Кровь на снегу

Кориолану Сноу было восемнадцать лет, когда он в первый раз испытал настоящий шок. До того, конечно, бывали времена, когда он был несколько удивлен: что у него отобрали Приз Плинта, что ему приказали присоединиться к миротворцам, но ничего особенно шокирующего. Хотя он отказывался признаваться в этом теперь, Кориолан любил Люси Грей Бейрд. Он любил, как ее темные волосы локонами спадали на ее плечи, влажные от пота из-за выступления на сцене с Кови, или высыхающие после плавания в озере. Он любил то, как ее глаза загорались, когда она заметила его в толпе Котла, как она запуталась на секунду со словами, прежде чем оправилась от удивления, и вернулась к песне с еще большим энтузиазмом, чем раньше. Он любил тогда Люси Грей, вместе с ее странными цветными платьями и мелодичными балладами. Когда она оставила его, бросив шарф его матери на грязную лесную землю, когда атаковала его одной из ее змей, он поклялся, что никогда больше ничто его не удивит. Он никогда больше не будет так неожиданно беззащитен. Часть его умерла в тот дождливый день в лесу за пределами Двенадцатого дистрикта, совсем как его отец много лет назад. Он пообещал себе, что никто никогда не будет иметь над ним власти, как так эгоистично имела она, ни секунды не задумавшаяся о его чувствах и благополучии. И потому он твердо держался за свою безэмоциональную маску, очистил себя от любых чувств, которые могли бы выдать в нем человека, и перерос того жалкого мальчишку, которого бросила Люси Грей, вырос в мужчину, которым мог быть горд. Которым был горд Панем. – Добро пожаловать, добро пожаловать, стар и млад, мои родные капитолийцы, мои дорогие друзья из дистриктов, добро пожаловать на церемонию Жатвы Двадцать Шестых ежегодных Голодных Игр! – знакомый голос Лукреция «Счастливчика» Фликермана гудел в гостиной дома Сноу, где трое его обитателей смотрели на него с широкого экрана телевизора. Тигрис сидела рядом с их престарелой бабушкой, их лица были покрыты голубоватым отсветом от экрана. Даже в искусственном свете телевизора лицо Тигрис было заметно бледным, и ее поджатые губы кривились. Мадам-Бабушка была едва в своем уме, напевала старый гимн, пусто глядя в телевизор. Она совершенно лишилась разума с возрастом, но по крайней мере теперь Кориолан мог позволить ей возможность носить дорогие роскошные платья, которые она когда-то так любила. Кориолан сидел поодаль от женщин, в бархатном кресле, больше похожем на трон, и он смотрел на Фликермана почти со скукой. Он много лет назад перестал посещать Жатву, церемония становилась все более и более скучной для него с годами. Немного развлечения находится в том, чтобы смотреть, как ребенок за ребенком поднимается на сцену, рыдая по своим матерям, и умирая в следующую неделю. Не было смысла смотреть это вживую, если можно было просто посмотреть по телевизору из дома. Доктор Галл, все еще остававшаяся Распорядителем Игр, была только рада занять его место в аудитории, заменяя его, пока Фликерман передавал, что происходит в дистриктах по всей стране. – У нас, конечно, была интересная Жатва в прошлом году, когда трибутов выбирали голосованием их собственного дистрикта, но, к сожалению, в этом году мы возвращаемся к тому, что было. Ох, как же я жду Пятидесятых игр! – Печально сказал Фликерман и показал на экран позади него, где демонстрировали толпу на площади Первого дистрикта. – Что ж, вернемся к делу, мы в Дистрикте-1, девушку выберут в любую минуту, и-и-и, вот оно. Мисс Лаш Рамбо вызвалась добровольцем, представляя ее дистрикт. Он смотрел, как почти взрослая девушка гордо вышла из очереди и пошла к сцене, где ее ждал эскорт из Капитолия, ее вид был уверенным в себе, когда она оглянулась на ликующую толпу. Первый дистрикт всегда гордился своими трибутами, ищущими славы в смерти других детей. Карьерные, так они звались. Дети, которые искренне радовались возможности быть убитыми на арене. Мальчик из Первого присоединился к ней, того же возраста, с той же осанкой, и они переключились на Второй. Как и в Первом, вперед по своей воле вышли добровольцы, желающие соревноваться в Играх. О других девяти дистриктах такого не сказали, но, когда на экране показались знакомые дымные башни Двенадцатого, в его груди поселилось чувство какого-то предчувствия. Этот дистрикт он меньше всего любил смотреть во время Жатвы. – Джунипер Куимбли из Дистрикта-12, – объявил Фликерман, глядя на маленькую темноволосую девушку, неловко двигающуюся к сцене. Фликерман что-то пошутил о ее худобе и добавил. – Она точно не создана для арены, это уж точно. – Она и получаса не протянет, – задумчиво сказала Тигрис, послушно глядя на экран, испытывая жалость к девочке из Двенадцатого. Ее глаза были опечалены, словно все, что она могла видеть, это трясущиеся колени девчонки, ее бледное лицо, мокрое от слез, худые дрожащие плечи. Тигрис всегда слишком сочувствовала трибутам, раньше и сейчас, даже спустя шестнадцать лет с тех пор, как он принимал участие в Играх как ментор. Привычка, которую он так и не смог выбить из нее, несмотря на ее положение стилиста трибутов. Если бы кто-нибудь другой сомневался в Играх, он бы не задумываясь отправил бы его на казнь. Но это была почти его сестра, женщина, которая практически его вырастила. Он никогда не смог бы найти в себе силы причинить ей вред. – Это будет быстро, – заверил он кузину, только чтобы утешить. Они оба знали, что это не будет быстро. И если Тигрис искренне чувствовала жалость к трибутам, особенно к девочке из Двенадцатого, Кориолану было наплевать на их судьбы. Но его кузина была одной из немногих, кому было не все равно, и поэтому ему приходилось притворяться – хотя бы ради нее. Он отвернулся на секунду, только на секунду, чтобы чуть улыбнуться Мадам-Бабушке, которая начала напевать громче, как раз когда объявляли последнего трибута, и он почти упустил этот момент. – Кажется, в Двенадцатом какая-то путаница, друзья! – Фликерман прищурился, глядя на экран, полный детей. Он должно быть заметил что-то за пределами того, что показывал экран, потому что глаза Фликермана расширились от удовольствия, и он радостно встрепенулся, крепче сжимая микрофон. – Я полагаю, мы только что получили первого добровольца Игр из Двенадцатого дистрикта, как интересно! – Что? – Тигрис нахмурилась, растерянно склоняясь вперед. – Кто в своем уме выйдет добровольцем за Две… – О, посмотри! Твой маленький кузен в телевизоре, Тигрис! – Внезапно перебила ее бабушка, ее голос был пустым и отстраненным, и она явно была не в своем уме. Ее морщинистая, покрытая печеночными пятнами рука дрожала вокруг бокала разведенной поски, жидкость почти проливалась из него. – Разве юный Корио не красавец в этой рубашке, дорогая? Это ты ее для него сшила? И внезапно руки самого Кориолана начали дрожать – но не от слабости, пришедшей с возрастом. Он чувствовал, как кровь отлила от его лица, когда он увидел добровольца, высокого мальчишку из Двенадцатого, поднимающегося на сцену, где он уверенно поднял голову и посмотрел в камеру, сосредоточившуюся на нем. Кориолану Сноу было тридцать четыре года, когда он нарушил обещание, которое дал самому себе подростком много лет назад, и шок сокрушил его до самого основания. Он встал с кресла, ошеломленно раскрыв рот. Тигрис была в таком же состоянии, но она сумела усидеть на месте, впившись взглядом в мальчика на экране. Она не обращала внимания на Мадам-Бабушку, только потирала неверящие глаза наманикюренными руками. Светлые, почти белые волосы мальчика завивались на его затылке, прикрывали уши, они были чуть более длинными, чем следовало. Его мужественные брови были нахмурены, показывая его раздражение тем, как его затащили на сцену. И может быть, он наконец осознал свой поступок, потому что чистые голубые глаза мальчишки расширились от шока и страха, всего на долю секунды, и он снова смог собраться и нацепить столь знакомую ему маску холодного равнодушия. Мальчик, которого его бабушка приняла за своего внука, выжив из ума на старости лет, казался невероятно знакомым. Кориолан Сноу смотрел на самого себя, лишь на восемнадцать лет моложе, и покрытого угольной пылью. Фликерман очевидно тоже заметил сходство в бледном лице мальчика, потому что он поколебался секунду, путаясь в словах, прежде чем прервал мысли Кориолана, который перебирал в голове возможные варианты, и от этого ему становилось дурно. – И... Представляем нашего последнего трибута, первого в истории добровольца от Двенадцатого – Марций... Бейрд! Кориолан раскрыл рот, услышав имя мальчика, и постарался не покачнуться. Что ж, это был неожиданный поворот событий. – Бейрд? – Тигрис выдохнула, и он затылком чувствовал ее колющий шокированный взгляд. – Он сказал Марций Бейрд? Марций и девчонка обнялись, вместо того, чтобы пожать по традиции руки, как им велела эскорт, и их увели в Дом Правосудия миротворцы. Всем было очевидно, даже тем, кто сидел перед экранами, почему мальчишка вызвался добровольцем на Голодные Игры: он был влюблен в эту девчонку, в эту тощую партнершу по дистрикту, Джунипер Куимбли. Он был влюблен в эту девчонку. Кориолану придется с этим что-то сделать, чтобы обеспечить его сыну, (о господи, его сыну!) выживание, но сейчас он был слишком шокирован, чтобы планировать ее кончину. Кориолан моргнул, глядя на экран, лицо Фликермана расплывалось перед его глазами, когда он заменил собой вид из Двенадцатого, все еще жужжа в свой микрофон. Его сердце громок билось в его ушах, так громко, что он был уверен, Тигрис и бабушка слышат его с дивана. Семья Сноу оставалась в потрясенном молчании, кроме Мадам-Бабушки, которая снова начала петь и отпивать из своего бокала, а тем временем Фликерман закончил шоу хорошо отрепетированной речью. – На этом завершается церемония Жатвы Двадцать Шестых ежегодных Голодных Игр! Да уж, куда интереснее обычного, уверен, в этом году вы едва сумеете усидеть на месте! Для тех, кто смотрел из дома – надеюсь, вам понравилось, а для наших трибутов – удачи, и пусть вам повезет. Экран почернел, наполнив чернотой их гостиную.