратив интерес к происходящему. На лице его блуждала отрешенная улыбка. Что-то было не так. — Очень хорошо, мисс Мóран, десять очков Когтеврану за невероятную осведомленность, — похвалил профессор, под всеобщее возмущение слизеринцев. — А теперь, пожалуй, если все пришли в себя и способны передвигаться на своих двоих, предлагаю вернуться обратно в замок… Невзирая на предупреждения, когтевранка приблизилась к воде и присела на корточки. Рыбка судорожно хлестала ее по руке и жадно хлопала ртом. Маленький пузырик поднялся на поверхность спокойной глади у самого берега, и Малфой машинально сделал несколько шагов вперед, сам не зная зачем. Выхватив палочку, он направил ее на девчонку, а та лишь склонила голову набок и взглянула на него с недоумением и любопытством. Слова отталкивающего заклинания, которые он произнес, были последним, что он мог контролировать, потому что в следующий момент мощная струя воды заглушила все звуки вокруг и сбила его с ног. До вспышек в глазах ногу пронзила агоническая боль. Что-то очень шумно и жадно засопело прямо рядом с ним. Кельпи утаскивал его в Черное озеро. Он помнил, как кто-то в ужасе выкрикнул его фамилию. Он помнил взгляд Блэка. Черные глаза на мертвенно бледном лице. Незнакомое, чужое выражение. Поражение и разочарование. Больше он не помнил ничего.

***

Малфой приходит в себя из-за того, что над ним кто-то монотонно и безучастно бубнит. Я умер и меня хоронят, — думает Магнус. Тихо. На безмолвном невзрачном кладбище. Все так, как и происходит с такими, как он. Скромная кучка народа. Скупое на дождь небо. Большинство людей его даже не знают лично, а те, которые знают – наверняка его ненавидят. Регулус Блэк, конечно же, нашел себе занятие поинтереснее в этот безликий пасмурный день. Никто не поднимет палочек в небо, когда отзвучат последние слова в его честь. Никто не осмелится на искренние слезы. Все речи будут насквозь фальшивыми. Хотя, Дамблдор наверняка не растеряется, торжественно выдаст что-то типа: “Он никогда не опаздывал на занятия”. Профессор Слизнорт поддержит, трогательно: “Его зелья всегда были безупречного качества”... Его хоронят и делают это из рук вон плохо. “Бу-бу-бу-бу”, — доносится до слуха Магнуса чей-то флегматичный бубнеж. Он едва приоткрывает глаза и видит потемневший от копоти потолок кабинета зельеварений. Слева и справа нависают шкафы, забитые котлами и разноцветными бутылочками зелий. Со всех сторон его обложили какими-то пучками трав. Жестко. Под поясницей застрял учебник. Его тошнит. Слишком громкий голос Сириуса Блэка врезается в уши: — Я видел, он только что пошевелился! — А ты смешно шутишь… — каким-то потерянным голосом лепечет рядом чертов Лестрейндж. — Да я на крови единорога клянусь, что он пошевелился! — Вы не могли бы оба заткнуться, — настоятельно просит третий голос, и Магнус с облегчением прикрывает веки. Снейп. Значит, он по крайней мере не умер. Снова. В прошлый раз кельпи чуть не откусил ему ногу. В этот он мог бы захлебнуться собственной рвотой, и это даже отдаленно не похоже на достойную смерть представителя благороднейшего из семейств волшебников. Родители бы отреклись от него окончательно. Снейп заканчивает творить свое заклинание и касается его груди волшебной палочкой. Тут же Магнус чувствует, как плотный, почти что одушевленный сгусток начинает ползти вверх по пищеводу, словно свалявшийся живой комок шерсти. Не выдержав, он сонно переваливается на бок, свешивается со стола и устало выташнивает неведомую зверушку на пол. — Твою ж мать! — ругается Блэк. — Прямо мне на ноги! Что это такое вообще, крильмар?! Отдышавшись, Магнус осторожно возвращается обратно в свое неудобное горизонтальное положение. Утомленно он рассматривает взлохмоченного Сириуса Блэка, обморочного Лестрейнджа, и унылого Снейпа. Все трое выглядят так, как будто пережили нашествие инферналов. У Лестрейнджа в пальцах грязный мерный стакан с заваренными травками — наверняка успокаивающее средство Северуса. У Блэка рубашка выпросталась и руки по локоть в красном, как у мясника. По ничего не выражающему лицу Снейпа сразу становится понятно, что он в натуральном бешенстве. Наверняка корпел над каким-нибудь необычайно важным зельем, когда в кабинет ворвалось кровавое торнадо в лице Сириуса Блэка и соплежуя Лестрейнджа, а следом, собирая головой дверные косяки и разбрызгивая фонтаном кровавую пену, влетел Малфой. Они даже не удосужились смахнуть со стола лишнюю утварь. Теперь Магнус чувствует, что где-то под лопаткой у него застряло гусиное перо. Воткнулось самым кончиком прямо под кожу. Это хорошо. Значит, он уже вновь начинает чувствовать. — Он пришел в себя, — сухо констатирует Снейп. — Обалдеть, — ворчит Блэк. — Он еще чем-то недоволен, только посмотрите, все такой же злыдень. А ведь говорили, что пускание крови отлично успокаивает сознание и снимает нервное напряжение. Да из него вылилось столько, что я уже сомневаюсь в том, что он человек. Снейп с подозрением осматривает красную густую лужицу на столе. Затем проводит по ней пальцем и сует его в рот, прикрыв веки. — Ай, какой же ты ебанутый, Северус, аж зависть берет... Несколько секунд слизеринец не обращает ни на кого внимания, затем констатирует бесстрастно: — Это брусничный соус. — То есть, я не ослышался? — подскакивает Блэк, обращаясь к Лестрейнджу. — Ты наколдовал в него заклятие, которое заставляет бесконечно блевать брусничным соусом? Да где ты был на прошлый Рождественский ужин, когда нам подавали индейку? Я просто мечтал о чертовом брусничном соусе! Лестрейндж растерянно икает. — Брусничный соус! — не унимается Блэк, на этот раз набрасываясь уже на Магнуса. — То есть ты раньше не мог об этом сказать, партизан хренов? Мы, между прочим, думали, что ты помираешь, Златовласка уже готов был идти сдаваться Дамблдору! Какие же вы слизеринцы на всю голову двинутые. Я ухожу. И он и правда уходит. Взбесившийся. Уставший. С ног до головы покрытый брусничным соусом. После того, как он шумно хлопает за собой дверью, воздух в кабинете все еще продолжает искриться от напряжения. — Итак… — Снейп неморгающим взглядом буравит Магнуса и замолкает, как будто не находит уместных слов, подходящих под всю эту ситуацию. Малфой пробует пошевелить языком. Прочищает горло. Во рту как будто фестралы насрали, но он все-таки спрашивает у Северуса: — Как ты это сделал? — Произнес останавливающее заклинание на всех известных мне языках. — И какой сработал? — Сербский. — Сербский, — без лишних эмоций повторяет Магнус и скашивает глаза на Лестрейнджа, который смотрит в ответ каким-то отрешенным стеклянным взглядом. — Привет, — мямлит он, вяло улыбнувшись. — Чудесно выглядишь. — Я влил в него столько успокоительного, что сейчас он скорее всего видит, как скачет верхом на радуге, — поясняет Снейп. — Он был не в себе. Рыдал, как над смертью родственника. Говорил, что не может спокойно смотреть на то, как умирает его лучший враг. Магнус очень медленно выдыхает. Кажется, Регулус Блэк оказался как всегда прав. Возможно, они и правда смогут поладить.