Мой (бес)смертный (Серия: Истребитель Вампиров; Часть 2)

– Так что произошло с той другой смертной, которую вы пытались обратить? Как там ее, Дагон, что ли? Три дня. Вот уже три дня как он сидит у постели Кроули. Смотрит, ждет, надеется. Практически ничего не изменилось с тех пор, как Беатрис (с весьма неожиданной нежностью) уложили его в эту самую постель, одним взглядом предупреждая Азирафеля, чтоб тот не думал сказать и слова, когда они (все так же заботливо) натянули одеяло Кроули на грудь. (Азирафель благоразумно промолчал). За все это время Кроули так и не очнулся, не пошевельнулся даже, если не считать периодическую, пробегающую по телу дрожь или еле заметно дергающуюся от боли бровь. Еще совсем слабенький саженец надежды Азирафеля медленно но верно подтачивает отчаяние. – Они живы, – отвечает Беатрис после настолько долгой паузы, что Азирафель был уже уверен, что они либо проигнорировали, либо вовсе не услышали его вопрос. Потом, спустя мгновение, поправляется, – Насколько их можно считать живыми при данных обстоятельствах.  Азирафель отрывает взгляд от Кроули. Недоуменно хмурится, глядя на Беатрис. – Как… как это понимать? – Их сердце бьется, они дышат, спят… просто не просыпаются. – Беатрис пожимает плечами, лениво машет рукой над неподвижно лежащим Кроули. – Примерно как этот вот…, – отмечают они и сочувственно кривятся, наблюдая, как по телу Кроули вновь болезненной судорогой пробегает мелкая дрожь и бледный лоб едва заметно морщится в ответ, – … только без боли. Боль. Вечно эта чертова боль. Азирафель крепко зажмуривается, стискивает зубы, пытаясь удержать крик мучительной, бессильной ярости.  За что? рвется крикнуть небесам. Почему он должен всегда так страдать? Чужая ладонь, от которой веет могильным холодом, ложится ему на руку, заставляя вздрогнуть. – Боль – это хорошо. – Глаза Беатрис – два пугающих, бездонных омута леденящей синевы – буквально пронизывают его насквозь. – Сон Дагон мирный, но он вечен. – Ледяные пальцы неожиданно ободряюще сжимают его руку. – Боль значит, что он все еще борется, что еще не сдался. – Ну да, – как сквозь туман слышит он свой собственный голос – слабый и хриплый, как сипение умирающей птицы, – да. Пальцы Беатрис еще мгновение задерживаются у него на руке; бледная как воск кожа вокруг холодных выцветше-голубых глаз будто сочувствующе напрягается. Потом вампир откидывается назад; рот их искривляется в лениво неодобрительной гримасе. – Тебе стоит пойти поспать, Истребитель. Выглядишь дерьмово. – Я…. – На самом деле, наверное, так и есть. Чувствует он себя уж точно дерьмово – измученный и душой и телом. Ему давно бы не помешало немного отдохнуть, только…. Только от одной мысли о том, чтобы оставить сейчас Кроули одного, его наполняет такой ужас, что усталости его не остается ничего другого, как отойти на задний план. – Я не могу. Вампир закатывает глаза.  – Он никуда не денется, – с пугающей проницательностью возражают они, – а вот ты, несмотря на все твои сверхспособности, все еще до отвратительности смертен. – Они морщат нос в гримасе вялого отвращения. Добавляют скучающе снисходительным тоном, – Тебе нужно поспать, Истребитель. Я не собираюсь играть тут с тобой в няньку, если ты возьмешь и отрубишься. Если уж на то пошло, я скорее тобой полакомлюсь, а то что останется отдам Кроули, когда он в себя придет. Азирафель поджимает губы, принимая колкость в том духе, в котором она была предназначена – как грубое, неуклюжее проявление заботы, которую вампир так чрезвычайно тщательно старался скрывать.  Азирафель колеблется, едва ли не с мольбой глядя вниз на родное лицо – теперь уже более расслабленное, будто искажающие его морщины боли постепенно разглаживаются. Или, может быть, он просто пытается выдать желаемое за действительное. – Вы ведь разбудите меня, да? – Он вновь переводит взгляд на вампира, смотрит пристально, настойчиво. – Если будут какие-нибудь перемены, хоть какие-то, вы разбудите меня. Беатрис нарочито тяжело вздыхает, прогоняющим жестом указывает ему на дверь. – Разбужу, разбужу. А теперь давай, вали отсюда, пока не рухнул. *** Беатрис свое обещание не сдерживают. Мало того… мало того, что они не удосужились разбудить его, дав ему проспать весь оставшийся день будто у него и забот никаких на свете нет, но когда он, наконец проснувшись, вскакивает с кровати и, метнув взгляд на стоящие на прикроватном столике часы, всклокоченной, помятой от сна молнией вылетает в коридор и несется в комнату Кроули, Беатрис не хватает даже совести там присутствовать. Но в итоге все это не имеет никакого значения. Ни отсутствие Беатрис, ни его собственный непозволительно долгий сон – ничего из этого не имеет совершенно никакого значения. Забывается, как прошлогодний снег, буквально в ту же секунду, когда он в панике врывается в спальню Кроули и застывает в шаге от дверного проема, пригвожденный к месту накатившейся на него боязливой, недоверчивой надеждой.  Потому что там на кровати посреди спутанного хаоса беспорядочно сброшенных в сторону одеял, скрестив ноги и склонив голову в пристальном созерцании какого-то скрытого в гнезде его ладоней предмета, сидит…. – Кроули…. Тот резко поднимает голову на звук своего имени; взгляд широко распахнутых, слегка осоловелых глаз проносится по лицу Азирафеля, а уже секунду спустя он, рванувшись назад и путаясь в беспорядочной, отчаянной спешке в собственных ногах, полускатывается-полуспрыгивает с кровати, пытаясь убраться как можно дальше от двери, от Азирафеля. Сердце Азирафеля ухает в пропасть. – Кроули? – Он изо всех сил пытается заставить свой голос не дрожать, выдавливает на дрожащих губах подобие улыбки, которая, несмотря на все его старания, ощущается болезненной гримасой. – Дорогой? Ты… ты знаешь, кто я? Кроули дергается, словно отпрянув от его слов. На лице его выражение минутного замешательства сменяется гримасой многострадального раздражения. – Да конечно, я знаю, кто ты, идиот, – хрипит он в ответ, закатывая глаза настолько театрально, настолько по-Кроулевски, что колени Азирафеля, ставшие от накатившегося на него облегчения совершенно желеобразными, не подкашиваются под ним только благодаря величайшему усилию воли. – Ох, – выдыхает Азирафель, и искусственная маска улыбки тает, перерастая в чистую, окрыляющую душу радость.  – Ох, ну слава богу. А то я было начал…. – Он делает было шаг вперед и в нерешительности замирает, потому что Кроули вновь, отшатнувшись, отступает назад, выставив перед собой руку, жестом призывая его остановиться. – …волноваться.  – Я знаю, кто ты, ангел, – повторяет Кроули, и голос его звучит уже мягче, нежнее, будто призывая Азирафеля к себе… если бы не вытянутая вперед рука, все еще удерживающая его на расстоянии. – Я просто….  – Он фыркает, качая головой. На мгновение опускает взгляд на свою вторую руку, все еще сжимающую тот таинственный предмет, что он так внимательно изучал ранее. Вновь поднимает глаза, и тонкие губы его дергаются, растягиваясь в кривоватой и подозрительно виноватой улыбке, которая Азирафелю ну ни капельки не нравится. –…Я просто не совсем уверен в том, кто я. Эта его улыбка и сквозящая сквозь нее просьба о прощении холодным, липким грузом оседают в желудке Азирафеля. А когда взгляд его падает на сжатую в кулак руку Кроули, и он наконец узнает зажатый в ней предмет, он чувствует, как этот холод расширяясь, перерастает в ледяную волну, которая накрывает его с головой, замораживая на месте. – Кроули? – Имя срывается с губ, хрупкое как сосулька. – Что ты…? Зачем тебе это? Кроули следом за ним опускает взгляд к кинжалу – серебряному кинжалу, серебряному кинжалу самого Азирафеля – лежащему в полураскрытой ладони левой руки. – Я знал, что что-то  не так, – бормочет он, пропуская вопрос Азирафеля мимо ушей. – Как только очнулся, я сразу… я знал. Почувствовал. Медленно, почти рассеянно поднимает он руку с кинжалом.  Смотрит на него пристально, задумчиво нахмурив лоб. Азирафель ловит себя на том, что прикидывает на глаз расстояние между ними, пытаясь сообразить, как быстро сможет его преодолеть. – Что ты почувствовал, Кроули? Что? Очевидно, что-то из охватившей его паники просочилось в слова, потому что Кроули вдруг отрывает взгляд от кинжала. Поднимает глаза, хмурится, увидев выражение лица Азирафеля. Открывает рот, закрывает его. Открывает вновь. – Мне кажется, я больше не вампир, ангел, – говорит он наконец. – По крайней мере… по крайней мере не обычный вампир. Как объяснение, с тревогой думает Азирафель, это явно оставляет желать лучшего. – Ч-что ты имеешь в виду? Кроули пожимает плечами. – Я был вампиром несколько столетий, ангел. И еще и сверх-вампиром несколько лет побыл. Я знаю, каким должен ощущаться мир. Знаю, что должен ощущать я сам, и….    – И? Кроули вновь колеблется, и, ох, Азирафелю однозначно не нравятся эти его колебания. Как и вот это виноватое выражение, которое вновь появилось у Кроули в глазах. Ни капельки не нравятся. – Есть у меня одна догадка, которую я хотел бы проверить, – говорит Кроули, медленно, размеренно, вновь поймав Азирафеля в ловушку почти лихорадочно пристального взгляда золотистых глаз. – Мне нужно, чтобы ты доверился мне. Пальцы сжимаются на рукоятке кинжала, и, Азирафель не успевает даже моргнуть, прежде чем держащая этот кинжал рука взвивается над предплечьем свободной руки, как масло рассекая обнаженную кожу серебряным клинком. Азифелю должно быть закричал, но самого крика не помнит. Не помнит и того, как рванулся вперед, но вот он уже стоит здесь, на другом конце комнаты, прямо перед Кроули, пытаясь вырвать этот проклятый кинжал у того из рук. Что до Кроули, то он и не сопротивляется. Выпускает из рук кинжал, который Азирафель тут же отшвыривает в сторону как ядовитую змею. Покорно подчиняется лихорадочной заботе Азирафеля, позволяя ему подхватить раненую руку и, яростно промакивая кровь, ощупывать рану в поисках характерных признаков отравления серебром: почерневших, как от ожога, краев раны; прожилок яда, болезненными щупальцами расползающихся под почти прозрачной кожей. Но ничего из этого нет. Ничего нет. И голос Кроули, тихий и успокаивающий, пробивается наконец сквозь постепенно стихающий трезвон паники. – Я в порядке, ангел. Я в порядке. Видишь? Со мной все в порядке. На губах Кроули играет улыбка, озорная и с едва заметной тенью облегчения. И у Азирафеля возникает очень сильное желание вмазать ему за то, что своей этой выходкой отнял у него сейчас с десяток лет жизни. Но края раны у Кроули на предплечье затягиваются, сходятся вместе, она заживает буквально у Азирафеля на глазах, оставляя после себя совершенно гладкую здоровую кожу. И Азирафель не понимает, что происходит. Потому что, да, способности вампира к самоисцелению не имеют равных. В ходе своих стычек с вампирами он не раз был свидетелем этой впечатляющей (и зачастую смертельно опасной) способности. Но за все то время, что он работал истребителем, он ни разу, ни разу не видел, чтобы хоть один из них смог залечить на себе рану, нанесенную серебряным оружием. Ни одного единственного разу. – Как ты это… как такое…? – Шо тут у вас за шум такой? Азирафель резко поворачивается на звук томно-блеклого голоса. Сверлит глазами черноволосого вампира, с откровенно скучающим, заспанным видом стоящего в дверном проеме, лениво подпирая косяк двери худым плечом. – Вы! Вы должны были разбудить меня, если что-то изменится! Чем вы, черт побери, все это время занимались? – Спали, – отвечает Беатрис тоном, ставящим под сомнение умственные способности Азирафеля, а затем для пущей убедительности зевает, демонстрируя свои чересчур острые клыки. – А что ты, собственно, возмущаешься? Что-то изменилось, да, – они небрежно машут рукой куда-то в направлении Кроули, – …и ты, вон, здесь… и явно проснувшийся. И незачем так драматизировать. – Д-драматизировать?!!! – Азирафель захлебывается распирающей легкие волной возмущения. – Да вы имеете хоть малейшее представление о том, что он…? Это! Вы это видите? – Он гневно тыкает пальцем в сторону невинно лежащего на полу у ножки кровати серебряного кинжала. – Вот, что он держал в руках, когда я сюда вошел. Вот, что он собирался использовать на себе, пока вы спали! Взгляд Беатрис заостряется, показную сонливость как рукой снимает. Они отталкиваются от косяка двери; тело их напрягается как пружина, заведенная чересчур быстро и до отказа. Они бросают на Кроули пристальный взгляд блекло-голубых глаз, внимательно осматривая его с ног до головы. – Оружие истребителя, Кроули, ты серьезно? – цедят они сквозь зубы, и в голосе их сквозит отголосок ярости. – Тебе так понравилось отравиться серебром, что не терпелось повторить этот опыт? И эта ярость? Этот гнев на безрассудную неосторожность Кроули? Азирафель прекрасно это понимает. Сам почувствовал, как, вслед за отступившей паникой, на него накатилась почти слепящая волна подобного же гнева. И видя похожую реакцию со стороны Беатрис дает ему почувствовать определенную долю удовлетворения. Стоящий рядом с ним Кроули громко, наигранно вздыхает. – Ну и кто тут теперь драматизирует? И нет уж, нетушки, этого Азирафель ни за что так не оставит. Он все еще слишком взвинчен после всего увиденного, все еще слишком зол на Кроули за то, что тот довел его чуть ли не до инфаркта. – О, как по-моему, так тот, кто рассек серебряным кинжалом собственное запястье ради того, чтобы проверить какую-то идиотскую догадку, заслуживает достаточно высокое место на шкале драматизма, ты так не считаешь?   Он едва-едва удерживается, чтобы не тыкнуть Кроули пальцем в грудь. И у Кроули, надо отдать ему должное, хватает совести, чтобы по крайней мере выглядеть пристыженным. Но вот реакция Беатрис совершенно выбивает его из колеи. Вампир скользит вперед – стремительно и бесшумно, как резкий порыв ветра. Останавливается на расстоянии вытянутой руки, впиваясь глазами в Кроули. – Так ты, таки, воспользовался кинжалом? – обманчиво, пугающе спокойным тоном спрашивают они. – Покажи, – приказывают они, когда Кроули медленно, неохотно кивает в ответ. Кроули послушно протягивает им руку ладонью вверх. Стоит спокойно, не шевелясь, пока Беатрис проводит пальцем по гладкой и на вид неповрежденной коже его запястья, задерживаясь на размазанных пятнах крови, которые Азирафелю так и не удалось до конца стереть. – Полностью зажило, – бормочут они, поднимая взгляд на Кроули, будто в ожидании подтверждения. И в этом взгляде, равно как и в едва ли не благоговейном тембре их голоса проскальзывает какое-то необъяснимое, почти восторженное восхищение, от которого у Азирафеля появляется ощущение, что он что-то недопонял, что-то большое, что-то важное. – Полностью зажило, – кивает Кроули, и уголок его рта дергается вверх. – Ты понимаешь, что это означает? – Я… подозревал, – нерешительно пожав плечами подтверждает Кроули. – Отсюда и проверка серебром, – продолжает свой допрос Беатрис, и губы их растягиваются в такую искренне восторженную улыбку, что Азирафель недоуменно моргает, не веря своим глазам. – Отсюда и проверка серебром. Терпению Азирафеля приходит конец. – Кто-нибудь из вас может наконец объяснить мне, что здесь, черт побери, происходит? Беатрис выпускает запястье Кроули из рук. Поворачивается к Азирафелю, обнажив зубы в полунасмешливой, полураздраженной ухмылке, которая уже намного больше напоминает ту Беатрис, к которой он привык. – Ты когда-нибудь слышал легенду о дампирах, Истребитель? Слышал. Немного. В старой «Энциклопедии вампиров», которую он откопал среди маминых вещей после ее кончины, была небольшая статья про них. Легенда эта, надо отметить, была довольно интригующая. Мысль о том, что вампиры могли быть чем-то большим, чем просто кровожадными тварями, что они могли вступать с людьми в - не побоится он этого слова - романтические отношения, была по меньшей мере неожиданной. Революционной даже.  Не говоря уже о предполагаемой способности этих отношений произвести на свет потомство, существ, наделенных всеми преимуществами вампиров и лишенных их слабостей, близких к совершенству созданий, связующих воедино мир вампиров и смертных. Потенциальные последствия существования дампиров, их возможное влияние на мир вампиров и истребителей – все это было, ну, настолько невероятным. И… он по глупости решил спросить у своих братьев и сестры, не знают ли они что-нибудь еще о дампирах. Это… ну, ничем хорошим тот разговор не закончился, и Азирафель больше о дампирах не заикался. И все же… – Причем тут дампиры? – спрашивает он вслух. Мотает головой, увидев, как Беатрис в ответ выразительно задирает бровь. – Нет, нет, это исключено. Дампир – это ребенок человека и вампира. Вы же не хотите сказать, что…. Он же не…. – Азирафель тыкает пальцем в сторону Кроули. Возмущенно машет рукой между собой и Беатрис. – И мы с вами уж точно ни разу не…. – О, боже упаси! – Беатрис театрально содрогается всем телом. – Тогда как? – Непорочным зачатием? Что-то из ответных мыслей Азирафеля очевидно отразилось на его лице, потому что Беатрис вдруг разражается озорным смехом и примирительно поднимает руки вверх. – Ладно, ладно, не заводись, охотничек. – Я не….  – Азирафель резко выдыхает носом. На мгновение закрывает глаза, зажимает пальцами переносицу. – Может быть вы мне все же объясните, что здесь происходит? Пожалуйста. Беатрис вздыхает. – Помнишь, как мы с тобой говорили о том, что в нем борются кровь истребителя и кровь вампира, и как мы переживали, не зная, какая из них возьмет верх? Азирафель кивает. Бросает взгляд на Кроули, пристально и в то же время как-то настороженно наблюдающего за ним, будто одновременно жаждая его понимания и смертельно его же боясь. И Азирафель… Азирафель, кажется, начинает-таки понимать. Начинает, что называется, собирать воедино кусочки головоломки. И со следующими же ласково-насмешливыми словами из уст Беатрис эти самые кусочки головоломки превращаются в невероятную, захватывающую дух картину. – А твой дружок решил выбрать для себя совершенно иной, третий путь. В типичном для Кроули стиле. – Гибрид вампира и истребителя, – выдыхает Азирафель. Сердце его колотиться, переполняясь тем же благоговейным восторгом, что он слышал в голосе Беатрис буквально несколько минут назад. – Уникальный, единственный в своем роде дампир, – подтверждает Беатрис. – Созданный им же самим. Ну и мы с тобой, конечно, выступаем в роли его де-факто сиров – не буду же я позволять ему присвоить себе все заслуги. Но Азирафель больше уже их не слушает. Он протягивает руку, медленно, нерешительно. С нежной, трепетной осторожностью проводит ладонью по щеке Кроули, улыбаясь, когда тот с еле слышным вздохом облегчения утыкается ему в ладонь. – Ты идеальное связующее звено, – хриплым от благоговения и восхищения голосом шепчет он. – Идеальное… идеальное создание.