Взрослые игры

      Несмотря на то, что для Хаска окружающий мир давно превратился в статичную картинку, где не происходило ничего интересного, сам мир был с этим абсолютно не согласен. Он продолжал жить.       Все те два месяца, что Хаск находился во владениях Энджела, Ад дышал, вращался, кипел. Владения, оставленные под присмотром доверенных людей, процветали. Казино приносило стабильную прибыль. Для всех он всё ещё оставался Оверлордом — призраком, чья власть ощущалась в идеальном порядке и молчаливой дисциплине.       Энджел так и не заявил на публику, что Хаск теперь принадлежит ему. Не показал на людях пурпурный поводок, не стал заявлять в сети о ещё одной смертной душе, которой владеет. Он оставил ему силу. И оставил для окружающих статус их отношений без какого-либо названия — зыбким и неопределённым, как сигаретный дым в клубе.       Каждый решал для себя, что могло связать двух таких Оверлордов. Страсть? Ненависть? Долг? А может, скучная, деловая взаимовыгодность? Пусть гадают. В мире, построенном на чёткой иерархии и демонстрации силы, эта тишина была громче любого заявления.       Но мир требовал ответов. И если Хаску достаточно было посмотреть в сторону грешника, чтобы избавить себя от назойливой компании, то всё равно находился какой-нибудь идиот непонимающий намёков.       Седрик казался ему смышлёным, хотя до смеха наивным парнем.       Первый разговор, в котором Хаск невольно почувствовал страх за парня, произошёл спонтанно. Они закрывались. Зал опустел, звучала лишь тихая музыка, да шум промываемых бокалов. Все работники уже разошлись, и в призрачном свете неоновой вывески, мерцавшей за барной стойкой, остались лишь Седрик и Хаск.       Хаск, закончив с документами, подошёл к барной стойке. Заметив, как Седрик неуверенно вертит в руках шейкер, повторяя рецепт, которому Хаск научил его на днях, кошак мягко, почти по-отечески, похлопал парня по плечу.       — Давай-ка я покажу. Главное не сила, а ритм. Как танго, — Он ловко взял инструмент из чуть дрожащих пальцев Седрика, продемонстрировал плавное движение и вернул обратно. — Попробуй.       Но вместо привычной благодарной ухмылки или сосредоточенной гримасы, парень просто замер. Взгляд был прикован не к шейкеру, а к мутной жидкости в бокале, будто он пытался разглядеть в ней ответ на какой-то сложный вопрос. Тишина между ними натянулась, стала плотной и звонкой.       — Хаск... — голос Седрика сорвался, стал неувереннее. Он поднял глаза, и в них не было ни обычного огонька, ни наивного любопытства. Там читалась холодная мысль. — Ты Оверлорд?       Вопрос повис в воздухе: тяжёлый и неловкий, как удар тупым предметом. Хаск почувствовал, как что-то внутри насторожилось. Что-то неприятное и щемящее.       Он медленно, чуть театрально приподнял брови, давая себе секунду.       Неужели? Неужели только сейчас? После всех этих разговоров, шуток, после того, как он видел, как другие демоны буквально расступаются перед ним? Мысль была почти обидной в своей простоте.       — Да, — ответил он наконец. Голос не дрогнул, остался ровным, как лезвие. Ни гордости, ни извинений. Просто факт.       Седрик не отпрянул. Он лишь медленно кивнул, опустив глаза обратно в бокал. Плечи, обычно такие энергичные, чуть ссутулились.       — Понятно, — выдохнул Седрик. Но в голосе не было ни страха, ни отчуждения. Чистый, неподдельный восторг. Глаз циклопа загорелся, как у ребёнка, узнавшего, что его обычный сосед на самом деле супергерой. — Теперь понятно, почему ты такой... крутой. Всегда знаешь, что сказать. Всегда всё под контролем.       Он произнёс это с такой искренней, почти горделивой верой, что Хаск невольно смягчился. Уголок рта дрогнул в едва уловимой улыбке. Парень не отпрянул от титула. Для Седрика ничего не изменилось. Просто образ Хаска стал собраннее.       Хаск тогда подумал, что не такой уж Седрик и идиот. Да, глуповат немного. Ну а кто в свои пятнадцать не творил глупостей? Он сам такого наворотил, что он даже не уверен, из-за чего в ад попал? Из-за цинизма в зрелом возрасте или из-за глупых ошибок молодости.       Но постепенно их общение обретало новые краски. Помимо этого простого общения, их связывало кое-что ещё. Некоторая одержимость Энджелом Дастом.       Седрик был всё ещё влюбленным пацаном, у которого в единственном глазу разве что сердечко не вырисовывалось при виде паука. Когда Хаск смотрел скорее с циничной точки зрения коллекционера, желающего заполучить игрушку в личное пользование.       Энджел Даст тоже оставался игроком со своими мыслями. И тоже имел предпочтения.       К примеру, он сказал Хаску, что хотел бы умереть больше от ножа, чем от яда, но если тот предпочитает отравление, то в целом паук не против. Хаск отнёсся к этому иронично, но Энджел отчего-то подумал, что на этом можно сыграть, и теперь регулярно обсуждал с Хаском поставки.       — Значит, документы из розовой папки лучше перепроверить. Там, где подпись Вельвет, всегда двойное дно. Самая благородная сука из всех моих потенциальных убийц, но всё ещё сука.       Он говорит это спокойно, с лёгкой, уставшей ухмылкой, направленной исключительно на Хаска. Энджел не играет роль, он искренне сообщает, где может быть зарыта собака, для предполагаемого убийства.       — Понял. Значит, проверяем алкоголь из её партии. Все подозрительные бутылки — в личную коллекцию для изучения, — кивнул Хаск, его голос был таким же деловым и ровным. Хотя общаться с Энджелом, когда тот не строил из себя не пойми кого, оказалось достаточно приятно.       Именно в этот момент скрипнула дверь. На пороге, застыв с подносом грязной посуды, стоял Седрик.       Хаск заметил его первым. Он увидел, как взгляд юноши замер, прилип к Энджелу. В единственном глазу вспыхнула не боль, а недоумение. Седрик слышал. Слышал тон. Непривычно спокойный, почти человеческий. Тон, который Энджел практически никогда не использовал на людях.       Энджел, следуя взгляду Хаска, медленно повернул голову. И Хаск увидел, как трещина затягивается. Лёд, который на секунду растаял в их разговоре об отравлении и предательстве, снова нарос мгновенно и бесшумно. Взгляд стал пустым. Голос, когда он заговорил, был не грубым, а бесконечно далёким.       — Седрик, — произнёс Энджел ровно, будто читал с телесуфлёра. — Ты закончил? Не задерживайся и отправляйся спать. Ты хорошо поработал.       Хаск, зная кучу секретов Энджела, всё понял, что паук хотел сказать. Седрик был частью того мира: живого, сложного, эмоционального, от которого Энджел уже внутренне отрекся. Мира, который он терпел, но в котором больше не участвовал.       Подросток был напоминанием о Черри, о жизни, которой у Энджела больше не было.       Тот редкий проблеск «настоящего», что видел Седрик, был не сближением. Это был всего навсего симптом, который бывает при гриппе, как кашель или насморк. Симптом того, что в присутствии будущего убийцы Энджел мог расслабиться. Мог на мгновение перестать изображать что-либо, потому что для паука конец был близок и предрешён. С Хаском не нужно было играть в жизнь. С ним можно было просто договариваться о предполагаемом финале.       Седрик дёрнулся, будто его оттолкнула невидимая стена. Он что-то пробормотал и почти выбежал в подсобку.       В наступившей тишине Хаск наблюдал, как пустота в глазах Энджела сменялась не виной, а логичным удовлетворением. Помеха устранена. Можно вернуться к делу.       — Где мы остановились? — спросил Энджел, и в его голосе снова послышались те же усталые, но честные ноты.       Хаск кивнул, делая вид, что поглощён бумагами. Но внутри всё перевернулось. Седрик был просто подростком, который влюбился в Энджела за что-то одно ему известное. Чувства это всегда так сложно, что никогда не знаешь, что может вытечь из этого.

***

      Седрик поймал его после закрытия, в том же пустом зале, где когда-то узнал правду о истинном титуле Хаска. Только теперь свет был выключен, и в баре царил сизый полумрак. Он стоял, прислонившись к стойке, и в его позе не было ни прежнего обожания, ни даже обиды. Была тихая, взрослая решимость узнать правду, какой бы горькой она ни была.       — Хаск, — голос прозвучал негромко, но чётко. — Вас что-то связывает? С Энджелом.       Вопрос повис в воздухе, неожиданный и прямой. Хаск почувствовал, как внутри всё на мгновение замирает. Он посмотрел на юношу. На сжатые кулаки, на серьёзное, почти незнакомое лицо, и понял, что отмахнуться или соврать не получится. Да он и не хотел.       Честно говоря, их связывало много чего. Лютая, сквозящая в каждом жесте ненависть-привязанность. Слов было много, но ни одного ответа.       Седрик увидел его заминку, эту секунду немого поиска слов там, где их быть не должно. И в его глазах что-то надломилось, уступив место худшему из предположений.       — Вы спали, да? — выдохнул он, и это было уже не вопрос, а констатация. Приговор, который он вынес сам себе и решил лишь уточнить.       Хаск, застигнутый врасплох этой простой, животной правдой, потерянно кивнул. Они и правда спали. На тот момент Хаск видел, что это был единственный способ подобраться к Оверлорду. Но объяснять это сейчас значило бы оправдываться. А оправдываться перед мальчишкой с разбитым сердцем было бы самой низкой подлостью.       Седрик отвёл взгляд. Быстро, почти яростно, утёр тыльной стороной ладони предательски набежавшую слезу, оставив на рукаве грязноватый след.       — Блин... — прошептал он, и голос сорвался на беспомощный срыв. — На что я вообще надеялся?       В этих словах не было злобы к Хаску. Была горькая ирония, направленная на самого себя. Надеялся, что его кумир неприкосновенен. Надеялся, что его собственное обожание что-то значит. Надеялся, что между ними, в аду, может существовать что-то простое и чистое. Понимал, что шанса нет, но всё равно надеялся.       Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и пошёл прочь. На улицу. Хаск остался стоять в полумраке, с горьким привкусом неправильной правды на языке. Что он мог сказать? Рано или поздно ему пришлось бы разбить эти розовые очки. И лучше сейчас, чем позже.       Тяжелая, звенящая тишина осталась после Седрика. Шаги затихли в глубине коридора, ведущего к служебному выходу. Хаск стоял неподвижно, слушая этот уход.       Он должен был отпустить его. Это был самый логичный выход. Дать мальчишке выплакаться, протрезветь от иллюзий и вернуться уже с новым, более горьким знанием.       Но что-то щемящее и неприятное, то самое, что он почувствовал в тот первый вечер, снова сжалось у него внутри. Это был не долг и не вина. Скорее признание. Узнавание. Он видел в этом сломленном, наивном плаче тень самого себя. Хаск тоже был когда-то юным и глупым, тоже верил, что можно чего-то добиться одной лишь преданностью, что чувства что-то значат в играх сильных мира сего.       Рука сама потянулась к пачке сигарет в кармане. Он медленно закурил, сделал глубокую затяжку, наблюдая, как дым клубится в сизом полумраке. Потом решительным движением стряхнул пепел и пошёл тем же путём, что и Седрик.       Тот сидел на заднем крыльце, на холодных бетонных ступеньках, подперев голову руками. Спина, узкая в тонкой служебной рубашке, вздрагивала от подавленных рыданий.       Хаск остановился в шаге от него, прислонился к косяку двери. Затянулся. Молчал, давая тому время понять, что он не один.       — Уходи, — буркнул Седрик в ладони, голос был грубым.       — Нет, — просто сказал Хаск.       Седрик вытер лицо рукавом и поднял красный, полный боли и гнева взгляд.       — Чего тебе? Насладиться зрелищем? Посмотреть, как дурак плачет из-за того, на что даже не имел права?       — Я пришёл не наслаждаться, — Хаск присел на ступеньку рядом, но не близко, оставив дистанцию. Достал пачку, протянул. — Куришь?       Седрик с подозрением посмотрел на сигареты, потом на Хаска. Машинально взял одну. Пальцы дрожали. Хаск чиркнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью от несуществового ветра. Седрик затянулся, закашлялся.       — Первый раз? — спросил Хаск без насмешки.       — Нет. Просто... давно, — прохрипел Седрик. Но звучал он совершенно неуверенно. Врёт. Дым смешался с паром от дыхания в холодном воздухе. — Так о чём говорить будешь? О том, какой я идиот? Я и сам знаю.       — Знаешь, — согласился Хаск, глядя куда-то в темноту переулка. — Но это не делает тебя идиотом. Делает живым. Просто в аду давным-давно все мертвы.       Он помолчал, выбирая слова. Честные слова.       — То, что ты видел сегодня, между мной и Энджелом. Это не связь. Это сделка. Договорённость между двумя банкирами о передаче активов. Один из активов — его жизнь.       Седрик замер, сигарета остановилась на полпути ко рту.       — Что?       — Одна из моих задач здесь, — голос Хаска был ровным, — убить Энджела Даста. Когда придёт время. Мы обсуждаем детали. Яды, ножи, несчастные случаи. Вот о чём был наш милый доверительный разговор, который ты подслушал.       Седрик смотрел, и в единственном глазу происходила страшная работа: обвал всего мира, всех представлений, всех надежд. Хаск видел, как трещина проходит через самое основание этой юной, хрупкой веры в большой мир.       — Он... хочет умереть? — прошептал Седрик так, как будто произнёс самое кощунственное слово на свете.       — Он уже мёртв, Седрик. Ты видел его взгляд на тебя? Эта пустота? Это не к тебе. Это ко всему. Он отрёкся. Он ждёт конца. А ты для него напоминание о том, от чего он отрёкся. О жизни.       Седрик сидел, сгорбившись, и тихо плакал. Уже без рыданий. Слезы текли молча, капая на бетон.       — Но ты... вы... спали... — это было не обвинение, попытка понять последний кусочек ужасного пазла.       Хаск затянулся, и в темноте кончик сигареты вспыхнул ярко, осветив на мгновение жёсткое, усталое лицо.       — Да, — выдохнул он дым. Голос звучал низко и как-то изношенно. — Спали. Но если ты думаешь, что там было что-то светлое, что можно нарисовать в глупых комиксах про любовь, то ты ошибаешься.       Он повернулся к Седрику, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, горел холодный, ясный огонь признания.       — Каждый раз это был поединок. Голый, грязный и честный. Два циника, которые знают цену каждому жесту, каждому вздоху. Он пытался найти во мне внешнее подтверждение, что он хорош, я искал в нём трещину. Мы ненавидели каждый момент и цеплялись друг за друга, потому что это было единственное, что мы могли.       Седрик смотрел на него, забыв плакать. Он слышал не слова, а тон. В нём не было отстранённости. Была знакомая, до боли горечь.       — Ты... ты тоже... как и я? Влюблён?       — Влюблён? — Хаск усмехнулся коротко и сухо, как треск сухого дерева. — Нет. Это не влюбленность. Я одержим. Как коллекционер редкой, ядовитой бабочки, которая норовит улететь и ужалить. Я хочу его понять. До самого дна. До той чёрной точки, где в нём кончается всё. А он... — Хаск сделал долгую, медленную затяжку, — он позволяет себя изучать. Но не потому, что доверяет. А потому что ему в принципе всё равно. Я для него просто удобный инструмент. Тот, кто не лезет с дурацкими чувствами. Кто говорит с ним на одном языке — языке взаимной пользы.       Он наклонился чуть ближе, и его шёпот был острее лезвия.       — А ты для него — живой. Ты напоминаешь ему о кое-ком. О всей той мишуре чувств, которую он, кажется, выжег из себя, но которая, чёрт побери, всё равно где-то там тлеет. Поэтому он и отгораживается. Не из-за тебя, не подумай. Из-за себя. Из-за той трещины, которую ты в нём невольно обнажаешь.       Седрик содрогнулся, будто от удара. Он вытер лицо.       — И что мне делать? Просто забыть?       — Забыть? Нет, — Хаск покачал головой, снова глядя в темноту. — Забыть здесь невозможно. Только прожить. Злись. Плачь. Кричи. Используй полученные эмоции на максимум. Преврати это всё в энергию. Но помни, что никто не виноват, в том, что ты чувствуешь. Это твои эмоции. Твоя голова. Только тебе решать, что с этим делать. Продолжать влюбленно смотреть издалека или перерасти это чувство.       Хаск встал, отряхнул пальто. В его движениях была усталая решимость человека, сказавшего достаточно.       — Взрослей, Седрик.       Он ушёл, оставив Седрика наедине с холодом, темнотой и горьким осадком на языке. Это была не та правда, что приносит облегчение. Это была та правда, что оставляет после себя пепел и трезвую ясность — единственную валюту, которая здесь по-настоящему котировалась.