Взрослые игры

      Бар погрузился в предрассветную летаргию. Золотистая пыль кружила в лучах прожектора, имитирующего солнце. Хаск нарезал лимоны, лезвие ножа отбивало монотонный, гипнотический ритм. Его взгляд, как радар, раз в тридцать секунд скользил к колонне.       Векс стоял на посту. Энджел поменял систему охраны, усложнил её, и сменил некоторых охранников. Добавил больше людей. Больше пересменок. Больше проверок. Старых охранников он отправил на выход. Практически всех, кроме Векса. Тот, несмотря на юный возраст и правда хорошо обращался с оружием. Даже страшно представить, что он сделал такого там, наверху, что здесь он был одним из лучших.       Взгляд Векса, тяжёлый и пристальный, был направлен в одну точку: на Седрика, который, стоя на стремянке, перебирал бутылки на верхней полке.       Хаск замедлил движение ножа.       Опять. Смотрит. Просто смотрит. Как на мишень в прицеле.       Седрик, погружённый в инвентаризацию, этого не замечал. Он напевал что-то под нос, движения были лёгкими, почти грациозными в своей простоте. Он потянулся за бутылкой бурбона, стоявшей чуть дальше. Кончики пальцев скользнули по стеклу, не дотягиваясь.       Векс сдвинулся с места.       Движение было медленным, как движение ледника. Он оторвался от колонны и сделал три шага вперёд. Не к выходу. Нет, сука. К стремянке.       Хаск замер. Лимонная долька упала на стол с глухим шлепком. Инстинкт кричал вмешаться, крикнуть, бросить нож между ними. Но разум удержал рассудок от необдуманных действий. Сначала нужно понаблюдать и лишь потом действовать.       Векс остановился в двух шагах от стремянки, входя в личное пространство Седрика так же естественно, как входил в зону поражения. Он молча поднял руку. Движение было точным, как у хирурга. Он взял бутылку бурбона с полки, которую не мог достать Седрик, и протянул ему.       Седрик вздрогнул, заметив движение сбоку. Он обернулся, и единственный глаз широко раскрылся от удивления. Он смотрел не на бутылку, а на Векса.       Тишина повисла на три секунды. Хаск слышал, как бьётся его собственное сердце.       Блять. Это же ад, малыш. Здесь все в той или иной степени говнюки. Нельзя никому доверять.       — Э-э… спасибо, — наконец выдавил Седрик, голос прозвучал хрипло. Он осторожно взял бутылку. — Я… я сам бы дотянулся.       Векс не ответил. Он просто кивнул, один раз, тем самым коротким, резким кивком. Но он не отошёл. Конечно, куда уж тут. Сманил мальчишку, а значит нужно подгадать. Он продолжал стоять там, глядя на Седрика, будто ожидая чего-то. Или изучая реакцию.       Седрик, покраснев до корней волос, поспешно отвернулся и сунул бутылку в ящик для инвентаря. Движения потеряли прежнюю лёгкость, стали резкими, сбивчивыми.       — Всё, — пробормотал он, больше сам себе, чем Вексу. — С этой полкой закончил.       Он начал спускаться со стремянки. И тут случилось второе движение. Векс, всё так же молча, протянул руку, чтобы помочь спуститься. Ладонь оказалась рядом с поручнем стремянки.       Джентльмен, не дать не взять.       Седрик замер на полпути, взгляд метнулся от руки к лицу Векса и обратно. Он не взялся за неё. Но и не проигнорировал. Он просто осторожно, почти не касаясь, оперся ладонью о метал, рядом с рукой, чтобы сохранить баланс, и спрыгнул на пол. Шаг назад. Дистанция восстановлена.       — Спасибо, — повторил он, уже тише, глядя куда-то в район груди Векса. Конечно, когда стоит такая шпала, любой бы ему в грудь дышал.       Векс снова кивнул. Он опустил руку и, наконец, отступил на шаг назад, к своей колонне. Но взгляд не отрывался от Седрика. В нём читалось удовлетворение.       Хаск медленно выдохнул. Пальцы сжались на рукояти ножа, обещая всадить его одному ублюдку в печень. Поведение Векса не было нападением в прямом смысле. Это было… вторжением. Настоящим вторжением в личное пространство! Тихим, ненасильственным, но от того не менее пугающим! Векс не говорил ни слова. Он просто присутствовал. Слишком близко. Слишком осознанно. И в этом молчаливом присутствии была та самая, не поддающаяся контролю опасность, которую Хаск боялся больше всего для мальчишки. Потому что против неё нельзя было выстроить баррикаду. Её нельзя было предсказать. Она просто была.       Седрик, всё ещё красный, поймал наконец взгляд Хаска. В единственном глазу читалась не паника, а растерянность. И что-то ещё — смутное, щемящее любопытство. Будто Седрик спрашивал у Хаска, что это было.       Векс вернулся к колонне, вновь став неподвижной тенью. Но воздух между колонной и барной стойкой больше не был спокойным. Он был заряжен невысказанным вопросом. И Хаск знал, что это только начало. Начало чего-то, что его стратегический ум уже не мог просчитать, а его израненное сердце воспринимало как прямую угрозу. Угрозу хрупкому равновесию, которое Седрик только-только начал обретать.       Смена закончилась. Последние огни в главном зале погасли, остался только тусклый аварийный свет в коридоре, ведущий к служебному выходу. Хаск специально задержался на выходе из клуба. Он слышал тяжёлые, размеренные шаги Векса, уходящего с поста.       Он настиг его в узком бетонном туннеле, где хранились пустые бочки из-под пива.       — Векс.       Голос прозвучал в полумраке резко, без предисловий. Тот обернулся. Лицо в полосе света от далекой лампочки было каменным.       — Что?       Хаск подошёл ближе, сокращая дистанцию до угрожающей. Он не кричал. Но голос был низким, сжатым, как стальная пружина, и каждое слово падало, как отточенный клинок.       — Твои игры. С ним. Кончаются. Сейчас.       Векс молчал, лишь слегка наклонил голову, будто изучая редкий вид насекомого.       — Я видел, — продолжал Хаск, и его глаза горели холодным ядом. — Видел, как ты смотришь. Как ты подходишь. Как ты… вторгаешься. Он не твоя игрушка для развлечения. Он не часть твоего патруля. Он — ребёнок. Ты понял это слово? Ре-бё-нок. Который работает здесь и учится, а не служит мишенью для твоего… твоего больного внимания.       Векс наконец пошевелился. Он не сделал шаг вперёд, но его плечи, казалось, стали шире, заполняя собой проход.       — Я ничего не делал, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Помог. Подстраховал.       — «Помог»? — Хаск фыркнул, и в этом звуке не было ничего, кроме ледяной ненависти. — Ты не помогаешь. Ты помечаешь. Ты приближаешься, чтобы понюхать. Как сторожевой пёс, который нашел новую кость и не знает, съесть её сейчас или закопать. Я таких как ты насквозь вижу. Я, блять, сам такой. Не говори мне, что у тебя нет ничего такого на уме.       В голосе впервые прорвалась та самая, тщательно скрываемая истерика страха. Страха не за себя. А за того мальчишку, в котором он видел всё того же наивного, доверчивого дурака, каким был сам когда-то.       Почему в аду вообще оказался такой наивный ребёнок?       — Он не твоя кость, — прошипел Хаск, делая шаг вперёд, уже почти в упор. — Он мой бармен. Моя ответственность. И я говорю тебе — прекрати. Прекрати смотреть. Прекрати подходить. Прекрати кивать, хрипеть и протягивать свои ручонки. Ты для него — никто. Никем и останешься. Понял? Если я ещё раз увижу, как ты к нему приближаешься ближе, чем на три метра, или услышу, как ты издаёшь в его сторону хоть звук…       Он замолчал, дав угрозе повиснуть в сыром воздухе. Он не договорил. Потому что угроза, оставшаяся неозвученной, всегда страшнее. Она позволяла Вексу додумать худшее. Возможно, что-то, что даже Хаск не был бы готов сделать, но в эту секунду — был.       Векс слушал, не двигаясь. Его лицо не выражало ни страха, ни злости. Лишь тупое непонимание.       — Но он хочет общаться со мной, я вижу, — вдруг произнёс Векс.       Эта фраза обожгла Хаска сильнее любой угрозы. Потому что в ней была страшная правда. Седрик всё ещё подросток. Он тянулся к сверстникам. С кем ему общаться? С Нани, которая дальше бутылки ничего не видела? С Хаском, который ему в прадеды годился? С Энджелом, который смотрел на мальчишку, как на щенка и чуть ли не плакал от схожести лиц?       — Именно поэтому ты и оставишь его в покое, — выдавил Хаск, и его голос сорвался на последней ноте. Он был на грани. На грани того, чтобы запустить кулаком в это каменное, непонимающее лицо. Но он сдержался. Сдержался, потому что это была бы победа Векса. Энджел явно не оценит фингал на лице охраны. — Потому что если он начнёт с тобой общаться, ты станешь тем, кто его сломает. Ты думаешь, я не знаю, что от тебя ожидать? Парень, который пушкой владеет лучше, чем вилкой? А? Думаешь, такой, как ты, не сломает его?       Он не ждал ответа. Он сделал последнее, что мог: положил этот груз, этот страх, эту ответственность — на Векса. Не приказом, а вопросом. И, резко развернувшись, пошёл прочь, оставив телохранителя одного в полутьме.       Хаск, вернулся в клуб и вздохнул, руки дрожали. Он не выиграл. Он только обозначил линию фронта. Если надо Хаск разукрасит этого парня. Ради того, чтобы Седрик не повторил его путь. Ради того, чтобы однажды не увидеть в его глазу тот же самый сломанный, пустой взгляд, что он видел в зеркале однажды.

***

      После очередной смены Хаск попросил Седрика остаться и отвёл на выход. Не в уютную подсобку, а на крыльцо. Подышать. Воздух был не свежим — здесь, в Аду, он никогда не бывал свежим. Густым, спёртым, пропахшим дешёвым бензином, пивной кислятиной и вечной городской сыростью. Но не свежим. Над неоновой вывеской бара тускло мигала лампочка, отбрасывая на асфальт прыгающие, нервозные тени.       Хаск снова достал сигареты и закурил. Но в этот раз предлагать не стал. Видел он, как тот в прошлый раз давился, аж слёзы наворачивались на единственный глаз. Достаточно с него.       Седрик съёжился на холодной бетонной ступени, обхватив руками колени, и уставился в грязную кирпичную стену напротив, будто пытался разглядеть в трещинах и потеках разгадку на извечный вопрос: «Для чего Бог придумал жизнь?». Вся поза кричала о готовности к выволочке. Плечи подняты к ушам, спина напряжена в струну.       Но Хаск отчитывать был не настроен. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел не на мальчишку, а в грязно-багровое небо, откуда никогда не падали звёзды. Тишина между ними была некомфортной, наполненной только шипением неоновой вывески и далёким громом бомб где-то в глубинах города.       — Эй, малой, — наконец нарушил молчание Хаск, и сизая струйка дыма выпорхнула из губ, чтобы тут же раствориться в тяжёлом воздухе. — Спросить хотел, ты почему в Аду оказался, то? Как жил… до всего этого.       Он метафорично провёл рукой по воздуху, будто пытаясь стряхнуть с пальцев липкую мишуру ада: неоновые огни, притворные улыбки, запах отчаяния.       Седрик заунывно выдохнул. Он не смотрел на Хаска. Взгляд, широкий и неподвижный, был прикован к грязной кирпичной стене.       — Ну, ты и спрашиваешь… — голос звучал глухо. — Да тут и рассказывать-то нечего. Жил как все. Меня мама одна растила. Денег вечно в обрез. Вот и пришлось… ну, подрабатывать. Не то чтобы я прям рвался, понимаешь? Просто… надо было. Мне же уже почти шестнадцать, чего я буду на шее мамы сидеть? Учёбу бросил, пошёл работать.       Он замолчал, будто собираясь с мыслями, и потёр ладонью колено — нервный, повторяющийся жест. Хаск молча ждал, наблюдая, как пепел на кончике сигареты нарастает, угрожая вот-вот осыпаться.       — Нашёл место в забегаловке на трассе, — продолжил Седрик, и в голосе пробилась первая живая нота, что-то вроде горькой усмешки. — Кафешка «У Анжелики», логотип, конечно… — он фыркнул, и звук был коротким, почти беззвучным, но в нём читалось что-то знакомое, подростковое. — Смешной. Меня взяли на раздачу, но чаще просто полы мыл и бокалы перемывал. Месяц, наверное… даже меньше. Хозяин был… не очень. Орал постоянно.       Седрик сделал паузу, и казалось, он до сих пор слышит тот крик где-то на задворках памяти. Он обхватил колени крепче.       — А ещё там эти дальнобойщики заезжали, или местные «крутые»… Ну, ты знаешь… Байкеры, мажорики разные. Несмотря на то что забегаловка, а народ там часто останавливался.       Хаск кивнул про себя, представляя картину: захудалое придорожное гнездо, чадящие фуры, громкий смех и в центре — этот тихий, растерянный пацан, пытающийся быть невидимкой.       — Я… я не умел с ними общаться, — признался Седрик, и его голос стал тише, будто он боялся, что те самые «крутые» услышат его и здесь. — Смущался. Они орут, ржут, а я стою, как пень, и улыбаюсь тупо. Думали, я идиот, наверное. А мне просто страшно было. Что скажут не то. Что посмеются. У меня в школе друзей то толком не было. Не умел я разговор поддержать. Всегда как-то не до этого.       Тишина снова нависла между ними, на этот раз наполненная призраками прошлых насмешек. Хаск затянулся, и кончик сигареты вспыхнул ярко-оранжевым.       — А потом один… Сэм, кажется. У него тачка была крутая, ирокез, всё дела. Он сидел, пил пиво, и смотрел на меня… как на пустое место.       Седрик замолчал, взгляд ушёл вглубь, в ту самую душную, прокуренную забегаловку. Пальцы бессознательно постукивали по колену. Быстрый, нервный ритм.       — Они пьяной компанией сидели. Его тогда свои же друзья подкалывали: «Слабо дать тачку прокатиться вот этому, бармену? Он наверное таких тачек крутых в жизни не видал». Конечно, не видал. Этот с ирокезом тогда хмыкнул и сказал: «Да он, пацаны, на велике-то, наверное, кататься не умеет. Какая тачка?».       Хаск покачал головой, коротко, с каким-то почти отеческим раздражением, смешанным с пониманием. Он стряхнул пепел, и серая пылинка медленно поплыла вниз, чтобы затеряться в трещинах асфальта.       — Ты умеешь на велике кататься? — спросил он, и голос прозвучал неожиданно обыденно среди этой тяжёлой исповеди.       — Нет, — глухо отозвался Седрик, как будто это было самым позорным признанием из всех.       Хаск задумчиво взглянул на окурок. Жизнь в аду — штука длинная. Возможно, ему ничего не стоило бы научить кататься на велике какого-то шкета? От скуки ради. Мысль промелькнула и затерялась, как тот самый пепел.       — Они все смеялись. Продолжали шутить, — голос Седрика стал ровнее, но в нём появилась странная, отстранённая чёткость, будто он пересказывал сценарий чужого фильма. — А у меня в груди… как сталь раскалилась. Голова загудела. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто выпалил: «Я на твоей тачке по трассе на полной пронесусь, дашь?»       Он умолк, погрузившись куда-то вглубь себя. Даже неоновое шипение над баром на мгновение стихло, будто прислушиваясь.       — Тишина стояла такая, — прошептал он. — Потом Сэм скривил губу: «Ты, сопляк, руль в жизни не держал». А я, блин, уже не мог слова назад вернуть. Мне хотелось быть крутым среди них. Сказал: «Держал». Враньё, конечно. Никогда. Ну, в гонках на телефоне — да. Но он же не уточнял.       Он сделал глоток воздуха, и плечи вздрогнули.       — Он ключи на стол кинул. «Давай, герой. Если свернёшь или струсишь — я тебе обе ноги переломаю».       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор. Хаск не двигался, лишь пальцы чуть сильнее сжали сигарету.       — А я взял. Просто взял и пошёл, — Седрик говорил теперь быстро, словно боясь, что перебьют, что этот поток воспоминаний остановится. — Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле. Я сел, кое-как завёл… Вообще непонятно как. Наверное, раз десять не туда нажал, прежде чем машина с места тронулась. И поехал. И как нажал на газ.       Он на секунду оторвался от стены, взгляд стал отрешенным, устремлённым куда-то в прошлое, на ту самую ночную трассу.       — А там машина такая, — голос внезапно смягчился, в нём прозвучало детское восхищение. — Кабриолет. Крыша откидная. Цвет такой чёрный. Я бы хотел такую.       Это наивное, вырвавшееся признание ударило Хаска сильнее, чем описание аварии. Он видел перед собой не грешника, а мальчишку, мечтающего о красивой машине.       — Сначала ничего не почувствовал, — Седрик продолжал, и в голосе появился отзвук восторга. — Потом скорость. Ветер. Он такой… холодный, быстрый. Ощущение, будто я и правда крутой. Я даже ухмыльнулся тогда: «Вау, счас я так разгонюсь, чтоб наверняка за крутого посчитали!» И… и я даже не понял, как…       Он резко обрезал фразу. Взгляд снова стал пустым, уставившимся в стену. Пальцы вцепились в материал штанов.       — Руль дернул чуть сильнее на повороте… или нет… Просто асфальт кончился. И всё. Камень, небо, переворот. Даже боли не помню.       Он коротко, нервно усмехнулся, и этот звук был похож на треск ломающейся ветки. Он наконец отвёл взгляд от стены, устремив его куда-то в тень между мусорными баками.       — Глупо, да? — прошептал он. — Из-за каких-то насмешек теперь я тут. И снова бокалы мою.       Он замолчал, и в этой паузе было слышно, как где-то далеко проезжает машина, и её звук медленно тает в ночи.       — Только… — он начал снова, голос стал тихим, почти задумчивым, — только теперь работать не страшно. Тут ты прикроешь, если что. Энджел добрый, не ругается, все ошибки мне прощает. Я поэтому в него и влюбился, наверное. Представляешь? Он, как рыцарь в белых доспехах, всегда рядом оказывался. Успокоит. Утешит. Защитит. Теперь ещё и Векс…       Взгляд его, этот единственный огромный глаз, на секунду поднялся и встретился со взглядом Хаска. Он был не просто ранимым. Он был благодарным. Полным слепой, детской веры в то, что здесь, в аду, он наконец-то нашёл своё место и своих людей. И эта внезапная, неподдельная теплота в его взгляде была страшнее любого ужаса.       Хаск нахмурился, и лицо стало каменной маской. Он резко, с каким-то почти яростным усилием, раздавил бычок о бетонное крыльцо, будто пытаясь уничтожить не только окурок, но и эту опасную, дурацкую надежду, что теплилась в глазу мальчишки. Слова Седрика повисли между ним.       В голове Хаска, с холодной, неумолимой ясностью, сложилась формула:       Желание быть принятым «крутыми» (Сэм с ирокезом) отсюда фатальная ошибка (смерть в обрыве).       Желание быть принятым «крутыми» (Векс с пистолетом) отсюда…?       — Что? — голос Хаска прозвучал не громко, а как-то плоско, глухо.       Седрик вздрогнул от тона и поднял глаза. Внутри кошака леденящее, чистое отвращение — не к мальчишке, а к той схеме, которую Хаск только что увидел вживую.       — Что значит «теперь ещё и Векс»? — Хаск сделал шаг вперёд, тень полностью накрыла Седрика. В его позе не было угрозы, лишь паническая необходимость пресечь это на корню. — Ты что, совсем? Только что рассказал мне, как сдох из-за того, что захотел выглядеть круто в глазах какого-то придурка с тачкой! И теперь ты с теми же глазами смотришь на этого… этого гопника с кобурой?!       — Он не… — попытался начать Седрик, но Хаск его буквально перебил, голос нарастал, сжимаясь от сдержанной ярости.       — Он ТОЧНО ТАКОЙ ЖЕ! Только вместо тачки у него ствол, а вместо паба «У Анжелики» — весь гребаный ад! Ты что, думаешь, он будет с тобой в куклы играть? Кивает он тебе не потому, что ты ему нравишься! Он отмечает в голове: «Мальчик. Пугливый. Жаждет одобрения. Можно использовать». И знаешь, что делают здесь делают с такими, которые лезут за вниманием? Их используют, а затем ломают, Седрик. Медленно и осознанно! Потому что здесь все знают, как это делать, и получают от этого удовольствие! Мы же в аду, блять!       Хаск дышал тяжело, кулаки были сжаты.       — Ты не будешь с ним общаться. Ты не будешь на него смотреть. Ты не будешь подходить к его колонне ближе, чем на три метра. Ты вообще забудешь, что он существует. Понял?       Седрик отпрянул, глаз расширился от шока и непонимающей обиды.       — Но он… он ничего плохого ещё не сделал! Он просто стоит! И… и не грубит!       — ЭТОГО И ДОСТАТОЧНО! — сорвался наконец Хаск, и голос на секунду сорвался, выдав ту самую запрятанную панику. — Тому ублюдку с ирокезом тоже было «достаточно» просто посмеяться! Пока ты не сел в его тачку!       Он резко выпрямился, отвернулся, проводя ладонью по лицу, будто стирая с себя вспышку эмоций. Когда он заговорил снова, голос был хриплым, но ровным.       — Вот твои новые правила. Отныне и навсегда. Никаких личных контактов с охраной. Никаких разговоров. Никаких услуг. Ты бармен. Он тень у стены. Всё. Если я увижу, что ты нарушаешь это — мы с тобой серьезно поговорим. А если он к тебе подойдёт — ты разворачиваешься и уходишь. Ко мне. К Энджелу. Куда угодно. Понятно?       Это был не совет. Это был ультиматум. Ограждение из колючей проволоки, возведённое в панике.       Седрик сидел, побелевший, сжавшийся в комок.       Хаск, видя этот потерянный, обиженный взгляд, почувствовал не жалость, а ещё большую ярость — на себя, на ситуацию, на весь этот проклятый порочный круг из преданного доверия и предательств. Он толкнул дверь.       — Иди спать. И забудь. Забудь всё, что думал про него. Для тебя его больше не существует.       Он скрылся внутри, оставив Седрика одного.

***

      Напряжение копилось в Хаске весь день, тяжёлым, едким осадком под ложечкой. Он видел, как взгляд Векса, тот самый тяжёлый, немой взгляд, снова и снова возвращался к стойке. Это не была проверка поста. Это было намеренное наблюдение, тихий вызов, брошенный вчерашнему ультиматуму. Каждый раз, когда Векс смотрел, Хаск чувствовал, как сжимаются собственные челюсти.       И когда Седрик, пошатнувшись под тяжестью ящика с пустыми бутылками, сделал неловкое движение, Векс оторвался от колонны. Всего на два шага. Просто скорректировал позицию. Но для Хаска это было красной тряпкой. Чёткой, осознанной провокацией.       Мысли не было. Только холодный, яростный импульс. Хаск оторвался от кассы и пересек зал, шаги были быстрыми и чёткими. Он встал между Вексом и линией обзора на стойку, физически блокируя её.       — Ты что, вчерашнего разговора не понял? — собственный голос прозвучал низко и сдавленно, как шипение перегретого клапана. — Или специально решил проверить, насколько серьёзно я настроен?       Векс медленно перевёл на него пустой взгляд.       — Я на посту. Двигаюсь по сектору.       — По сектору? — Хаск чувствовал, как презрительная усмешка кривит губы. — Твой «сектор» теперь включает в себя пристальное изучение бармена? Это новая тактика? «Установить зрительный контакт и довести меня до драки»?       Со спины он чувствовал, как Седрик за стойкой замер, излучая волну панического стыда. Это только подлило масла в огонь.       — Он часть объекта охраны, — буркнул Векс, и в его хриплом голосе прозвучала та самая, тупая, непробиваемая логика солдафона. — Я должен всё видеть.       — Ты должен видеть УГРОЗЫ! — голос Хаска сам по себе сорвался выше, предательски выдав ту самую трещину, которую он так хотел скрыть. Истерика, противная, слабая, прорывалась наружу. — А не высматривать, как бы ещё раз ткнуть носом в то, что тебе запретили трогать! Это что, часть твоего служебного долга лезть туда, куда запретили? Раскачивать парнишку, который и так…       Он резко замолчал, с силой вдавив внутрь конец фразы: «…который уже однажды полез на смерть из-за взгляда таких же, как ты».       Векс не ответил. Он просто стоял, и его молчание было громче любой насмешки. Оно говорило: «Я здесь. И буду делать то, что считаю нужным. Твои истерики — твои проблемы».       Это молчание стало последней каплей. Контроль треснул.       — Знаешь что? — шёпот Хаска стал липким и ядовитым. Он чувствовал, как дрожат пальцы, и ненавидел себя за эту слабость. На подушечках лап пробежали оранжевые искры. — Если ты ещё раз посмотришь на него не как на стул или стол, я лично пойду к Энджелу и потребую, чтобы тебя убрали. Не с поста. С территории. Нахуй отсюда.       Слова «нахуй отсюда» повисли в воздухе, звонкие и грязные. И в этот самый момент, словно по написанному кем-то сюжету дурацкой истории, с лестницы упал голос. Негромкий, ровный.       — Хаск.       Хаск вздрогнул всем телом, будто его хлестнули по голой коже. Он и Векс одновременно подняли головы. На лестнице, опершись о перила, стоял Энджел. Его лицо было бледной маской, а розовые глаза смотрели вниз без выражения. В них не было ни любопытства к сцене, ни гнева.       — За мной. В кабинет. Сейчас. — Энджел не повысил голос. Он его приглушил, и от этого каждое слово обрело вес и окончательность. Взгляд, холодный и скользящий, на секунду зацепил Векса, застывшего в позе почти что по стойке смирно. — Векс. На место.       Не дожидаясь ни ответа, ни реакции, Энджел развернулся и скрылся. Действие было закончено.       Хаск стоял, ощущая, как ярость и позор стынут внутри него, превращаясь в тяжёлую, тошнотворную пустоту. Он только что решил публично выяснить отношения, потерял лицо, и его застукал за этим именно тот, чьё мнение о его самообладании было для него критически важно.       Он медленно, против воли, перевёл взгляд на Векса. Тот уже смотрел вперёд, в свой сектор, снова став неодушевлённой деталью интерьера. Но уголок его рта, казалось Хаску, был чуть более напряжён, чем обычно.       Сукин сын. Хаск ему это обязательно припомнит.       Повернувшись, Хаск направился к лестнице. Шаги по каменным ступеням отдавались в тишине глухими ударами. Он проиграл этот раунд. С треском.

***

      Кабинет Энджела был погружён в полумрак. Энджел сидел за столом, не глядя на него.       — Садись, — кивнул он. — Поговорить надо.       Голос был ровным, без обычной театральности. Он сел, приготовившись к холодному диалогу о субординации.       Энджел вздохнул.       — Хаск. Векс подошёл ко мне вчера после смены. Говорит, ты сказал ему не приближаться к Седрику. Запретил ему общаться с ним.       Хаск внутренне напрягся. Вот ведь сукин сын. Наябедничал. Сопливым уебок, побоялся выйти раз на раз.       — Я устанавливаю разумные границы, — начал он холодно. — Для безопасности твоего же подопечного.       Энджел посмотрел с лёгким удивлением.       — Какая безопасность? Они общаются. Векс даже не трогал его.       — Пока что! — сорвался Хаск, сдержанность дала трещину. — Ты не видишь, как он на него смотрит? Это не «общение», Энджел! Он его разглядывает, как… как вещь! Седрику шестнадцать, он ребёнок! А этот твой охранник…       — Восемнадцать, — спокойно перебил Энджел.       Хаск замолчал, сбитый с толку.       — Что?       — Вексу восемнадцать лет. Он всего на два года старше Седрика. Он такой же мальчишка, который вырос в гетто, вырос слишком быстро и теперь везде таскает ствол. На всякий случай.       Энджел сказал это так просто, как будто обсуждал погоду. А в голове Хаска что-то перевернулось. Восемнадцать? Всего на два года? Эта информация не успокоила, а наоборот, взбесила ещё сильнее. Потому что это значило, что Векс не холодный хищник. Он был таким же травмированным пацаном, только с оружием и без тормозов. И это делало его в глазах Хаска в десять раз опаснее.       — И это тебя устраивает?! — голос сорвался на хрип. Он вскочил, не в силах усидеть. — Он всё равно старше! Он сильнее! У него оружие, блять! Он твой охранник, чёрт возьми! Седрик наивный, он в него влюбится по уши! А этот… этот растлитель малолетних воспользуется этим! Поматросит и бросит, когда надоест! Или, что ещё хуже, привяжет к себе и сломает ему жизнь!       Хаск тяжело дышал. Он не планировал так взрываться, но слова лились рекой. Он видел этот сценарий. Видел в деталях, потому что когда-то наблюдал нечто подобное.       Энджел слушал молча, лицо стало непроницаемым. Когда Хаск закончил, в кабинете повисла тяжёлая тишина.       — Растлитель малолетних, — повторил Энджел наконец. — Сильно, Хаск. Особенно для парня, который сам ещё не вылез из подросткового возраста. Я напоминаю: у них разница всего в два года.       Он медленно поднялся, опершись руками о стол.       — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не забочусь о Седрике? — Розовые глаза сверкнули в полумраке. — Я забираю его с улицы, даю крышу над головой, работу, защиту. Но я не могу и не буду запирать его в стеклянной банке. Ему надо ошибаться. Надо обжечься. Надо влюбиться в первого попавшегося мудака с грустными глазами и кулаками, привыкшими драться. Это называется жизнь. И здесь, в Аду, она жёстче. Он должен научиться выживать. Не только физически. Душевно.       Хаск стоял, сжимая кулаки. Каждое слово Энджела било по внутреннему убеждению, по желанию оградить Седрика от всей боли мира.       — Так что ты просто позволишь этому… этому щенку с пистолетом его сломать?! В качестве урока?!       — Я позволю ему выбор, — рявкнул Энджел, и в голосе впервые прозвучала неподдельная сила. — Свою голову на плечах он не для красоты носит. Если Векс его предаст или сделает больно — он это запомнит. И вырастет. Вырастет сильнее и умнее. А если я буду стоять над ним и будить за каждым шагом, как ты предлагаешь, он так и останется вечным ребёнком. Хрупким. Уязвимым. И тогда первый же встречный настоящий монстр сожрёт его с потрохами.       Они стояли друг напротив друга, разделённые столом. Хаск, трясшийся от праведного гнева и страха за мальчишку. Энджел — холодный, почти жестокий в своей рациональной, как он считал, заботе.       — Ты не понимаешь, — прошипел Хаск, и в его голосе вдруг прозвучала хриплая усталость. — Ты не понимаешь, как это — когда тебя использует тот, кого ты искренне любишь! Когда тебя вначале обманывают лживой улыбкой, игрой в дружбу и мнимой верностью, а потом твоё доверие просто втаптывают в дерьмо!       Энджел замер. Взгляд стал пристальным, анализирующим.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — сказал он тише. — Но я также понимаю, что если не дать ему упасть сейчас, под моим присмотром, где я хотя бы вижу, что происходит… он упадёт потом, когда меня не будет рядом. И тогда разбиться может насмерть. Как уже сделал однажды. Ты же знаешь, как он оказался в Аду?       Он прикрыл глаза и открыл их снова. Но в этот раз розовый кварц горел несгибаемой решительностью.       — Правила остаются. Они общаются. Мы наблюдаем. Ты — со своей колокольни. Я — со своей. Но если Векс перейдёт черту… если сделает ему по-настоящему больно, не по-детски... Тогда мы вмешаемся. Оба. Понятно?       Ярость не утихла, но к ней добавилось тяжёлое, горькое понимание. Он не мог выиграть этот спор. Потому что Энджел, по-своему чудовищному, был прав. Ад не терпит хрупкости. Но это знание не делало легче.       — Понятно, — хрипло сказал он. — Я пойду.       Он вышел, оставив Энджела одного. В этом споре не было победителей. Были только два упрямых демона, по-разному пытающихся уберечь одного мальчишку от мира, который однажды уничтожил их. И Хаск не собирается допускать повторения того же сценария.

***

      Прошло два дня после разговора в кабинете. Векс, казалось, почувствовал послабление. Раз хозяин не против, значит, можно. Его подходы стали чуть смелее. Он задерживался у стойки на лишнюю секунду, а взгляд, обычно скользящий по залу, теперь цеплялся за Седрика чуть настойчивее.       Сегодня он сделал следующий шаг. Бар был почти пуст. Седрик пересчитывал кассу, низко склонившись над гроссбухом. Векс подошёл и, не говоря ни слова, поставил рядом на стойку небольшую коробочку из тёмного дерева. В ней, на бархате, лежал новый штопор — не тот дешёвый, которым пользовались сейчас, а красивый, с удобной костяной ручкой.       Седрик поднял взгляд, удивлённый. И слегка напуганный.       — О, это… спасибо, но…       — Старый тупой, — буркнул Векс, кивнув на валявшийся на полке старый штопор. — Этим пораниться можно.       Именно в этот момент Хаск вышел из подсобки. Он увидел сцену: Седрик с растерянной улыбкой, Векс, вторгшийся за пределы барной стойки, и эту злосчастную коробочку между ними. Мгновенная оценка промелькнула в голове, холодная и ясная: подарок. Личный. Практичный. Шаг к сближению.       Мысли не было. Только чистый импульс. Рука сама потянулась к мокрой, тяжёлой тряпке, вонючей от сырья. Хаск швырнул её одним резким, отточенным движением.       Тряпка шлёпнулась прямо в коробку, накрыв бархат и костяную ручку грязной, мокрой тканью.       Тишина ударила по ушам. Седрик ахнул, отпрянув. Векс замер. Он медленно, очень медленно поднял взгляд от испорченного подарка к Хаску. В обычно пустых глазах вспыхнуло что-то первобытное и опасное.       Мускулы на скулах Векса заиграли. Он сделал едва заметное движение вперёд.       Но прежде чем он успел пошевелиться или издать звук, голос разрезал тишину сверху. Ледяной, ровный, без единой ноты обычного театрального пафоса Энджела. Он стоял на лестнице, наблюдая.       — Хаск.       Голос упал, как гильотина. Все взгляды, включая Векса, рванулись наверх. Стоявшая неподалеку Нани театрально прижала ладонь к губам и произнесла громкое: «Оу!». Гребанная сучка. Хаск ей это припомнит.       — За мной. В кабинет. Сейчас.       Пауза, тягучая и губительная. Взгляд Энджела, розовый и безжалостный, скользнул к Вексу, застывшему в позе готовности к броску.       — Векс. Не двигаться с места.       Приказ прозвучал так, что даже воздух, казалось, застыл. Энджел развернулся и скрылся.       Хаск стоял, чувствуя, как ярость в нём сменяется холодной, свинцовой тяжестью на дне желудка. Он посмотрел на Векса. Взгляд был краток и безжалостен: «Тронешь его — умрёшь». Потом он повернулся и направился к лестнице, чётко отбивая шаги по каменным ступеням.

***

      Дверь закрылась за Хаском с тихим, но окончательным щелчком. Энджел не сидел за столом. Он стоял у огромного окна, спиной к комнате, глядя на неоновое месиво Пентаграм-Сити внизу. Его силуэт, высокий и прямой, казалось, впитывал весь тусклый свет, исходящий от города.       — Ну и что это было? — спросил он. Голос был ровным, без интонаций, но в нём не было и прежней насмешки. Это был голос хозяина, требующего отчёта. — Стоит мне только спуститься на первый этаж, как ты в очередной раз пытаешься нарваться на драку с Вексом. Ты же и сам прекрасно знаешь, что в случае драки, ты этого пацана на куски разорвёшь, а он тебя даже пальцем не тронет. Тебе ярких ощущений не хватает?       Хаск остановился в нескольких шагах от стола, не пытаясь подойти ближе. Ярость остыла, оставив после себя холодный пепел понимания. Он переступил черту. Теперь нужно было держать удар.       — Произошло то, что должно было произойти, — ответил он так же ровно. — Ты отдал приказ. Я его не выполнил.       Энджел медленно повернулся. Розовые глаза светились холодным, чужим светом.       — Объяснись. Но только если твоё следующее предложение не будет начинаться со слов «потому что этот мелкий ублюдок» или «ради блага Седрика». Меня интересует твоя мотивация, Хаск. Не твои оправдания.       Хаск почувствовал, как сжимаются челюсти. Энджел отрезал все пути к отступлению, все риторические трюки.       — Моя мотивация — контроль, — выдохнул он, глядя куда-то в пространство между собой и Энджелом. — Контроль над ситуацией, которую я считаю угрозой. Ты дал слабину. Я её компенсировал. Публично. Чтобы не оставалось сомнений.       — Сомнений в чём? — Энджел сделал один тихий шаг вперёд. — В том, что моё слово в моём заведении ничего не значит, если оно противоречит твоим личным предчувствиям?       — В том, что твоё слово, — Хаск поднял на него взгляд, — может быть ошибочным. Что твоя… философия «пусть набьёт шишки» — это не мудрость. Это удобное самооправдание для того, чтобы не нести ответственность, когда ему будет по-настоящему больно.       Тишина стала ещё гуще. Энджел не моргнул.       — Ты обвиняешь меня в безразличии.       — Нет. Я обвиняю тебя в избранном цинизме. Ты позволяешь ему ошибаться, потому что так проще. Потому что это снимает с тебя груз принятия решений. «Он сам виноват, он же самостоятельный». Но он не взрослый, Энджел. Он ребёнок в мире, где даже взрослые ломаются. И Векс, твой восемнадцатилетний перезрелый подросток с кобурой — не «урок жизни». Это мина. И я не позволю ей взорваться у него в руках, пока есть хоть малейший шанс её обезвредить. Даже если для этого мне придется наступить на твои принципы. И на твоё самолюбие.       Энджел смотрел долго. Его лицо ничего не выражало. Потом он медленно подошёл к столу, сел и, не отрывая взгляда от Хаска, налил в два бокала что-то тёмное, почти чёрное. Кажется, сок. В это время Энджел категорически не пил алкоголь.       — Ты ставишь под сомнение мой авторитет, — произнёс он наконец, протягивая один бокал через стол. Не приказ. Предложение. — Перед моим же охранником. Ты понимаешь, что я должен на это отреагировать?       Хаск взял бокал, но не пил.       — Понимаю.       — Как я, по-твоему, должен отреагировать?       — Наказанием. Примером. Прилюдной выволочкой. Выбирай, — голос Хаска был монотонным, как будто он перечислял ингредиенты для коктейля.       Энджел сделал глоток и поставил бокал.       — Я выберу другое.       Он откинулся в кресле, и в его взгляде появилось что-то усталое, почти человеческое.       — Хорошо, — сказал он, как будто подводил итог невинной дискуссии. — Раз ты не можешь видеть их рядом, то и не будешь.       Хаск моргнул, мозг с трудом переваривал слова.       — Что?       — Мы с тобой, — продолжил Энджел, глядя на него с каменной невозмутимостью, — выдвигаемся на другой объект. Нужно наладить кое какие дела в одном месте. Пробудем там… месяц. Практически поселимся. Так что не волнуйся, — он сделал лёгкий, язвительный акцент, — Векс тебя там не побеспокоит.       В голове Хаска что-то щёлкнуло. Потом треснуло. Потом взорвалось.       — Ты… ты это серьёзно? — голос прозвучал не своим, слишком высоким, срывающимся на хрип. — Ты собираешься просто… сбежать? Увезти меня подальше, как будто это я проблема?!       Он сделал шаг вперёд, руки сжались в кулаки так, что пальцы онемели.       — Ты охуел, Энджел?! Ты, с твоим «он должен набить шишки», просто пасуешь?! Вместо того чтобы поставить на место своего охранника, который лезет к твоему же подопечному, ты увозишь прочь меня?! Это что за детский сад, блять?!       Ярость, которую он сдерживал все эти дни, хлынула наружу. Это был не холодный гнев, а бешеный, истеричный поток.       — Я пытаюсь защитить парня от твоего же еблана с пистолетом, а твой гениальный план — спрятать голову в песок и отправиться в командировку?! Ты совсем ебанутый?! Ты понимаешь, что может с ним случится в наше отсутствие?!       Он уже не кричал на Энджела. Он кричал на всю абсурдность ада, на беспомощность, на тупую, несправедливую логику, где правил не тот, кто прав, а тот, у кого была власть переложить ответственность.       — Успокойся, — спокойно сказал Энджел, но Хаск его не слышал.       — Нет, ты послушай! — Хаск рванулся вперёд, упираясь ладонями в стол. Его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости. — Ты думаешь, если нас не будет, Векс станет ангелом? Да, блять! Ебанным ангелом-истребителем! Он съест его за неделю! А ты будешь сидеть и делать вид, что всё в порядке, потому что тебя это не колышет! Это же твой метод, да?! «Пусть ошибаются»?! Прекрасная философия для тех, кто не хочет брать на себя лишней ответственности!       Его движения были резкими, рубящими воздух.       — Я не прошу тебя его казнить! Я не прошу тебя его выгнать! Я прошу тебя, блять, посмотреть! Включи тот единственный розовый глаз, который у тебя не засран тушью! Посмотри на них! Это же… это же неправильно!       Он говорил уже не столько Энджелу, сколько стенам, потолку, всему этому абсурдному аду.       — Я знаю, о чём говорю! Я видел, к чему это приводит! Люди… демоны… они ломают таких, как он! Они втираются в доверие, а потом… потом они выжимают из них всё, до последней капли доверия, до последней искры надежды, и выкидывают! И он будет сидеть где-нибудь и думать, что это он во всём виноват, что это он был недостаточно хорош!       Хаск подошёл вплотную к столу, наклонился так низко, что даже Энджел откинулся в кресле чуть дальше.       — И ты, со своим «пусть набьёт шишки», будешь потом смотреть на это и говорить что? «Ой, какой ценный опыт»?! Да он сломается, Энджел! Надолго! Может, навсегда! И это будет на твоей совести! Но нет, у тебя же её нет, правда? Он уже однажды огрелся о тебя, к счастью ты умный, чтобы не вляпаться в отношения с малолеткой, но этот ебанный Векс! Да он, блять, ублюдок у которого только одно на уме!       Он выпрямился, отдышался. Всё тело тряслось мелкой, противной дрожью. Он впервые выставил себя на обозрение Энджела — истеричного и беспомощного. И в этот момент он увидел выражение на лице Энджела.       Тот не злился. Не угрожал. Он смотрел с недоумением, смешанным с любопытством. Как на сломанный, но очень шумный механизм.       И это окончательно сорвало Хаску крышу.       — ЧТО ТЫ МОЛЧИШЬ?! — заорал он так, что, казалось, с потолка посыпалась пыль. — СКАЖИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! КРИКНИ! ШВЫРНИ В МЕНЯ ЧЕМ-НИБУДЬ!       Но Энджел не кричал. Он просто налил себе ещё один бокал, отхлебнул и, глядя поверх края стекла на бушующего Хаска, произнёс с ледяной, безмятежной ясностью:       — Завтра мы уезжаем и точка. Закрой, пожалуйста, дверь с той стороны.       Удар двери отозвался в тишине кабинета оглушительным эхом, а затем его накрыла гробовая тишина. Хаск стоял по ту сторону дерева, прислонившись к косяку лбом. В ушах звенело от собственного крика, в груди бушевал адреналин, не находя выхода. Стыд был таким густым и физическим, что его тошнило.       Он сделал глубокий, сдавленный вдох, оттолкнулся от двери и зашагал по коридору. Шаги отдавались в пустом пространстве, слишком громкие, слишком неровные. Он спускался по лестнице, и каждая ступенька будто уходила из-под ног.       В баре царила почти мирная вечерняя рутина. Приглушённый свет, тихая музыка, несколько оставшихся клиентов, которых даже потасовка между персоналом не спугнула. И сразу два маячка, притягивающих взгляд.       Векс. Стоял у колонны, как всегда. Но теперь в его позе читалось не просто ожидание. Чувствовалось знание. Он видел, как Хаска вызывали наверх. Слышал, возможно, приглушённые крики. И теперь смотрел на него тем же плоским, оценивающим взглядом, в котором читалось холодное торжество. «Тебя поставили на место. А я остался». Он даже не шевельнулся, лишь слегка скосил глаза в сторону стойки.       Седрик. Он что-то протирал, сосредоточенно хмурясь. Поднял глаза, встретился взглядом с Хаском — и мгновенно всё понял. Увидел перекошенное лицо, взъерошенные волосы, трясущиеся руки. Его собственное лицо отразило испуг и растерянность. Он открыл рот, чтобы что-то спросить.       Хаск не дал шанса. Он резко махнул рукой, отсекая вопросы.       — Я — курить, — выдохнул он хрипло, и голос сорвался на полуслове. Он даже не попытался взять себя в руки. Просто развернулся и пошёл к чёрному ходу, ведущему в задний дворик.       Холодный, промозглый воздух Ада ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он прислонился к грязной кирпичной стене, достал сигарету. Руки тряслись так, что он трижды промахнулся зажигалкой. Наконец пламя схватилось, он затянулся глубоко, до головокружения, пытаясь прогнать вкус собственного унижения.       Взгляд сам собой потянулся вверх. К огромному, тёмному окну кабинета на втором этаже.       Там горел свет.       И на фоне этого света, отчётливо видимый, стоял силуэт Энджела Даста. Он прислонился к стеклу, скрестив руки на груди.       Он смотрел прямо вниз, на Хаска. И когда их взгляды встретились сквозь стекло и ночную мглу, Энджел медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку.       И помахал ему. Дружелюбно. Как машут ребёнку или особенно глупой собачке, которая только что закончила свой трюк.       В Хаске что-то оборвалось. Последние крохи самообладания испарились. Он не думал. Он вытянул руку с тлеющей сигаретой, поднял средний палец другой руки и ткнул им резко, яростно в воздух, прямо в направлении ухмыляющегося лица за стеклом. Жест был грубым, примитивным, детским. И от этого — единственно возможным.       На лице Энджела улыбка стала ещё шире. Он приложил ладонь к сердцу в раненом жесте, а затем, развернувшись, скрылся в глубине освещённого кабинета, оставив Хаска одного во тьме с тлеющим окурком, дрожащими руками и ледяной, всепроникающей яростью, которую уже не на кого было излить.