Взрослые игры

      Сон бежал от него, как грешник от расплаты. Ночь вытянулась в бесконечный, лихорадочный коридор, где стенами были его же мысли.       Он знал об Энджеле Дасте слишком много. Это знание лежало в нём тяжёлым, отточенным арсеналом. Каждый факт — идеальный рычаг. Каждая тайна — клинок, который можно вогнать между рёбер высокомерия. История с комнатой, призрак Черри в чертах Седрика, алый шепот шрамов под дорогим бархатом, несбыточное желание смерти… Из этого можно было сплести петлю, способную задушить любое достоинство. Можно было разорвать их уродливый контракт одним метким ударом по самому больному.       Ранее эта мысль согревала бы ледяное нутро сладостью предвкушения. Но сейчас, в гнетущей тишине, она вызывала лишь тихий, всепроникающий ужас.       Перед мысленным взором, против воли, разворачивался спектакль: он, Хаск, выводит на свет все эти тщательно скрытые язвы, одну за другой. А Энджел, его Энджел, надменный, невыносимый, хрупкий, стоит посреди общего хохота и медленно, неотвратимо ломается. Не от злости. От стыда. От того, что его святая святых выставлена на потеху.       И самое чудовищное было не в этом видении. А в том, что, созерцая его, Хаск не почувствовал бы ни капли былого, холодного торжества. Не было того едкого удовлетворения, что обычно согревало при мысли о мщении. Была лишь пустота, от которой сводило желудок. И страх. Древний, животный, знакомый.       Страх не за себя. Страх — от прикосновения к чему-то хрупкому, что он сам же и готовился раздавить. И от осознания, что это унижение больше не радует. Его яд внезапно потерял силу. А без него он оставался наедине с грузом чужой боли, который тащил на себе, и не знал, куда с ним идти.       Он лежал, уставившись в потолок, и понимал, что главное оружие обратилось в прах. Осталась лишь тяжесть знания и тихий, нарастающий звон тревоги в ушах, предвещающий, что старый мир, выстроенный на ненависти, рухнул. А новый — ещё даже не начал зарождаться.       Энджел спустился за кофе, когда предрассветная синева только начала вытеснять неоновое месиво за окном. Зрители ушли, оставив клуб отсыпаться.       Он был в простом тёмном халате, волосы сбиты на один бок, лицо бледное и голое, без привычной маски косметики. Под глазами — синяки бессонницы, точь-в-точь как у Хаска. Движения были резкими, деревянными. Он даже не посмотрел в сторону стойки, будто надеясь, что там никого нет.       — Привет, — сказал Хаск. Собственный голос прозвучал хрипло, сорванным от молчания и мысленной гонки.       Энджел вздрогнул, всё же не ожидая никого. Он медленно повернул голову. Его розовые глаза, без подводки, казались меньше, прозрачнее и усталее. В них не было ни высокомерия, ни яда. Только измотанная пустота.       — Заебал, — выдавил он без энергии, чистый автоматический рефлекс.       Он отвернулся к кофемашине, длинные пальцы с облупившимся красным лаком на ногтях нажали на кнопку. Ничего. Ещё раз. С треском. Ещё. Он бил по кнопке ладонью, будто пытаясь запустить заглохший двигатель, плечи напряглись до предела.       — Почему не спишь? — спросил Хаск, глядя на эту нервную борьбу.       — Потому что, блять! — рявкнул Энджел, наконец-то добившись от аппарата жалобного шипения. Он прислонился лбом к шкафчику над машиной, спина вздрагивала от коротких, злых вдохов. — Потому что этот Физзи, этот цирк, эта вся… мишура! Потому что всё болит, и кофе не работает, и я ненавижу этот час суток, и тебя тоже!       Он выпрямился, схватил первую попавшуюся кружку и подставил под струйку чёрной жижи. Руки его всё ещё мелко дрожали.       Тишина повисла тяжёлым одеялом. Хаск смотрел, как пар поднимается от кофе. Собственное сердце колотилось где-то в районе горла. Он чувствовал то же самое: боль, ярость, опустошение. Но его ярость была направлена не на Физзи и не на мир. Она была направлена внутрь. На знание, которое теперь горело в нём, как кислота.       Он глубоко, с усилием вдохнул, будто собираясь нырнуть на глубину.       — Энджел.       Тот не обернулся, но замер с кружкой в руках.       — То, что я собираюсь сделать, — начал Хаск, и каждое слово давалось с трудом, словно он вытаскивал их клещами из собственных внутренностей, — пиздец как странно. И… и ты сам можешь решить, что делать с этим дальше. Совершенно сам.       Энджел медленно, очень медленно обернулся. Он приподнял одну бровь. Это был не привычный театральный жест презрения, а искреннее, усталое недоумение.       — Ну? Ты хочешь поглумиться? Предупреждаю, я сегодня не в настроении, в этот раз и въебать могу.       Хаск не отвёл глаз. Он положил обе ладони на стойку, чтобы они не дрожали. И сказал. Тише, чем планировал, почти шёпотом, но отчётливо:       — Я знаю про комнату. Знаю имя той, которое нельзя называть. Я знаю, почему Седрик твой любимчик. Я знаю про букву на твоей ключице. Я знаю, что ты хочешь умереть больше всего на свете, но не можешь. И я… я не буду это использовать. Ничего из этого.       Он сделал паузу, давая словам врезаться в предрассветную тишину, в это голое, беззащитное лицо Энджела. Он видел, как тот застыл. Как пустота в глазах стала гуще, превратилась в лёд, готовый треснуть от любого звука. Энджел не дышал. Он просто смотрел, и в этом взгляде не было ничего — ни злости, ни страха. Был шок настолько полный, что выжег все остальные эмоции.       И тогда Хаск понял, что этого недостаточно. Он вывалил на Энджела груз чужой боли, но оставил свою при себе. Это было неправильно. Это была всё та же игра, только с перевёрнутыми ролями.       Он перевёл дух. В горле стоял ком.       — Когда-то при жизни, — голос стал ещё тише, но приобрёл странную, ровную чёткость, будто он читал приговор самому себе, — я доверился не тому человеку. Я доверял ему. Мы были… два гения. Я — гениальный стратег, игрок, который высчитывал на несколько ходов вперёд. А он — обаятельным мерзавцем, способным втереться в доверие кого угодно. Мы были друзьями. Хорошими друзьями. Я называл его братом.       Он замолчал, глядя куда-то мимо Энджела, в неоновую подсветку над стеклянной витриной. Видел не бар, а другое место. Другого человека. Обещание равной игры, партнёрства, основанного на уме, а не на силе.       — Но он меня предал. Вонзил нож в спину, когда я ожидал меньше всего. И теперь я здесь. В аду. Не способный никому толком доверять. Ненавидящий всё и всех и готовый видеть грязь в каждом поступке.       Он наконец посмотрел прямо на Энджела. Собственные глаза, обычно такие острые и насмешливые, были пусты и усталы.       — Я не знаю, сможешь ли ты это использовать. Но это моя слабость. Та самая, о которой говорил Физзи. Теперь ты знаешь.       Он больше ничего не добавил. Просто стоял, выставив напоказ не тело, изуродованное шрамами, а душу, изуродованную предательством. Принцип «око за око» доведён до абсурда: «Моя страшная тайна — за твою страшную тайну».       Теперь выбор был за Энджелом. Не просто «что делать с этой информацией». А что делать с этим. С этим немыслимым, сумасшедшим актом обнажения. С тем, что его враг только что сел с ним за один стол и сказал: «Вот. Что будем делать дальше?»       А Энджел всё стоял, сжимая в руках кружку с остывающим кофе. Его лицо было всё таким же каменным, но в глубине розовых глаз что-то дрогнуло. Не понимание. Не благодарность. Растерянность. Чистейшая, первобытная растерянность перед тем, что не укладывалось ни в одну схему, ни в один сценарий. Ни враги, ни союзники так не поступают. Так поступают только…       Он так и не закончил эту мысль. Просто стоял и смотрел. И тишина между ними теперь была уже не тяжёлой. Она была хрупкой, как тончайшее стекло, готовое разбиться от одного неверного вздоха. Но внутри этой хрупкости впервые за все время было что-то общее. Не ненависть. Не договор. Общая, признанная рана.       Тишина звенела. Она была густой, как смола, и хрупкой, как первый утренний лёд на луже. Хаск стоял, чувствуя, как этот ледок трещит под ногами. Он только что прыгнул в ледяную воду, и теперь ждал, утонет он или выплывет.       Энджел не двигался. Кружка в руках была единственной точкой опоры в этом внезапно опрокинувшемся мире. Пар больше не поднимался. Кофе остывал. А вместе с ним, казалось, остывала и та мгновенная, яростная энергия, что двигала им минуту назад.       Он медленно, очень медленно поставил кружку на стойку. Звук фарфора о дерево прозвучал невыносимо громко.       — Зачем? — спросил он. Голос был плоским, без интонаций. — Зачем ты мне это сказал?       Это был не обвинением. Это было непониманием. Хаск мог бы ответить: «Чтобы было честно», «Чтобы ты тоже знал», «Чтобы мы были квиты». Но все эти ответы были бы ложью или полуправдой.       — Потому что я не мог больше носить это в себе, — сказал Хаск, и это была самая чистая правда из всего, что он произнёс за эту ночь. — Не знаю. Просто… так должно было быть.       Энджел покачал головой, коротко, резко, будто отгоняя муху.       — Это глупо. Идиотски. Ты только что отдал мне рычаг давления. Я могу использовать его против тебя. Ты это понимаешь?       — У тебя и так все рычаги, — парировал Хаск. — Ты владеешь моей душой. Это просто… ещё один. Не самый сильный.       — Но почему именно сейчас? После всего этого… цирка?       Хаск посмотрел на бледное, будто незнакомое лицо. На синяки под глазами, на облупившийся лак. На ту же самую усталость, что грызла и его.       — Потому что после вчерашнего… — он искал слова, — всё стало слишком реальным. Это стало проблемой.       Энджел нахмурился, его брови сошлись в тонкую, напряжённую линию.       — Так что же ты предлагаешь? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучали нотки не растерянности, а старой, холодной аналитики. Он возвращался в свою роль. Оверлорд. — Устроить групповую терапию? Признаться друг другу во всех грехах и пойти завтракать, держась за руки?       — Нет, — Хаск коротко рассмеялся, звук был сухим и безрадостным. — Я предлагаю признать факт, что мы знаем о слабостях друг друга больше, чем кто-либо ещё в этом аду. И что это знание парализует. Оно не даёт двигаться вперёд. Ни тебе со своей… миссией. Ни мне с моей.       Он сделал шаг вперёд, через стойку их теперь разделял только узкий барный прилавок.       — Так что выбирай. Либо мы продолжаем эту игру в слепых, где каждый держит в кармане нож на случай, если партнёр оступится. И тогда Физзи прав, и мы просто сгнием заживо, каждый в своём углу. Либо…       — Либо? — Энджел поднял подбородок. Будто бросая вызов.       — Либо мы заключаем новое соглашение. Ты не трогаешь моего прошлого. Я не трогаю твоего. Мы огораживаем эти участки колючей проволокой и больше туда не заходим. Мы всё ещё недолюбливаем друг друга. Всё ещё пытаемся сделать друг другу побольнее. Но больше никогда не используем для этого прошлое. Только настоящее.       Энджел смотрел на него долго. Розовые глаза скользили по лицу Хаска, ища подвоха, ложной ноты, игры. Но видели только ту же измотанную честность.       — Это самая идиотская идея, которую я когда-либо слышал, — наконец произнёс он. Но в его голосе не было прежней ядовитой насмешки. — И самое страшное, что она имеет смысл.       Он вздохнул, взял холодную кружку и сделал глоток. Поморщился.       — Блять! Холодный.       Хаск молча протянул ему чистую кружку и кивнул на кофемашину. Жест был простым. Практичным. Не «давай помиримся», а «давай сделаем нормальный кофе».       Энджел замешкался на секунду, потом взял кружку, повернулся к аппарату и с первой же попытки запустил его. На этот раз без ярости. Просто нажал на кнопку.       Гул машины, шипение пара, запах свежего кофе — всё это было дико нормально в этом ненормальном утре. Когда вторая кружка наполнилась, Энджел не стал её пить. Он поставил её на стойку перед Хаском.       — Новое соглашение, — сказал он, не глядя на него. — Как ты там сказал? Колючая проволока? Отныне никаких вылазок на чужую территорию. Я не припоминаю тебе предыдущие проёбы, ты не трогаешь моё прошлое.       — Да, — кивнул Хаск, беря кружку. Горячее стекло обожгло пальцы. Приятное, живое ощущение.       Они стояли так, каждый со своим кофе, в тишине, которая теперь была уже не враждебной и не хрупкой. Она была… временной. Перемирием.       На лестнице послышались шаги. Быстрые, подпрыгивающие, металлические.       — Йо-хо-хоу, ранние пташки! — оглушил голос Физзи. Он влетел в зал, сияя, как будто проспал десять часов. — О, я вижу, прогресс! Совместные утренние кофепития! Умилительно!       Хаск и Энджел обменялись одним-единственным взглядом. В нём не было договора. Было обоюдное, мгновенное решение.       — Заткнись, Физзи, — сказал Энджел, отпивая кофе. — И принеси мне булочку. С клубникой.       — И мне, — добавил Хаск, не отрывая глаз от напитка.       Физзи замер, его лицо озарилось восторгом чистого, немого триумфа. Он не сказал ни слова. Просто щёлкнул каблуками, сделал клоунский реверанс и помчался на кухню, оставив их вдвоём.       Это не было началом дружбы. Это было началом чего-то другого. Более сложного, более опасного и, возможно, более честного. Они всё ещё были врагами. Но теперь у них была общая траншея. И общее знание: стрелять друг в друга — значит гарантированно попасть в свои же раны.

***

      Третий, последний день визита Физзароли прошёл… странно тихо.       Не было дурацких аттракционов, публичных унижений или игр на доверие. Физзи вёл себя почти прилично. Он сидел за столиком в баре, что-то строчил в блокнотик с блёстками, изредка поглядывая на Хаска за стойкой и на Энджела, который спускался вниз, разбирал бумаги в своём углу и так же тихо уходил наверх.       Между ними не было ни взглядов, ни слов. Но и не было той ледяной, режущей воздух вражды. Была та самая «колючая проволока», о которой они с Энджелом договорились.       Перед самым отъездом, когда такси уже ждало у входа, Физзароли подошёл к бару, где Хаск что-то пересчитывал. Энджел остался наверху. Кажется, паук не любил прощаться.       — Ну что, бро, — сказал Физзи без обычного визга. Голос звучал устало, но тепло. — Я своё дело сделал. Как теперь мой самый недоверчивый… пациент?       Хаск поднял взгляд.       — Жив.       Физзи кивнул, постучав пальцами по стойке.       — Вижу. А что на высоком плане? Ни тебе объятий, ни душевных разговоров. Ничего такого, из-за чего можно было бы поставить сердечко в инстаграмме. Я что в блог выложу? Где контент? Где фансервис?       — Это то, что мы можем себе позволить на данный момент, — сухо ответил Хаск.       — Знаю, знаю, — вздохнул Физзи.       Он посмотрел на Хаска.       — Он тебе хоть что-то сказал? После… ну, после всего?       Хаск на секунду задумался. Вспомнил сегодняшнее утро. Холодный кофе. Горячий кофе. Тишину, которая не резала.       — Скажем так, мы решили начать наши отношения с чистого листа.       На лице Физзи расцвела улыбка. Не истеричная, не клоунская. Настоящая.       — С чистого листа. — Он покачал головой, и в больших глазах блеснули настоящие, не наигранные слёзы умиления. — О, ребята. Вы просто… вы убиваете меня. В самое сердце!       Он вытащил из кармана сверкающий телефон, но не стал фотографировать. Просто посмотрел на экран, потом на него.       — Ладно. Я пошёл. Маммон зовёт, дел по горло. Надо же кому-то прививать грешникам здоровую жадность.       Он сделал шаг к выходу, потом обернулся.       — И, эй. Не забывай работать над доверием, чувак. Говорю тебе, как друг Энджела, ему можно доверять.       Он подмигнул. Потом развернулся и, насвистывая какую-то безумно весёлую мелодию, выпорхнул за дверь. Звонок над входом прозвенел особенно звонко, а затем стих.       В баре снова воцарилась тишина. Но теперь в ней не было паники после его ухода. Была лишь… пустота, которую он оставил после себя. Пустота, в которой было странно много места.       Хаск вздохнул и вернулся к бумагам. Через пару минут он услышал тихий стук каблуков. Энджел спустился с лестницы и подошёл к стойке, не глядя, поставил пустую кофейную чашку.       — Он уехал? — спросил Энджел, глядя куда-то в район пивных кранов.       — Уехал.       — Слава всем чертям, — пробормотал Энджел, но без настоящей злости. С облегчением. — Я не выдержал бы ещё одного психологического тренинга.       Он постоял ещё секунду, будто что-то обдумывая. Потом его рука потянулась к полке за стойкой, где лежали пачки сахара. Он взял одну и, не глядя, швырнул Хаску. Та упала прямо перед ним на стойку.       — На. К кофе. Чтобы не таким горьким был.       И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл наверх, в розовый кабинет, оставляя за собой лёгкий шлейф дорогих духов и это странное, необъяснимое подношение: пачку сахара, брошенную как вызов, как благодарность, как продолжение немого утреннего договора.       Хаск посмотрел на сахар, потом на спину удаляющегося Энджела. Уголок рта дрогнул в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было усмешкой.       Физзи хотел между ними любви и доверия. Хаск получил перемирие и пачку сахара. В аду, пожалуй, это и было самой красивой и самой прочной из возможных нот. И, возможно, единственной, на которой они с Энджелом были способны сыграть в унисон. Пока что.