Неизвестная история грязнокровки

***

— Итак, Гвиневра Маргарет Дульсинея Диллинджер, вы обвиняетесь по подозрению в порочной тайной связи с неизвестным учеником Гриффиндора. Что вы можете сказать в свое оправдание?! Где ваша борода и ваше женское целомудрие? Только посмотрите в эти глаза, в них нет и капли стыда! Кстати, почему глаза разные? Всем привет. Меня зовут Давид Эээ… — Э-э! Ты че творишь! – подпрыгиваю на кровати, потому что двинутая комнатная эксгибиционистка Маккензи срывает с меня одеяло, как раковинку с улитки, и выставляет на обозрение всё моё беззащитное полуголое естество. А я вообще-то ел. — Вот, — с осуждением показывает она пальцем на ведерко веселящего мороженого, — только полюбуйтесь! Ест мороженое как ни в чём ни бывало, а ведь мы все знаем, ЧТО это означает. — Ой да, блять, конечно, — зло натягиваю одеяло обратно. — Очень интересно послушать, что же это означает. Вообще-то нет, но Маккензи — это тот тип людей, которые понятия не имеют о самом факте существования такого явления, как “сарказм”. — Что, правда? — спрашивает она на полном серьезе, и я чуть ли не начинаю биться головой о стену. — Нет. НЕТ! — Повторяю для убедительности, засовывая в рот очередную огромную порцию мороженого. — Мне вообще глубоко и интенсивно насрать на все ваши девчачьи стереотипные предубеждения насчет еды глубоко за полночь. Если вам так интересно, почему я ем именно мороженое, что же, я объясню... ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ЕДА, КОТОРАЯ ОТ МЕНЯ НЕ УБЕГАЕТ в этом замке! Вы вообще в курсе, что откусывать головы прыгающим лягушкам, это какой-то пиздец? Пускай они и шоколадные, но поедать что-то, что продолжает шевелиться и квакать у тебя во рту? Тут мне не надо быть кандидатом кринжовых наук, чтобы сказать, что это какое-то гастрономическое блядство. Мы же не тайцы, в конце-концов. И я уже не говорю про то, что тут нет ничего съедобного, от чего бы не возникало какой-то трешовой побочки, хи-хик..! Вот! Вот об этом я и говорю! Как? КАК вы умудрились извратить мороженое… и-хи-хи-хи! Нафига его нужно было превращать в… ха-ха… в смехуёженое! Саманта свешивается со своей кровати, как бледная летучая мышь. Заспанная. Глаза красные (хотя, у нее они красные по жизни). Говорит, сдерживая зевок: — Гвен, дорогая, ты слишком много выражаешься. Ну ещё бы я не выражался, ведь моя жизнь, это не то, чем можно было бы похвалиться перед личным коучем! Список моих достижений заканчивается на том, что я, вопреки всему тому дерьму, в котором меня пытаются утопить обстоятельства, до сих пор умудряюсь выныривать на поверхность и дышать. И ржущее мороженое – это буквально чуть ли не последняя радость в жизни, которая помогает придать ей хоть какое-то подобие work-life баланса. Жру, ржу и въябываю на грядках с тыквами. Просто дауншифтинг на максималках в условиях магической изоляции. — А раньше-то тебе всегда нравились шоколадные лягушки, — вздыхает Сэм. Да, раньше-то у меня и яйца были, и однушка в Химках, и айфон пятнадцатый… Личная жизнь, наконец. Черт, да я же был просто офигеть каким сообразительным изворотливым сигмой! У меня даже опыт попаданства был, когда после дня первокурсника я очнулся в автобусе дальнего следования на пути в Чебоксары. Без денег, без документов. Но зато с кульком эчпочмаков и смутным намерением посетить музей пива. Блять, да я из тех, о ком обычно говорят “этот парень не пропадет”, просто потому что у меня есть язык! Но вот что-то никаких бенефитов от пребывания в чужеродном теле Гвиневры Диллинджер кроме того, что я теперь понимаю английский на уровне С2 нет. У неё же просто нет никаких полезных талантов! Никаких уникальных интересов. Никаких мало-мальски ценных связей, кроме трех колхозниц соседок. Мне двух недель хватило, чтобы убедиться: я попал именно в эту девчонку, потому что у нее нет никакой собственной личности! Просто какая-то серая унылая безликая масса с целым клубком разноцветных несексуальных колготок и кучей комплексов. И как предлагаете выкручиваться с такой антитрендовой фактурой?! Да мне даже с Дамблдором удалось зафакапить весь свой перформанс «Здравствуйте, не подскажете бедной сиротке как нелегально пересечь пространственно-временной континуум детского культового фэнтези? Есть ли какой-то обменный пункт, Грин карт, может быть, таможня между дурдомами, если я в одном из них, или, может, вы знаете, в какую сторону колдовать? Подмигните два раза, если вас самого держат в заложниках…». Короче, мне ничего не остается, кроме как заедать сладким свои неудачи и придумывать очередной хитрожопый план. Кстати, чтобы ничего не забыть, я фиксирую особо важные моменты своей жизни на желтых обоях в цветочек прямо у изголовья кровати. У людей с волшебством головного мозга нет задачи упростить себе жизнь с помощью авторучек, поэтому, пишут они тут до сих пор перьями на рулонах туалетной бумаги, как в какой-нибудь Войне и Мире, поэтому, я веду свои записи карандашиком для бровей, который спер у Маккензи. Вот мои наблюдения, которые я кропотливо запечатлел со всей серьезностью: Борода пропала. Трусы пропали. Глаза разные. Ковер. Картошка под кроватью. Прорицания. КРИНЖ. Дамблдор. Рейтинг. Орёл меня наёбывает. Магия внутри. Встреча с оборотнем. (Смэчить). Крысы-самоубийцы. Я стараюсь писать так, чтобы никому, кроме меня не пришло в голову, что я что-то замышляю. Хотя, иногда мне кажется, что даже если я начну собирать посреди комнаты кастомный портативный телепорт в другое измерение из волшебных палок, говна, труселей Маккензи и старых подсвечников, то всем будет на это абсолютно плевать, потому что моих соседок не интересует ничего, кроме пресловутой романтики. Разве что водоросли в банке смогут что-нибудь заподозрить. P.S.: Кстати, по этой причине водоросли-шпионы до сих пор занимают топ моего рейтинга самых сообразительных существ в этом помещении и, возможно, во всей школе. P.Р.S. И по этой же причине я держу их там, где им самое место, вместе с орущей мандрагорой, которую я назвал Картошкой, а именно — в самом дальнем углу под кроватью. Проблема в том, что я фундаментально облажался. Я понимаю это только сейчас, пройдя рубеж двадцати восьмилетнего возраста, сидя в захламленной женской спальне, отгородившись от мира плюшевой шторкой с кисточками, и в обнимку с чучелом желтоглазой совы в заднем проходе которой я прячу пузырек с возбуждающим настоем. Я понимаю, что я натуральный долбоеб, потому что всё свое детство, пока нормальные приличные дети затирали до дыр кассеты с Гарри Поттером и гоняли по семь кругов книжку про мальчика-который-выжил, я просто занимался максимально бесполезной пацанской ебалой, типа, бегал с палкой, рисовал на заборах хуи. Я просто, блин, не подготовлен к различным нестандартным ситуациям, вроде… вроде вот этой! – Всё серьезно, Гвен, — Маккензи смотрит на меня как инквизитор на еретика. — Я долго не поднимала эту тему, ожидая, что ты сама признаешься, но больше тянуть нельзя. Мы все прекрасно понимаем, что означает код: “мороженое”. Кто-то использовал чары смятения на твоей тонкой душевной организации, применил круцио к твоему сердцу, потоптался кентавром на твоих чувствах, высосал из тебя всю душу, словно мерзкий жадный дементор… О! Я знаю, наверняка это был тот гриффиндорец, Римус Люпин (я записала его имя в свой черный список “Парни на черный день”). Ведь именно после свидания с ним ты совершенно раскисла! Ну же, признавайся, он распускал свои грязные лапы? Шел на поводу своих примитивных инстинктов? Пытался на тебя наброситься, как неуравновешенное животное, подстегиваемое спермотоксикозом?! Ну же, я хочу знать всё! — Скажем так, я заставила его за собой побегать, — отвечаю на нервах. — И отстаньте от меня, это не тот опыт, который мне хочется вспоминать! — Вы целовались? — Господи, нет! Маккензи наконец-то отваливает от меня, затем достает откуда-то из правой чашечки своего лифчика крошечную записную книжку и, высунув кончик языка, начинает шкрябать маленьким перышком, диктуя себе под нос: “Люпин… над поцелуями придется поработать”. — Я думаю, что Гвен расстроилась из-за того, что Дамблдор ничем не смог ей помочь, — неожиданно выдает Саманта. — Гвен, дорогая, ты же хотела выяснить, как вернуть себе способность колдовать? Как жаль, что тебя не пропустили в башню Когтевран… — Зачем Гвиневра ходила к когтевранцам?! — удивляется Зизи. Да уж не для того, чтобы партию в покер разыграть и бокальчик вискарика односолодового опрокинуть (как бы мне этого не хотелось). — Если на чистоту, — отвечаю, — то я ходила туда за тем же, зачем Гендальф Серый наведывался к Саруману Белому в Изенгард, а Люк Скайуокер посещал магистра Йоду… То есть, за некой ортодоксальной мудростью. Но вместо этого меня зачмырил какой-то железный дверной молоток! — А можно как-то менее туманно и без всех этих… странных метафор? — просит Маккензи. — О нет, — закатываю глаза и плотно задергиваю шторы над своей кроватью, чтобы скрыть свой неприглядный позор. — Это не та история, о которой я готова вам поведать. На самом деле, стыдиться есть чего. После того, как Дамблдор дал понять, что он не компетентен в вопросах переселения душ и всевозможных кармических перерождениях, мне ничего не оставалось, как попытаться найти кого-то, кто мог шарить в теме. Методом штудирования рейтинга успеваемости и с помощью наводок моей одаренной на большой размер ноги подружки – Саманты Олдридж – мне удалось вычислить максимально приемлемый вариант, который: А – не отпиздил бы меня бейсбольной битой и не заставил потом вылизывать свои сапоги, Б – не пытался бы меня троллить и посылать на отработки по оттиранию блевотни в компании с мутным слизеринским дединсайдом. Короче, единственным адекватным человеком в кружке ботаников, с которым можно было бы нормально договориться, являлась некая Ванесса Мóран с задроченного по всем фронтам Когтеврана. В рейтинге она стояла на почетном втором месте с незначительным отрывом от мистера “Нехуево так подстрижен”. К ней я и направил свои найки, под настороженное предупреждение Сэм: “Черные Девы никого не подпускают к Ванессе! К тому же, она сама не очень хорошо сходится с людьми…» Отлично. У нас уже намечается кое-что общее. А с Девами как-нибудь договорюсь, — наивно полагал я. Подумаешь, делов-то, прорваться через кучку феминисток или монашек, кто они там, чтобы перекинуться парой фраз о действительно важных вещах. В конце-концов, я же не парень какой-нибудь. Просто маленькая забитая девочка, которая может владеть полезной информацией. Горячими инсайтами из первых уст, так сказать. Разве этим заучкам только этого и не подавай? Именно так, интригуя и бравируя своей конспирологической шизой, я решил ворваться в мир интеллектуальной тусовки самых не-в-пень-башкой умственно одаренных магинь Хогвартса. Непреклонно маршировал по лестнице в башню синих, пока меня не накрыла одышка, и не пришлось пропотеть как мужику в турецкой бане. К дверям факультета я подползал уже изрядно потрепанный и несвежий, однако, все еще на позитиве от будущих заоблачных перспектив. С натянуто игривой ухмылочкой и фразой: “Ну что, какой персик тут нужно пощекотать, чтобы мне открыли”, я начал шарить по сторонам в поисках картины, однако, кроме двери с огромным бронзовым орлом ничего не нашел. Орел выглядел сурово и чем-то отдаленно напоминал боевое знамя римских легионеров (как и любой уважающий себя пацан, я, конечно, знаю это, потому что смотрел раз восемь “Орла Девятого Легиона”, а не какие-то попсовые фэнтези). Короче, к орлу меня не готовили, в отличие от гаргульи (видимо, у архитекторов Хогвартса был пунктик на птиц, основной задачей которых было до тебя доебаться), поэтому, стукнув в дверь, я тут же услышал вопрос: “Сидит дед, во сто шуб одет. Кто его раздевает, тот слезы проливает”. — Лук! — заорал я, радуясь своей могучей эрудиции. Но не тут-то было. “Сильванус Кеттлберн”, – невозмутимо ответил голос. — Незначительная неудача. Давай следующую! — потребовал я у орла. “Не лает, не кусает, а в дом не пускает”. — Ну, здесь полюбому есть какой-то подвох, — встал я в позу, задумавшись. — Вариант “замок” будет слишком банальным, поэтому, мой ответ: аналоговая охранная система с датчиком и приемно-контрольной панелью для непрерывного обмена информацией, типа “шлейфовая”. “Аргус Филч”, — заявил голос также филигранно похуистично. — Да кто тебя программировал вообще?! — моему изумлению некуда было деваться, поэтому, я потел еще яростнее. — Давай следующую! Бог любит троицу. “Зимой и летом одним цветом”. — Про цвет, это легко, — вздохнул я с облегчением. — Дамблдор! “Ель”. — Да пошел ты на хер! Примерно на этом и закончилось мое путешествие в поисках мудрости когтевранцев. Пару раз я еще двинул ногой по двери, отмудохал орла, врезав как следует молотком, пригрозил ему статьей “за подстрекание и разжигание ненависти”, и поплелся обратно в свою занюханную комнату, где впал в безнадегу и спасаюсь теперь хихикающим мороженым, которое вытаскивает меня из беспросветной депрессии. Однако, сдаваться я не собираюсь. Просто зализываю раны прежде чем выцепить Ванессу где-нибудь в столовке или в общей раздевалке на уроке физры. Какой бы затворницей она не была, но каждый пацан знает: чем неприступнее стена, тем ценнее то, что за ней прячут. — Тебе не следует так нервничать, дорогая, это вредно для здоровья, — замечает Сэм, перетекая со своей верхней кровати в мою. — Ты слишком напряжена из-за всей этой неприятной ситуации. Еще бы мне не быть напряженным! Боюсь, что расслабиться мне не помогут даже ванны с магниевой солью и кокаином. — Вот именно, — присоединяется Маккензи. — Я все еще убеждена, что это просто гормональный всплеск. Неблагоприятная фаза луны. Еще и коридор затмений на пятнадцатые лунные сутки. — Темные дни Гекаты, — наконец-то подает голос Фэй, оторвавшись от чтения сборника “Таинственные убийцы среди мхов и лишайников”, правда, мне как всегда непонятно, она с нами разговаривает или просто отлетела куда-то и беседует сейчас с самим Ктулху. — Именно! — восклицает Зизи. — Помните в конце прошлого года у Сэм на пятнадцатые сутки Гекаты случился ПМС и нам пришлось запирать её в шкафу? Всех троих передергивает, а Фэй внезапно складывает пальцы и молча осеняет себя крестом. — Девочки, я же просила не напоминать об этом, — скромно пищит Саманта, густо заливаясь краской. Маккензи внаглую отбирает у меня ведро с мороженым, залезает ко мне под одеяло и голос ее сходит на доверительный шепот: — Гвен, я всё выяснила. Ты же моя подруга, и я не могла просто так закрыть глаза на твою проблему, ведь мы вместе с первого курса. Мерлин, да я помню все твои взлеты и падения! Взять хотя бы тот раз, когда на уроке ты свалилась с метлы и застряла в печной трубе… Послушай, ты же знаешь, что я хочу стать целительницей, потому что мне от природы дана чуткая эмпатия и знание всех человеческих слабостей. Поэтому, я никогда не буду осуждать тебя за то, что ты прячешь флакончик “Подави стыд” в носке под матрасом, а возбуждающее зелье в клоаке чучела совы... Я правда никому не рассказывала об этом, ну, разве что кроме Нормы Спэрроу. И Лиззи Финчер… И Кевина… как его там? Такой невзрачный с Когтеврана? — Коллинза, — подсказывает Саманта тихо. — Вот именно, — многозначительно таращится на меня Маккензи. А я просто сижу, разинув рот от такого бесцеремонного вторжения в моё личное пространство. Про сову-то она как узнала?! — Люди для меня как на ладони, — жутким голосом продолжает Зизи. — Ты ведь знаешь, что я живу на ферме с овцами и тремя старшими братьями. Поверь, я умею разбираться в человеческой психологии как никто другой. Так вот, я изучила вопрос со всех сторон и могу сказать тебе наверняка: причина исчезновения магических способностей – слишком частая мастурбация. — Блять, Маккензи, ты в своем уме?! — пяткой выталкиваю её из своей кровати обратно на пол. — И слишком острая пища! — невинным голоском добавляет она, потирая ушибленную пятую точку. — Да что ты так бесишься? В конце-концов, в этом нет ничего такого… — Ну конечно, нет! — подрываюсь я. — Какого хрена ты лазаешь по моему матрасу и копаешься в моей… в моей личной сове?! У тебя что, есть разрешение на обыск? Или, может, ты что-то подозреваешь? Проглатываю ком, потому что вот он, вот этот момент. Сейчас, вполне вероятно, все единороги встанут на свои места, и правда вскроется. Сейчас эти трое скажут, что уже давно спалили, что я никакая не Гвиневра Дристабелла Парадигма Диллинджер, а хрен пойми кто, и все это время, они просто делали вид, что ничего не замечают, но на самом деле, собирали на меня натуральное досье. Возможно, за дверьми уже стоит Дамблдор в компании магической британской федеральной службы. Волшебные полицейские посохи наготове. Стоит только сделать одно резкое телодвижение, как меня завалят авадакедаврой без предупреждения, как особо опасный неопознанный летающий между телами объект. Блять, я даже не знаю, что лучше: признаться в том, что я мужик в женском теле, или сознаться в своем злоупотреблении рукоблудием. Скромная студентка с Пуффендуя замастурбировала себя до полной отключки всех магических систем. Фрейд бы просто выкручивал восьмерки в своем гробу от такой бессмысленной траты либидо. — Знаете, девочки, во что я до сих пор не могу поверить? — спрашивает вдруг Маккензи как ни в чем ни бывало. — В летающие грибы? — тут же отзывается Фэй. — В дружбу между мужчиной и женщиной? — уточняет Сэм. — В то, что нашей Гвиневре и правда понравился кто-то с Гриффиндора, — поднимает вверх палец она с таким видом, как будто собирается доказывать теорему. — Не переводи тему! — Ору я с кровати, швыряя в нее подушкой. Ну вот опять! Как они умудряются абсолютно любой разговор свести к пресловутой задолбавшей романтике?! Все дороги ведут в Рим, а у девчонок что, все диалоги обязательно сводятся к мужикам, отношениям, чувствам и вот этой всей трогательной сопливой дребедени?! — Ведь все мы помним, что Гвиневре выпал Герпий Злостный, когда мы гадали на шоколадных лягушках, а лягушки – никогда не обманывают! — важно заявляет Зизи. “Никогда”. “Никогда”, — солидарно кивают Саманта и Фэй, как будто речь идет про что-то фундаментально очевидное, типа того, что Земля вращается вокруг Солнца. — Признайся, Гвен, ты до сих пор таскаешь с собой этот вкладыш? Господи, я готов признаться в том, что ношу с собой презервативы, только чтобы она вдруг не вспомнила про свои чудотворные трусы, которые, вполне вероятно, сейчас находятся под микроскопом у одного озабоченного юного натуралиста. Поэтому, киваю и с самыми убедительным видом заявляю: — Что за вопросы! Конечно, всегда при мне, всегда на груди ношу как крестик православный, не снимая! И вдруг глаза Маккензи сужаются до двух подозрительных щелочек, которые сканируют меня на предмет вшивости, а губы растягиваются в обличающей улыбке и отчетливо по слогам произносят: “Лгу-ниш-ка”. И из своей левой чашечки бюстгальтера она извлекает маленький ромбик какой-то бумажки и машет им у меня перед носом. — Послушай, — говорю, — тебе не кажется, что это немного странно, устраивать из своего лифчика что-то вроде хранилища для всякого странного бесполезного барахла? Девушки обычно для этого используют сумочки, знаешь ли. Косметички. Никого это вообще не беспокоит? Оглядываюсь на Сэм и Фэй, и понимаю, что нет, блин, их бы не беспокоило, таскай я у себя в лифаке ядовитого ящера-змеезуба или радиоактивные изотопы урана. Всё вообще нормально у этих волшебниц. Главное ведь, “чтобы никакие грязные похотливые гриффиндорцы свои лапы тебе на коленки не клали”. — Окей, э-э-э, спасибо, — хватаю бумажку и не без смущения рассматриваю портрет лысого мужика в пурпурном халате. — Должно быть, вывалился где-то в уборной… Какая радость, что ты его нашла. Однако странные у Гвиневры Диллинджер вкусы. Первое, что приходит на ум: Лысый из Бразерс, Брюс Уиллис, Танос из Мстителей, доктор Зло… Воландеморт, блять, тоже был лысым в конце-концов. — Я нашла её в госпитале, — улыбается Маккензи. — После приветственного ужина, когда у тебя случился припадок. Я так удивилась, ведь ты не расставалась с этой карточкой с третьего курса. Да ладно? Эта штука что, и правда так важна для Гвиневры? Прислушиваюсь к своим ощущениям, всматриваясь в потертый вкладыш и вдруг замечаю… и правда. Какое-то приятное воркование в груди. Какое-то нежное трепыхание. Прилив сентиментальных обезоруживающих чувств… Эта карточка… С этим лысым мужиком… Как будто у меня нет ничего более ценного в жизни. Как будто в этом картонном ромбе заключается весь смысл моего никчемного существования… А я просто взял и предал все свои идеалы, разбазарил всю свою девичью молодость на каких-то мудаков, лишился всякого морального облика, который хранил с особым старанием, ради… ради… — Ох, Гвен, дорогая, только не плачь! Да кабздец! — Что это такое, — спрашиваю, содрогаясь от нахлынувших чувств и расплываясь в соплях, — что это за магия такая? Почему так паршиво? Что я за тварь такая, карточку… КАРТОЧКУ ПРОСРАЛА! — Срочно! Дайте ей кто-нибудь веселящего мороженого! Маккензи вскакивает на кровать, как истинный сотрудник службы разбитых сердец и потекших мозгов и экстренно реанимирует меня веселящим подтаявшим десертом. — Вот теперь узнаю нашу Гвен, — треплет она меня по щекам. — А то я уже чуть было не поверила, что ты взялась за ум и перестала сохнуть по слизеринцам. В какой-то момент я даже начала подозревать, что совсем тебя не знаю, как будто передо мной сидит другой человек! Еще эти странные ночные свидания… Джудит Джойс с седьмого говорит, что в нашем возрасте это нормально, главное, избегать беспорядочных половых связей… С гриффиндорцами, конечно же. Ах, наша юность такая нестабильная. Хорошо, что у меня нет времени думать про все эти отношения. В конце-концов, романтика меня совершенно не интересует… Кстати, Гвен, ты просто обязана завтра помочь мне в госпитале во время тренировочного матча Гриффиндора. Видишь ли, у Бетси, Нормы Сперроу и Саманты зачет по рунам в это время. Но ведь ты же всегда помогала мне раньше, хотя, я понимаю твое смущение... В таком занятии мало чего приятного. Только представь, опять эти спортивные, накачанные, подтянутые и брутальные игроки в квиддич заполонят все койки со своими переломами и травмами… И кто же должен накладывать заживляющие чары на их обнаженные, влажные от пота тела? Кто должен заливать исцеляющие зелья в их горячие, искривленные болезненными стонами рты? Конечно же Маккензи Флетчер! Как будто мне заняться больше нечем! Иисусе святый, ужасней картины не представить! — А, может, тебе поможет Фэй, хи-хи-к! — спрашиваю со слабой надеждой. — Ты что, совсем забыла? — косится на меня Маккензи. — У Фэй редкая фобия пота. Ну да, конечно, как я мог забыть об этом очевидном факте! Обмениваюсь с брюнеткой взглядом, и по её откровенно безразличному выражению лица понимаю, что меня уделали. “Один - Ноль”, – как бы говорят её темные ничего не выражающие глаза. Просто всухую. — Гвен, завтра нас ожидает настоящая война, — предпринимает Зизи последнюю попытку воззвать к моей совести. — Ты же знаешь, что команда Гриффиндора, это все равно что Венгерская Хвосторога в период брачных игр — сметает все живое на своем пути! Ты помнишь, в свою последнюю игру за титул они умудрились сломать кольцо головой Лоуренса Гринграсса! Это настоящие варвары! Завтра я собираюсь выходить к ним исключительно в бронированном огнеупорном костюме для укротителей драконов и никак иначе. Опять гриффиндорцы, да что б их! Хотя, чему я удивляюсь, ведь я нахожусь в школе, где “Храбрые и отбитые” составляют чуть ли не большую половину всей местной тусовки. Если так подумать, то я уже знаю больше гриффиндорцев, чем всех остальных учеников собственного факультета. Однако, перспектива “смазывать целительными мазями обнаженные мускулистые телеса” каких-нибудь мозгоебов вроде Поттера заставляет меня биться в обморочной истерике. — Ну хорошо, хорошо, а-ха-ха-ха, черт! — сдаюсь, под жалобным прессом огромных голубых глаз Маккензи. — Но никаких масел! И никаких горячих стонущих ртов! И вообще, можно я буду заниматься кем-то другим, кроме гриффиндорцев?! Там же будет кто-то еще? Другая команда? — О да, — загадочно улыбается Зизи, щедро зачерпывая ложку мороженого и отправляя её себе в рот. — Конечно там будет другая команда, Гвен. Но учти. Я тебя за язык не тянула. Она заливается каким-то зловещим ведьмовским смехом, а я не понимаю, то ли это мороженое начало действовать, то ли я опять вписался в какой-то очередной сомнительный движ?!