Неизвестная история грязнокровки

***

Я не умею принимать правильных решений, но чтобы я еще раз положился на эту галимую тетрадку! Всем привет, меня зовут Давид Эрман, и полуголыми подростками меня не удивить. Я вырос там, где вырос. И там, где я вырос – нормальным было ходить в трусах по дому триста шестьдесят четыре дня в году и одеваться только тридцать первого декабря перед столом с оливье. Я вообще не понимаю, как можно иначе. Зачем все эти халаты, пижамы, прочие домашние бесполезные шмотки, когда единственное желание после того, как проходишь весь день потея и натирая себе хозяйство джинсами, – это прийти, снять с себя всё, вплоть до трусов, и лечь на прохладный линолеум. Мы с батей именно так и поступали. Первым делом растягивались, как два дождевых червя на полу, охлаждаясь и восстанавливая своё мужское достоинство. У нас в доме царило правило: “Гол и брутален”. Потом батя открывал пиво подмышкой и выпивал его одним залпом, не глотая. Тестостерон он вырабатывал, прямо как какой-то генератор на ядерном топливе. Поэтому нет ничего удивительного, что я унаследовал это невозмутимое бесстыдство. Ходишь голым? Уважаю. Кожа дышит. Волоски на теле распрямляются. Морщины разглаживаются. Параллельно закаляешься, укрепляешь иммунитет. Марк, воспитанный женщинами, в первый раз, когда пришёл ко мне в гости, прямо со стыда не знал, за какой ковёр спрятаться. А потом ничего. Тоже приходил, тоже раздевался, и тоже понятия не имел, почему никто до этого не додумался раньше. Но на туманном Альбионе дела обстоят иначе. Тут все такие скованные, зажатые и порядочные (кроме Маккензи), что хочется собрать их в грузовик и вывезти на хер куда-нибудь в турецкую сауну. Клянусь, если выживу, устрою тут пляжную пенную вечеринку на каком-нибудь местном болоте. Пусть детишки немного расслабят булки и раскрепостятся. Хотя, гриффиндорцы почти наверняка в своей гостиной практикуют нудистские забавы. Фокусы с исчезновением одежды. Вытягивание трусиков из ушей. А вот слизеринцы другие. Слизеринцы, это прямо такой отдельный сорт людей, с которыми ты никогда не встретишься в вонючем и душном общественном транспорте или в очереди перед банкоматом, настолько они преисполнены собственного достоинства. Куда ни ткни, попадёшь в какого-нибудь лорда или графа. От таких не жди безумств. Они даже на унитазе, наверное, включают себе какую-нибудь торжественную девятую симфонию и напускают важный вид. Вот как раз для них придумали зеркала напротив писсуаров, чтобы видеть себя охуенного и красивого, с гордо поднятой головой, пока внизу происходит какой-то неприглядный физиологический процесс. Короче, я не рассчитывал увидеть слизеринца в таком беззащитном неодобряемом неестественно-полуголом состоянии, но вот он стоит прямо передо мной и у меня только один вопрос: чел, у тебя что, бабушки что ли нет, чтобы она тебя откормила? Морально я спокоен. Я – кремень. Я таких ребят на вписках в каждой комнате пачками встречал: заспанные, лохматые и дезориентированные (какой год? где минералка? кто-нибудь помнит, как я сюда попал?). Смотришь на такого потеряшку и испытываешь крайнее умиление, почти что зависть. Но когда я смотрю на Регулуса Блэка (что за имя такое вообще, с латинского типа “месячные”? Менструаций Петрович Блэк?), короче, когда я смотрю на него, мне кажется, что он прямо очень сильно раздражён, как будто я его оторвал от какого-то очень серьёзного и важного дела, которое требовало крайней степени сосредоточенности. От написания доклада по грибологии. Я даже ненароком подумал, не родственник ли он тому типу с плетью и дементорами. Потому что общий нервяк явно на лицо. Он смотрит на меня сверху вниз прямо в глаза, естественно, как же иначе, он же выше на полторы головы. Я на него снизу вверх и только из мужской солидарности не отвожу. Глаз. От лица. Не отвожу глаз от лица, я сказал! Не пялюсь, я сказал! Ну ка, блядская Гвиневра, зенки свои подобрала и смотрим выше, выше, ещё выше, прямо в лицо смотрим, вот так, а теперь открываем рот и говорим членоразделённо: “Люби меня люби, ночью и днём, ярким огнём, сердце сжи…” НЕТ. Не это! Говорим: “Твои друзья мудаки, а сам ты ничего так”. НЕТ. Тоже не то. О ужас. О мрак. Ладно. Просто разворачиваемся и уходим. Слизеринцы уже спрятались за углом, а мы тут стоим слишком долго. Целых пять секунд. И, надо же, всё ещё живы. Стоп. А когда я, собственно, начал говорить “мы”?! Только задумываюсь над своей гендерной идентичностью, как вдруг рот открывается и начинает издавать звуки, а именно: — Возьми меня я вся твоя! Зажимаю предательскую дырку под носом ладонью и начинаю кашлять, как курильщик больной раком легких и туберкулёзом одновременно, прямо аж до слёз. Ты что творишь, долбаная Гвиневра, нельзя такое говорить! Только не моим ртом! Такое чувство, что резкий всплеск эстрогена придаёт Гвиневре сил, а, что ещё хуже, я прямо чувствую, как у неё откуда-то берётся наглость мною манипулировать. Ну ничего, я больше так не лоханусь. — Прости, парень, — заканчиваю кашлять, утирая слёзы. — Что-то у вас какой-то грибок в воздухе летает от сырости, видимо… Пиздец я умный и сообразительный, прямо как Анатолий Вассерман. Только почему-то это объяснение на Блэка не действует. Он продолжает смотреть на меня убийственно негативно, а затем переводит взгляд вдаль по коридору, где зашкерились слизеринцы. Чертит им ровную линию, как топором по деревянному подгнившему паркету, доски разве что не разлетаются вдребезги. А затем вдруг произносит тихим и бархатным голосом с очень британским акцентом: — Ничего тупее не мог придумать? А? Что? Это он мне? — Ты про грибок или… — Нет, я правда не понимаю. — Проходи уже. Дверь распахивается шире. Очень сложно описать мои внутренние ощущения в этот момент. Что-то среднее между всеобъемлющим грандиозным изумлением, щенячьими восторгами, рациональным ужасом и гейской паникой. Иначе говоря. Я в ахуе. Само собой, никуда я не пойду. Хватит на сегодня с меня слизеринских интерьеров. Спасибо, было сыро и необычно, но мне пора возвращаться в свою уютную чёрно-жёлтую тёплую тесную конуру. Да, у нас там ни вздохнуть ни пёрнуть, зато вайбы дружелюбия и разгильдяйства. Я там уже пообвыкся, меня там ценят и принимают таким, какой я есть, то есть – бесполезной странняшкой, а тут хз чего и ждать… А что касается палочки Снейпа. Ну, придумаю другой план. Что поделать. — Спасибо, но нет, давай как-нибудь в другой раз… Говорю я, и делаю шаг вперёд. Прямо вижу со стороны, как ноги у меня безвольно переступают порог комнаты, дверь остаётся за спиной, глаза закатываются, а на лице появляется мученическое выражение: “Да бляяя….” Слышь, Гвиневра, кидаем в него палкой Снейпа и уходим! Я приказываю! Нет. Даже так: не просто уходим, а спасаемся бегством! Жопу в руки и пошла на разворот сто шестьдесят градусов. В обратную сторону! В обратную, дура! — Ох и нифига себе у вас тут кровати! — Восклицаю, при виде огромного деревянного трахадрома под балдахином с красивой резьбой, колоннами, подушечками для ног и мохнатыми кисточками. Блэк оглядывается скучающе, но заинтересованно. Подходит к столику, наливает из графина водички в стакан. — А графин прямо хрустальный? И люстра прямо не из пластика? И витражи на окнах настоящие? А камин… Камин?! У вас есть камин прямо в комнате?! Кабзда, — не могу угомонить восторги. — Места просто дохрена, и вы тут живёте вдвоём? Да тут ещё шестеро пуффендуйцев легко уместятся, двенадцать, если поставить двухъярусные кровати, как у нас. Да ты только посмотри, тут и диванчик, и кресла, и медвежьи шкуры! Может, у вас тут и балкон свой есть? А что за запах, какие-то арома-лампы жжёте, или сгнило что-то? — Заканчивай паясничать, — спокойно прерывает меня Блэк, усевшись в кресло и положив нога на ногу. Пипец он аристократичный и нетактильный, даром что полуголый. Наша с батей школа. Хотя, при девушке мог бы и одеться… Хотя нет. Лучше бы разделся окончательно (это Гвиневра). Я тоже сажусь в кресло напротив. Конечно, не так изящно и грациозно, но ноги тоже кое-как складываю. Есть у меня подозрение, что всё это неспроста. Потому что это – сама судьба (да заткнись ты уже!). Потому что здесь явно происходит что-то интересное. Оно витает в воздухе вместе с подозрительным ароматом. Сливочно-анатомическим, какая-то Пино Колада и сперма, нужно будет уточнить, что они добавляют в свои ароматические свечки. Кстати, кровать зельевара очень легко обнаружить, она в углу, завалена со всех сторон книжками, свитками, котлами, бутылками разной формы и есть ощущение, что спали на ней в последний раз никогда. — Итак, — спрашивает Блэк, вздернув бровь и оглядывая меня неодобряюще, — нельзя было выбрать кого-то менее примечательного? Мне ведь придётся им это как-то объяснять. Кого-то “менее примечательного”, это Гвиневру, я так понимаю (пацан, ты что, издеваешься? Непримечательнее только пыль!). А “им”, это, видимо, слизеринцам, которые наверняка прямо сейчас прилипли к двери с обратной стороны, как устрицы к камню, и прислушиваются к каждому шороху. Вопрос явно с подвохом, поэтому, я не тороплюсь на него отвечать. Я не умею играть в покер, не умею блефовать, но сейчас жопой чувствую, что придётся вспомнить актерский курс Пиздабольского, потому что: а) либо Регулус Блэк меня каким-то чудесным образом знает, б) либо он меня с кем-то спутал. И это не менее волшебно. — Ты девственник? Слушаю, как непринуждённо и высоко звучит мой собственный голос под арочными сводами слизеринской спальни. А ведь я ещё и улыбаюсь! Наверное. Я уже не понимаю. Нет, это явно не та ситуация, чтобы заявить “Какой вопрос, такой и ответ”, но сейчас я даже благодарен Гвиневре за её активное участие в нашем совместном челлендже. Я прямо таки ощущаю собственный ошеломительный успех. Парень аж задеревенел. Внаглую пользуюсь этим его секундным замешательством и тут же беру ситуацию в свои руки. — Ты как-то слишком быстро оправился, — делаю серьёзное академическое лицо в ответ на вопросительную физиономию Блэка. — Для того, кто упал с метлы. Судя по осмысленному взгляду в пространство, он на полном серьёзе пытается обработать информацию и обнаружить неуловимую связь между девственностью и быстрой регенерацией. Давай-давай, наивный дурашка, соображай быстрее. Сейчас как раз самое время парню почувствовать некий подвох и быстренько реабилитироваться, посмеяться, сказать, что “мы явно друг друга неправильно поняли”, а потом проводить меня до дома, зажать в углу и подарить на прощание страстный поцелуй. — Да харош уже, мечтай про себя, то есть, мечтай в себя, не в меня! И хватит посвящать меня в эти влажные фантазии, имей совесть! — Не выдерживаю и ругаюсь вслух, потому что это уже конкретно начинает бесить. — С кем ты разговариваешь? — Интересуется Блэк, сменив позу и теперь изучая меня куда пристальнее. — Со своими внутренними демонами. У меня тут, видишь ли, пограничное расстройство во всю хреначит, аж крыша скользит фигурно и закручивается в тройном акселе. Не обращай внимания. — Всегда знал, что у тебя с головой не всё в порядке, — снисходительно улыбается он в ответ. — В таком случае, позволь узнать, в Хогсмиде тоже было одно из этих помутнений? Блять, опять какие-то шарады… Помутнения – это моё естественное природное состояние. А вот Хогсмид? Вроде бы где-то раньше слышал. Гвиневра, ау, где ты там, мне тут необходима срочная подсказка из зала, у меня, к сожалению, Александра Друзя нет под рукой, чтобы отвечать на каверзные интеллектуальные вопросы. Итак, что же было в Хогсмиде? — В Хогсмиде, — говорю, — было заебись. Ткнул пальцем в небо, а угодил в простату, судя по резко изменившемуся выражению лица Регулуса Блэка. — Ты в своём уме? — Щурит он глаза, но голос остаётся на уровне английского джентльменства, сдержанный и благозвучный. — Теперь вся школа только это и обсуждает, а ведь нам стоило больших трудов усыпить их бдительность. И я не говорю о том, что время для походов в “Сладкое королевство” не самое подходящее. Точнее, совершенно не подходящее. К тому же, с твоими замашками. “Сладкое королевство” звучит прямо как название какого-то гей-клуба, честное слово. — Это не я, — говорю с искренним рвением, — никаких “Сладких королевств”, меня интересуют только девушки и ты. ХВАТИТ! Хватит! Завязывай. Прекращай, иначе я тебя налысо побрею, я клянусь, я сбрею тебе брови и буду есть очень много хлеба! Блэк следит за моим яростным монологом с выдержкой человека, который пережрал магния и навсегда успокоился, а затем складывает пальцы перед собой и произносит: — В следующий раз, я был бы признателен, если бы ко мне прислали Нотта. — Без проблем, чувак, — говорю уже весь на взводе, — передай это пожелание в своё эскорт-агентство. И в следующий раз накидывай что-нибудь на себя, прежде чем звать к себе в комнату незнакомых девчонок, всё-таки не в деревне родился! Я оказываюсь на полу так быстро, что даже не успеваю заметить, как перед глазами фейерверком вспыхивает узор красивого ковра. Носом прямо в ворс, лбом о твёрдую поверхность, голову буквально вдавливают, как при захвате особо опасного преступника агентом спецназа, палочку Снейпа тоже отжимают. Хорошо, что я всё ещё ничего не чувствую, правда пошевелиться тоже не могу и тело какое-то неприподъемное, сидит он что ли там на мне сверху. — Полегче, — недовольно призываю, выплёвывая изо рта шерсть. — Ммм… Как грубо, давай, накажи меня как следует, — Тут же вырывается на свободу Гвиневра. — Только трусы не снимай! Или снимай… Чёрт! — Ты кто такая? — Спрашивает Блэк с угрожающими интонациями в голосе. — Зачем припёрлась? — Я – очень плохая девочка… Да я ничего, я только палочку принесла! — Какую ещё, в жопу, палочку? — Ну не кишечную же! — Восклицаю, чувствуя, как дышать становится сложнее, но из-за обесчувствователя хрен поймёшь, то ли это Гвиневру сейчас инфаркт хватит от перевозбуждения, то ли это меня пытаются придушить. — Палочку Снейпа! Он её потерял. В кустах. Когда твой брат его таскал на поводке. У вас всё семейство такое? С причудами? А я всегда знала, что тебе больше нравится сверху! Прости, у тебя есть скотч? Ты не мог бы заклеить мне рот? Чувствую некоторое послабление. Повернув голову набок вижу, как Блэк отходит (надеюсь, за скотчем), матерясь себе под нос. Рывком открывает дверцу шкафа и начинает влезать в белую рубашку, а я мысленно ощущаю всю скорбь Гвиневры. Когда он возвращается, прилично одетый, но не менее нервозный, я чуть ли не начинаю рыдать, потому что вид у него такой, как будто добра он мне желает в последнюю очередь. Так и хочется сложить молитвенно руки и завопить: только не бей, лучше обоссы! — Значит, Сириус опять доставал Снейпа, — произносит он над моей головой с неожиданным самообладанием. — Да! — Выпаливаю, надеясь найти хотя бы один общий повод для ненависти. — Поэтому, мне пришлось ему врезать. — Врезать Сириусу? — Вздергивает он бровь, застёгивая пуговичку на манжете. Что-то в его тоне меня настораживает. Подозрения усиливаются, когда Блэк подходит вплотную, и я вижу блестящие блики на черном ботинке, носком которого он приподнимает мою голову. — Ты ударила Сириуса? — Уточняет он, придавливая мою щеку обратно к полу. — Ты? Грязнокровка? Твою ж мать, если я сейчас скажу “да”, он вгонит мне этот ботинок прямо по самые гланды. — Нет, блин, Снейпа! — Выдавливаю, еле-еле сдерживая унизительные порывы Гвиневры сделать что-нибудь максимально кринжовое, типа, начать облизывать чужую обувь. — Ему же по жизни мало достаётся. — Скажи, — произносит Блэк задумчиво и одновременно даже как-то томно, присаживаясь рядом на корточки и тыкая в меня палочкой, — что мне мешает прикончить тебя прямо сейчас? — Ну, даже не знаю. Уголовный кодекс? Ты учти, Дамблдор тебя за это вздрючит. Возможно, даже в прямом смысле. Ты худощавый. Ты симпатичный. Ты тёмненький. Вполне в его вкусе. И в моём, сядь на меня, свяжи меня отшлёпай, да чтоб тебя, захлопнись уже, ты что, не видишь, нас тут убивают?! Что нужно орать в таких ситуациях, я спрашиваю? Караул? Пожар? Я вся горю! — Я тебе не мешаю? — Любезно спрашивает слизеринец. — Да нет, знаешь, ты даже как-то помогаешь, — бессильно выдыхаю. — Послушай, пацан, я понимаю, это выглядит очень странно. Для собственного же блага, просто выйди из комнаты. Покинь помещение, не доводи до греха. Чем ты там меня придавил? Тумбочкой? Можешь ещё на всякий случай надеть наручники? А то знаешь, походу, это и есть овуляция. Так что я снимаю с себя любую ответственность за всё, что произойдёт в этой комнате. Как будто бы мои предупреждения звучат убедительно, потому что Блэк встаёт, но вместо двери подходит к огромному, под потолок, прямоугольнику на стене и сдёргивает чёрный струящийся шёлковый чехол. Под чехлом обнаруживается длинное зловещее зеркало в позолоченной оправе. В отражении я вижу себя на полу. Видок, прямо скажем, сногсшибательный и асоциальный, как у воинственной, но получившей пиздюлей, альтушки: на голове какая-то каша из волос, колготкам хана, галстук съехал, выражение лица терпеливое и скорбное, но в глазах огонёк. — Знаешь, что это? — Спрашивает Регулус Блэк, указывая палочкой на зеркало. — Не-а. Нет идей. Впервые вижу. — Это зеркало, — великодушно поясняет он. — Ух ты, серьёзно? — цежу с сарказмом. — Прямо зеркало? В первый раз слышу. Это какая-то магическая штука? У нас таких на Пуффендуе нет. — Оно и видно, — кривит губы Блэк. — А знаешь, у кого ещё висит точно такое же? — Не. Не знаю, чувак. У какой-нибудь магической знаменитости? Он сухо улыбается. — У Темного Лорда. Он видит всё, что происходит в этой комнате. Даже когда его нет. Оно умеет запоминать отражающие события. Попахивает нездоровым вуайеризмом, но я решаю промолчать. В конце-концов, вебкам вполне себе легализован. Мало ли, что у них тут за интерактив по вечерам происходит. Судя по дорогущей мебели и шёлку с бархатом, пацан неплохо наживается на донатах от шейхов. Днём он простой школьник, а вечером организует себе надувной котёл, надевает бикини, смешивает Клубничный дайкири и… Стоп. О чём я вообще думаю?! Это не я думаю, это всё Гвиневра! — А этот ковер, знаешь, откуда он? — Не унимается Блэк, видимо, решая проинформировать меня обо всех деталях своего буржуазного интерьера. Все мажоры одинаковые. Все помешаны на брендах. — Ну не знаю даже. Из ИКЕА? — Это концентрированное и материализованное пространство Дурмстранга. — Уау, — театрально округляю глаза, явно переигрывая. — Ну да, узорчик ничего так. — И тебе конечно интересно как я его сделал, — без тени иронии интересуется он, самодовольно рассматривая ковер, или меня на ковре. — Да, жуть просто, как интересно послушать, — говорю, всё ещё не в силах пошевелиться, — но не сегодня. У меня сложный день и рассеянное внимание. Так что всё равно не запомню. Я уже даже не помню, что это за штука на стене висит. Поэтому, давай договоримся на завтра. Я высплюсь. Помою голову. Принесу вкусняш… — Силенцио. Блэк машет в мою сторону волшебной палочкой Снейпа, и я чувствую, как язык становится лениво-неповоротливым, словно с бодуна или после зубной анестезии, но я всё равно продолжаю упрямо: — … кууняшее… Хыхыауу мооэоо. Ээ ы не оомеаалоо. Моё виртуозное художественное мычание явно заставляет его усомниться то ли в палке, то ли в себе, но он быстро убирает с лица мимолётное растерянное выражение и присаживается на подлокотник кресла, нацелив волшебную палочку прямо мне в лоб. — Надо же, какая болтливая. Не терпится послушать, как ты будешь кричать, когда я применю круциатус. Как думаешь, ему понравится представление? — Стреляет он глазами в сторону зеркала. — Ты, наверное, думаешь, что в стенах школы нельзя использовать непростительные заклинания. Конечно. Но только не в Дурмстранге. Видишь ли, находиться в этой комнате, всё равно, что находиться на территории посольства другой страны – здесь не действуют законы Британии. — Нишео не поятно, но ошень инсересно. — Круцио. Судя по предвкушающей и восторженной улыбке, что-то должно произойти, какая-то буря, вспышка, безумие, но ничего не происходит. Точнее, я вижу, как из палочки ко мне тянется струйка плазмы, и, видимо, я как-то должен на это реагировать, но тело – всё равно, что бревно. — Наверное, это невыносимо, — мурлыкает своим бархатистым голосом Блэк, наслаждаясь красотой извергаемой плазмы. — Боль разрывает каждый мускул, сводит с ума, заставляет испытывать агонию и желать смерти… Я лежу и соображаю. Видимо, эта сука решила на мне применить какое-то неприятное заклинание, и я сейчас типа должен корчиться и повизгивать, как свинья на бойне, но, какое невезение, я сегодня с утра обезболился по самые яйцеклетки. Однако, нельзя же вот так сразу палиться, он же от меня тогда точно не отстанет! Поэтому, решаю немного подыграть и начинаю имитировать “невыносимую боль и припадок безумия”, издавая соответствующие звуки, то есть: “Аааах”, “Оооо”, “Ммм…”, “Ооо боже…”, “О дааа” – это уже подкидывает на вентилятор Гвиневра, срываясь на продолжительные изнемогающие стоны, от которых мне хочется буквально удавиться или откусить себе язык. Блэк тоже начинает подозревать в этой порнографической кастинговой сцене излишнее рвение и на всякий случай уточняет: — Что ты делаешь? Мне кажется, что я замечаю, как покраснели его щеки. — Мммм! Ах! — Выходит из-под контроля Гвиневра, выкрикивая страстные междометия и быстро возвращая былую подвижность языка. — Возьми меня прямо здесь, прямо на полу! — Ты совсем спятила, тебя же все услышат! — Шипит Блэк, обрывая заклинание и бросая обеспокоенный взгляд на входную дверь. Затем тут же магией зашторивает зеркало обратно. — Свидетели… Я не против… — Призывно стонет Гвиневра. — Да просто шандарахни по ней чем-нибудь! — Это уже я кричу, заталкивая разбушевавшуюся девку куда поглубже. Блэк выглядит совершенно охреневшим и потерянным от глубокого экзистенциального шока. Дав слабину в голосе он спрашивает испуганно и беспомощно: — По кому, по ней? — Да по бабе по этой ебанутой! — Ору что есть мочи, только чтобы мой вербальный аппарат снова не перехватила школьница-нимфоманка. Кто вообще знал, что Гвиневра не из тех, кто нуждается в зелье “подави стыд”?! Вот же дерьмо, я как-то сильно расслабился и забыл, что всё это вокруг не просто увеселительная прогулка ради того, чтобы сменить обстановку и развеяться. И вот, меня пытают. Меня пытают, а я пытаюсь не умереть от стыда, потому что внутри меня пробуждается богиня, блять, пробуждается мазохистка-скромняшка! Нужно завтра же начать готовить план отступления, найти Морана, достать билеты на поезд. Придумать качественную маскировку: накладные усы. Хотя, мне можно отрастить свои, не впервой. Всё очень просто, как дважды два. Меня здесь ничего не держит, кроме бесплатной еды. И Регулуса Блэка. Точнее, его ковра, который он собственноручно связал из какой-то тёмной материи. Тоже мне, херова швея-мотористка. Зато изобретательный. Может, у него ещё и выпить есть? — У тебя есть выпить? — Спрашиваю, зло зыркнув в его сторону. — Выпить? — Переспрашивает он так, как будто я планирую вконец его добить своей шизофреничной непредсказуемостью. — О да. Конечно. Что предпочитаете? Сливочное пиво? Виски Огдена? Или, может быть, “Кристалл”? — Водку, — сообщаю твёрдо. — Желательно без выебонов. Простую и безо льда. До меня даже не сразу доходит, что он начинает плакать. Или смеяться. Снизу не понятно, чего он там всхлипывает. — Он был прав… — Всё-таки смеётся. — Сумасшедшие, это нечто. Замечательно. Меня не пинают и не пытаются превратить в авокадо, поджарив мозги, а это значит, что мы почти что наладили контакт. Но что там с моим вопросом? И только я хочу напомнить про “в горле пересохло”, как вдруг чувствую, как будто в моём теле потихоньку начинают запускаться все системы жизнеобеспечения. — Сколько сейчас времени?! — Выпаливаю истошно, как будто вот-вот случится какой-то апокалипсис, произойдёт нечто немыслимое, выйдет первая серия ремейка Гарри Поттера, а мы всё посмотрим. — Без четверти восемь, — отвечает Блэк тут же, как будто у него есть встроенный часовой механизм. — Сколько будет восемь плюс двенадцать?! Вопрошаю не менее истерично, но понимаю, что это уже не важно. Эффект общего обесчувствователя необратимо сходит с меня, словно ледник, словно снежная лавина. С хрустом проезжается по мне грузовиком. Накатывает мучительно медленно, как похмелье, последствия которого я, скорее всего, не переживу. — Эй? Разноглазая? Кажется, тебе уже не так весело? Да иди ты в жопу, не до тебя сейчас... Вот с такими же захватывающими ощущениями карета превращалась в тыкву, царевна – в лягушку, а Римус Люпин – в оборотня. Беспощадный кромешный ад, который пробирает аж до костного мозга. Вероятно, я тоже во что-нибудь превращусь прямо сейчас. Например, в труп. Только бы не блевануть на этот чёртов ковёр… Пара начищенных чёрных ботинок прямо перед моим лицом – всё, что я вижу. Последнее, что мне хочется делать, это открывать рот. Но я всё-таки его открываю, и выдавливаю из себя, заикаясь и стуча зубами в предсмертном ознобе: — Гвен. Меня зовут... Гвен.