Мой (бес)смертный (Серия: Истребитель Вампиров; Часть 2)

Он жив. Невероятным, немыслимым образом. Он не ожидал, что выживет. Уж точно не после той чудовищной вспышки боли, что прошила ему грудь, оборвав дыхание и затмив взор. Он очень испугался тогда. Потому что он был уверен, так уверен, что беспощадно надвигающаяся тьма – это был конец, что из этой тьмы ему уже не вернуться.  И он помнит, как взывал к Азирафелю, надеясь, эгоистично надеясь, что Истребитель услышит его, что вернется к нему, обнимет его в последний раз…. Но вот он здесь, живой, дышит, и сердце его все еще бьется, хоть и слабо, спотыкаясь, отсчитывая минуты до его конца. Значит сбылось оно, его желание. Азирафель должно быть услышал его отчаянный зов. Должно быть позвал кого-то на помощь, каким-то образом доставил его в больницу. Потому что, если верить его притупленному человеческому чутью, он-таки в больнице. Он чувствует окружающий его типичный для закрытого помещения застоявшийся воздух, пропитанный сильным запахом антисептиков; кожей ощущает слишком чистую свежесть чужого постельного белья.   И кое-что другое он чувствует тоже: чье-то присутствие рядом с собой, звуки чужого дыхания где-то совсем близко, тепло мягкой мозолистой руки на своей руке. Ему приятно это – ощущение этого тепла на своей холодной коже, и он тянется к нему, насколько это позволяют его негнущиеся пальцы. Звуки чужого дыхания вдруг на мгновение прерываются, и обхватывающие его руку пальцы слегка сжимаются. – Кроули? – ахает где-то над ним знакомый, родной, любимый голос. – Дорогой, ты очнулся? – Ангел, – привычное прозвище благоговейным, сдавленно-облегченным вздохом срывается с губ. В ответ слышится такой же сдавленный полуплач-полувдох, и руку его поспешно, но до боли осторожно поднимают с кровати, и чужое дыхание щекочет костяшки за долю секунды до того, как к ним в поцелуе прижимаются губы. Он открывает глаза, щурясь на склонившееся над ним любимое лицо – бледное, и изможденное, и полное тревоги. И, о, как же он ненавидит себя за это. Ненавидит себя за этот убитый горем взгляд, за погасшую в покрасневших от слез глазах искру. Его вина. Его чертова, эгоистичная вина. Он не должен был позволить этому зайти так далеко. Должен был вывести себя из игры, как только разобрался, что происходит. Должен был сесть в машину, поехать на море к утесу и дать океану поглотить себя, закончить свое жалкое существование раз и навсегда. Конечно же Азирафель оплакивал бы его. Но он бы признал, что это конец, и он продолжал бы жить дальше. О, но он же не мог не быть эгоистом, не так ли. Не мог не проводить все оставшееся ему время рядом со своим ангелом, впитывая его присутствие, ощущение его близости, будто мог забрать это все с собой в дорогу в небытие. Горе и душевная боль, которые отражаются сейчас в любимых, затуманенных слезами голубых глазах, это Целиком. И полностью. Его. Вина. – Просссти, – пытается было извиниться он, потому что ему действительно, искренне жаль. И какой бы ущербной ни была эта попытка, он обязан сказать своему ангелу хотя бы это. Но говорить это, оказывается, было ошибкой. Губы Азирафеля слегка поджимаются, взгляд становится жестче. – И за что же ты, …интересно, просишь прощения? – В этом, казалось бы, невинном вопросе прослушивается леденящий подтекст, который Кроули вот ни капельки не нравится.  – За то что отверг мое предложение о браке? Что лгал мне все эти месяцы о том, как серьезно ты болен? Или, может, за то, что упал замертво у меня на руках? – Я…. – Я услышал, как остановилось твое сердце, Кроули. Я почувствовал, как ты умер! Это пылкое, разбитое рыданием признание запечатывает ему предательские его уста, подавляя собиравшееся было сорваться с них оправдание, удручающе, катастрофически недостаточное.  Еще сильнее проворачивает всаженный глубоко в умирающее сердце нож вины. Все хуже, намного хуже, чем он полагал. – Прости, – вновь шепчет он, закрывая глаза перед болью любимого. – Я не… не хотел причинить тебе боль. Ответом ему звучит очередное рыдание, но на этот раз оно приглушенное и быстро подавляется. Затем слышится резкий, успокаивающий вдох, шелест одежды, говорящий о том, что Азирафель передвигается на стуле. И Кроули почти может представить себе, как Азирафель расправляет плечи и садится прямее, пытаясь совладать со своими эмоциями. – Почему ты ничего не сказал мне, Кроули? Кроули качает головой. Открывает глаза, поднимая разбитый взгляд на заплаканные глаза Азирафеля. – Я не мог, – признается он, мысленно умоляя Азирафеля понять его. Надеясь, что он поймет. – Я не хотел делать тебе больно. – Делать мне больно? – с недоверчиво оскорбленным видом фыркает Азирафель, и Кроули невольно морщится. Потому что, да, хорошо, согласен – неудачный выбор слов, учитывая то, что произошло. И все же своих позиций он не сдает. Настаивает на своем, намереваясь донести свою позицию. – Ты был счастлив, – твердит он, криво, печально улыбаясь. – Впервые за столь, столь долгое время. Я не хотел лишать тебя этого. Не мог. – Не мог, – эхом повторяет Азирафель и сжимает губы, пряча их еле заметную дрожь.  – Ты умирал, Кроули. Ты знал, что умираешь. Что, по-твоему, стало бы с моим счастьем, когда я узнал бы, что…. – Я надеялся, что ты не узнаешь. – Ты… что? – На лице Азирафеля появляется озадаченное, чуть ли не потерянное выражение. Оно быстро перерастает в выражение осознания, а затем, неминуемо, гнева. – Ты собирался скрыть это от меня, не так ли. Ты собирался… собирался играть со мной в семью пока позволяло время, а потом, что, сбежать в какую-нибудь пещеру и там в одиночестве умереть? – К утесу, – упрямо бормочет он. Теперь, когда все карты раскрылись, рот его, судя по всему, самостоятельно, без вмешательства мозга, решил сдать и похоронить его окончательно. – К утесу. Ты… Ох…. – Губы Азирафеля вновь подрагивают, лицо бледнеет от картины, которую в его воображении должно быть нарисовало бездушно оброненное Кроули слово. Он обуздывает себя, с видимым усилием берет себя в руки. – Что ж, неважно. – Он улыбается, немного влажно, немного натянуто. Садится чуток прямее, расправив плечи так, будто собирается взять на себя весь мир. – Благо у нас есть как раз то, что нужно, чтобы все исправить. – То, что нужно, чтобы…. Что? – Мозг Кроули будто временно замыкает, смысл странных слов ускользает. Потому что, ну что тут осталось исправлять? Его организм разваливается на куски. Он умирает, а это уже не починишь. Неужели врачи Азирафелю это не объяснили? Ведь должны же были, разве нет? Но Азирафель на него уже больше не смотрит. Внимание Азирафеля обращено в дальний угол палаты, туда, где сгустились глубокие вечерние тени. И он улыбается, машет чему-то там рукой. А от последующих его слов спутанные мысли Кроули с ошарашенным лязгом останавливаются. – Беатрис? Изволь, пожалуйста. От теней отделяется знакомая невысокая фигура. Медленным, почти неохотным шагом направляется ближе к кровати. Во взгляде выцветших голубых глазах на неловкую долю секунды встретившихся с глазами Кроули мелькает что-то похожее на просьбу о прощении. – У нас было немного времени поболтать, пока мы тут ждали, пока ты … эм… если можно так выразиться, присоединишься к нам, – говорит Азирафель, вновь переводя свое внимание на Кроули. – И Беатрис любезно согласились объяснить мне кое-какие моменты. В том числе тот факт, что существует, оказывается, способ помочь тебе, устранить повреждения и… и исцелить тебя. Сделать так, что ты будешь как новенький! – Он поводит плечами, но это привычное выражение восторга омрачено напряженностью натянутой улыбки, которая не достигает потемневших от тревоги глаз. – Нам нужно всего лишь…. – Нет! – Слово вырывается немного резче, чем он хотел, но он оправдывает тем, насколько безумна данная ситуация, тем, насколько ошарашен он таким внезапным поворотом событий.  – Ни в коем случае! Азирафель отшатывается, в широко раскрытых глазах отражается оскорбленное смятение. – Я не поним…. – Беатрис тебе случайно не рассказывала, что стало с последним смертным, которого они попытались обратить? – Кроули с трудом садится в постели, не обращая внимания на резкую предупреждающую вспышку боли в груди. Тыкает трясущимся пальцем в сторону Беатрис. – Голубоглазая такая худышка, которая таскалась за тобой повсюду, как собачонка, помнишь ее? Робкая такая девчушка. Дагон что ли ее звали? И он прекрасно видит тот момент, когда нанесенный им удар попадает в цель. Видит, как едва заметно поджимаются тонкие губы; видит короткую вспышку боли в потемневших голубых глазах. И ему следовало бы извиниться, он это понимает. Следовало бы взять свои слова обратно и заткнуть уже свой глупый рот. Но паника по поводу того, что собирается сделать Беатрис, берет верх. – Дагон ведь еще и хотела этого, не так ли. Умоляла тебя обратить ее. И чем это для нее кончилось, а? – С Дагон я совершила ошибку, позволила своим… чувствам вмешаться в это дело. – Щека Беатрис предупреждающе дергается, взгляд вновь леденеет, а губы сплевывают заиндевелое, негодующе-обиженное: – Уверена, что мне не нужно объяснять тебе, что тебе, Кроули, о вмешивающихся чувствах беспокоиться не следует. По крайней мере не с моей стороны.   И, да, он это заслужил, получил, что называется, по заслугам. И он сожалеет, искренне сожалеет. Беатрис были для него самым близким к другу существом в течение многих столетий до того, как он встретил Азирафеля.  Единственным близким существом. И это больно, безумно больно вот так вот их терять. А он теперь уверен, что потерял их, что окончательно и бесповоротно оттолкнул их от себя. Но может быть это к лучшему. Может быть теперь они отступятся от этой абсурдной идеи Азирафеля попытаться любой ценой спасти его и дадут ему спокойно умереть. Эх, если б он только мог и Азирафеля уговорить отступиться от нее. – Я прекрасно понимаю, что с этим процессом могут возникнуть осложнения, Кроули, – встревает в разговор Азирафель, и, о, для Кроули эти слова – просто идеальная возможность нанести добивающий удар. Он ухватывается за нее, как утопающий за соломинку. – Осложнения? – Он вкладывает столько издевки в свой голос, сколько может, учитывая то, как голос этот дрожит от усталости (черт бы побрал его сдающее сердце).  – А ты знаешь, что Дагон…. – Мне плевать. – Спокойная уверенность в голосе Азирафеля на мгновение заставляет его прерваться. Но Азирафель не дает ему возможности вновь продолжить свой аргумент.  Он наклоняется ближе; взгляд голубых глаз становится жестким, пронзительным. – И позволь напомнить тебе, дорогой, что ты был более чем готов вколоть себе лекарство, которое в 99 процентах случаев приводило к летальному исходу? – В девяносто-четырех, – автоматически поправляет его Кроули, сердито хмурясь в ответ на победоносно вздернутую бровь заразы-Истребителя. – В девяносто-четырех, – повторяет Азирафель, подтверждая данную поправку с раздражающе потворствующим кивком. Но веселость из его глаз уходит так же быстро, как появилась, и взгляд его вновь становится невесело-тревожным, лоб прорезает беспокойная складка. – А теперь скажи мне, пожалуйста, что тебя на самом деле тревожит. Ммм? – Он придвигается ближе, берет руку Кроули в свою, нежно, успокаивающе проводя большим пальцем по точке пульса, испуганным кроликом бьющейся на тыльной стороне запястья. – Я знаю, что тебе уже предлагали этот вариант, Кроули. Я знаю, что ты отказался. Беатрис не сказали мне, почему. Сказали, чтоб я спросил у тебя. Вот я и здесь, спрашиваю. Он близко, так невозможно близко. Заключает Кроули в тиски своего тепла, заманивает в ловушку чересчур искреннего, умоляющего взгляда. И Кроули, который уже и так вдавился в подушку насколько это было возможно, просто некуда больше бежать.  Он бросает взгляд на Беатрис, безмолвно умоляя их вмешаться. Хоть и нет у него на это права, не после того, как он с ними поступил. Но Беатрис знает, насколько это для него тяжело, знает, как сильно, как безумно, по сумасшедшему сильно боится он этого конкретного разговора с Азирафелем. Знает, что подтверждение из уст самого Истребителя той давно уже известной ему (несмотря на все его попытки все эти месяцы лгать самому себе) истины, будет для него означать. Знает, насколько сокрушительным, насколько уничтожающим ударом это для него будет. Но вампир только скрещивает руки на груди, с молчаливым вызовом задирая равнодушную бровь. Так значит, разбираться придется самому. – Кроули? Почему ты не хочешь, чтобы тебя вновь обратили в вампира? Он сглатывает, опуская взгляд на руку Азирафеля, все еще лежащую на его руке. Сосредотачивает свое внимание на ровных, успокаивающих движениях большого пальца Истребителя, рисующего маленькие круги на чувствительной коже его запястья. Он надеялся, отчаянно надеялся еще немного продержаться вот так, цепляясь за эту ложь, сохраняя иллюзию настоящей безусловной любви. Еще совсем немного, совсем чуть-чуть, достаточно для того, чтобы он мог умереть, все еще цепляясь за эту прекрасную маленькую иллюзию, которую он для себя создал. Но разве он когда-нибудь получал то, что хотел. Он вздыхает, мысленно собираясь с духом. Ну, была не была. – Потому что я не думаю, что ты этого хочешь. Теплый палец перестает рисовать успокаивающие круги. Слегка подрагивая, замирает над точкой пульса. – Я…. Что, прости? Кроули рискует вновь поднять глаза, натыкается на недоуменный взгляд широко распахнутых глаз Азирафеля. – Я не думаю, что ты хочешь, чтобы я это сделал, – тихим, но уверенным голосом повторяет он. Потому что это правда. Он это знает, и Азирафель в глубине души тоже это знает. Истребитель просто еще сам себе в этом не признался. Но сейчас он это сделает. У него просто не будет выбора. – Почему… ты так думаешь, позволь спросить? В голосе Азирафеля чувствуется какое-то странное напряжение, будто усилие, прилагаемое для удержания каких-то эмоций. Гнев, очевидно. Отрицание. Сожаление. Теперь это просто вопрос времени, думает Кроули. Сейчас это все выплеснется наружу. Кроули нужно просто еще немножечко его подтолкнуть, всего лишь один толчок. Нужно заставить его принять то, что сам Кроули уже давно для себя принял. Даже если от этого Кроули будет просто адски больно. Но Азирафелю от этого будет лучше. Он делает судорожный вдох, от которого на языке остается привкус огня и пепла – тлеющие остатки его идиллической иллюзии. Улыбается кривой, жалкой улыбкой. – Потому что ты никогда не был со мной так счастлив, как когда я был человеком, и я не хотел вновь связывать тебя с монстром. Ну вот и все, он сказал это. Обнажил рану, которая омрачала даже самые счастливые моменты его жизни в эти последние несколько месяцев. Теперь ему остается только ждать, когда молот упадет*. И вот он ждет. Ждет, исподлобья наблюдая за своим любимым, слегка пригнув голову в ожидании окончательного удара. Азирафель долго, очень долго молчит. Так долго, что Кроули начинает нервничать, начинает думать о том, насколько тяжелым будет этот удар, как же больно ему от этого будет. – Я совершил ошибку. Очень, это очень, очень больно. Намного больнее, чем он ожидал. Он напрягается, услышав эти тихие, скорбные слова. Вновь опускает взгляд, чтобы не дать Азирафелю увидеть в них отражение причиненной этими словами боли. Где-то над ним тревожно пищит кардиомонитор – глупое сердце все равно предает его. Прекрати, говорит он своему умирающему, запинающемуся предателю. Успокойся, черт бы тебя побрал. Это ничего, нестрашно. Скоро уже все кончится. Он впивается пальцами свободной руки в кожу ладони, чтобы укол физической боли немного приглушил агонию в душе. Открывает было рот, чтобы просить прощения, потому что… это самое малое, что он может сделать, так ведь. Он не должен был позволить этому зайти так далеко, не должен был водить Азирафеля за нос. Должен был иметь достаточно мужества, достаточно силы воли, чтобы уговорить Азирафеля прикончить его еще тогда в подвале заброшенного монастыря, когда у Истребителя еще был шанс полностью, окончательно с ним порвать.  Тогда еще это было бы так легко – один резкий удар серебряным кинжалом, и все было бы кончено. Но он был слишком слаб, слишком испуган, и глупо, безрассудно оптимистичен. Вечно, вечно этот его чертов оптимизм, чертова надежда лезет куда не надо, не дает разуму пробиться вперед, мешает ему принять неизбежное, толкает его дальше вперед, когда он давно уже должен был просто лечь и умереть. Ну все, кончено. Нет у него больше надежды, не осталось, теперь он готов. Азирафель не дает ему возможности ничего больше сказать. – Я подозревал… нет, я знал, я знал, что ты так чувствуешь себя. И я знал, что мне нужно поговорить с тобой об этом, чтобы… чтобы разуверить тебя в этой… нелепой идее, что в моих глазах ты каким-то образом являешься недостаточным… в каком-бы то ни было качестве. Я планировал поговорить с тобой, как только буду уверен, что Беатрис удалось спасти тебя, что с тобой все будет в порядке. – Голос Азирафеля на мгновение срывается на мокрый хрип, дрожь пальцев на запястье Кроули становится более заметной. – А потом с тобой все было… в порядке, и я был настолько охвачен облегчением и радостью, что я… я пустил это на самотек. Я проводил свои дни, наслаждаясь твоей компанией и планируя наше с тобой будущее. Я думал, что у меня еще будет полно времени – чтобы любить тебя, чтобы показать тебе, как много ты для меня значишь, чтобы заставить тебя... заставить тебя поверить в это. И я… я забыл, насколько изменчивым и хрупким может быть время. – Но ты…. – Кроули допускает неосторожность, вновь поднимая взгляд, и запинается, увидев свежие следы слез на щеках Истребителя.  – …ты был счастлив, – неубедительно договаривает он.  – Потому что я был с тобой, – с мокрым смешком парирует Азирафель, и во взгляде блестящих от слез глаз столько нежной, преданной любви, что Кроули ошеломленно замолкает, пойманной бабочкой приколотый к их голубизне. – Ты, Кроули. Потому что в моей жизни был ты. Вот все, что мне было нужно, чтобы быть по-настоящему счастливым. Мне было плевать, был ты вампиром или человеком или… или даже Змеем Эдемским. Главное, чтобы это был ты. Теплые ладони со щемящей, благоговейной нежностью прикасаются к его лицу, подушечки пальцев аккуратно проводят по коже, вытирая незамеченную им влагу, изумленными недоверчивыми ручейками струящуюся по щекам. – Ты никакой не монстр, Кроули. И никогда им не был. И я перестал посещать маленькие ресторанчики не потому, что стыдился быть замеченным в твоей компании, что бы ты там себе ни говорил. Я перестал их посещать, потому что понял, что не могу наслаждаться едой, если мой любимый партнер не способен наслаждаться ей вместе со мной. Поэтому я предпочитал разделять трапезу с тобой в уюте нашей домашней обстановке. Но теперь я понимаю, как это могло выглядеть для тебя, и я просто ненавижу себя за то, что не видел этого раньше. И отныне и впредь, я собираюсь каждую субботу бронировать нам с тобой столик в Ритце. Я хорошо изучил этот вопрос, Кроули. Я точно знаю, что есть блюда, которые делаются из свежей крови. Есть… есть кровяной пудинг из свежей крови, и спартанская похлебка, и пирог с заварным кремом и кровью…. И, клянусь Богом, я договорюсь с шеф-поваром, чтобы он каждую субботу готовил для тебя новое блюдо, и если кого-то это не будет устраивать, они будут иметь дело со мной. Я… я люблю тебя, Кроули. Каждую частичку тебя. Каждой частичкой себя. И я хочу провести всю оставшуюся жизнь, доказывая тебе это. Я все отдам за возможность доказать тебе это. Я…. – Перестань. – Слово сдавленным, жалким шепотом выдавливается из до боли натуженного горла.  На губах ощущается вкус соли, в груди перепуганным, дрожащим кроликом, запинаясь, колотится сердце.  Но ему тепло. Так невероятно, неожиданно, освобождающе тепло. Когда-то давно они с Азирафелем смотрели один фильм – глупенькую такую романтическую комедию, совершенно непримечательную и легко забывающуюся, за исключением одной фразы, которая с тех пор почему-то застряла у него в голове. И вот именно эту фразу, дух ее, он и пытается сейчас передать. – Хватит, перестань. Я был твоим уже после слова «кровяной пудинг».* Азирафель слезно, облегченно всхлипывает, а секунду спустя Кроули обволакивает пылким одеялом из шмыгающего носом Истребителя. Он крякает от неожиданности. Слабыми, дрожащими руками неловко обнимает его в ответ. – Я люблю тебя, – отчаянным шепотом раздается у него над ухом. И он кивает в прижатую к его щеке щеку, потому что заставить свой рот произнести хоть что-нибудь в ответ он просто сейчас не может. Он любим. Он любим. Он… любим. – Если вы двое закончили тут изъясняться, – раздается откуда-то сверху скучающе грубый голос, – нам следовало бы приступить к делу, пока утренняя смена не начнет делать обход. Ах, да. Беатрис. Обращение. Он чувствует, как напрягается в его объятиях Азирафель, как неистово, чуть ли не до боли сжимаются вокруг него его руки. А потом Истребитель слегка отстраняется. Еще долю секунды задерживается рядом, глядя на Кроули с отчаянной, полной какого-то страха тоской, будто опасаясь, что может случиться, если он вдруг Кроули от себя отпустит.  – Я буду ждать тебя здесь, – говорит он, и уверенность в его голосе опровергает тревожная дрожь. И Кроули его понимает, прекрасно понимает. Потому что нет никакой гарантии, что то, что он собирается сделать, сработает. Насколько он знает, нет ни одного «вылеченного» вампира, который бы успешно прошел обратное превращение. Не то чтобы он знал хоть одного успешно «вылеченного» вампира (он даже свое «лечение» не может назвать успешным ввиду того, что, как бы, начал помирать всего лишь несколько месяцев спустя и все такое). Не говоря уже о том, что и сами Беатрис не являются особо надежным сиром. Единственная смертная, которую они когда-либо пробовали обратить в вампира, впала в кому и так и не очнулась. Так что, как ни крути, шансы у него невелики. Тем не менее, терять ему особо нечего. А если у него вдруг пройдет все успешно, если он таки выживет, Азирафель будет…. – Прямо здесь, милый. – Истребитель в последний раз одаривает его дрожащей улыбкой, и отстраняется, нервно сжимая на коленях руки. – Ты только вернись ко мне. Я вернусь, думает Кроули, впервые за несколько месяцев чувствуя невероятное облегчение. Или в буквальном смысле умру, пытаясь это сделать. – Готов? – Беатрис делает шаг ближе, лицо их – бледная каменная маска. – Прости, – говорит он им. Потому что, может быть у него не будет другой возможности, а ему важно, чтобы они знали, что он сожалеет о сказанном. Взгляд блеклых голубых глаз слегка смягчается, и вампир резко кивает, затем наклоняется ближе, просовывает руку Кроули под шею. – И ты меня прости, – неожиданным шепотом раздается у Кроули над ухом. – Я знаю, как много это для тебя значило. Рука на его шее напрягается, и его резко, бесцеремонно дергают вверх, и на его яремной вене смыкаются острые, смертоносные клыки. Это совершенно непохоже на его первое обращение. Люций был тогда с ним нежен, действовал медленно, соблазняюще. Беатрис этому совершенная противоположность. Беатрис действует грубо. Силой. С едва ли не свирепым варварством. Руки их до синяков сжимают шею и плечи, клыки яростно, хищно впиваются в кожу, иссушая его жадными, безжалостными глотками.  И это больно, намного больнее, чем он помнит. Он содрогается в их беспощадных тисках, задыхаясь и отчаянно хватая ртом стремительно становящийся разреженным воздух. Обессиленно цепляется за черный из толстой ткани пиджак, пытаясь найти себе опору, облегчить бешеное головокружение, еще хоть на мгновение удержать на расстоянии подступающую тьму, чтобы последний раз поймать взглядом своего ангела. Но уже слишком поздно, и глаза его закрываются, тело безвольно обвисает в хватке Беатрис. Панический, отчаянный вой кардиомонитора сопровождает его во тьму.