Взрослые игры

      Идея Энджела была ясна, как лезвие бритвы: изолировать, обезвредить, вывезти подальше от эпицентра бури. Логично. Даже элегантно в своей бесчеловечной простоте.       Но Хаск сдаваться не собирался.       План «командировки» висел в воздухе тяжёлой, неоспоримой угрозой. Месяц. Тридцать дней, в течение которых Седрик будет оставаться здесь, один, с этой… этой миной замедленного действия в кожаной куртке. Мысль вызывала в груди Хаска холодную, животную панику, которую он тут же давил в зародыше. Паника — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Вместо неё включался холодный, методичный расчёт. Ад, в конце концов, держится на сделках. У Энджела — власть и кабинет с видом на город. А у него, Хаска, оставались свои козыри. Пусть и потрёпанные, но свои.       Одним из таких козырей была Нани.

***

      Воздух в подсобке был спёртым и сладковато-кислым — смесь дешёвого виски, старой пыли и отчаяния. Хаск застал Нани не за сбором информации, а в углу, где она, съёжившись, пыталась незаметно стянуть бутылку с полки, чтобы хоть как-то унять трясущиеся руки. Жалкое, отвратительное зрелище. Но и полезное.       Он молча перегородил выход, изучая бледное, покрытое испариной лицо. Она выглядела не просто пьяной — она выглядела разбитой, как после долгой болезни.       — Алкогольный синдром, — констатировал он холодно, как врач, ставящий диагноз трупу. — Узнала, что я уезжаю, и решила набухаться на месяц вперёд? Ты же в этом заведении давно. У тебя должен быть доступ, контакты. Почему не нашла себе стабильного поставщика? Почему каждую неделю приходится выпрашивать или воровать, рискуя быть вышвырнутой Энджелом?       Нани попыталась отвести взгляд, плечи напряглись.       — Не твоё дело.       — Моё дело — надёжность, — парировал Хаск. Его голос был ровным, аналитическим. — Ты хочешь быть моими глазами и ушами. Но глаза, затянутые алкогольной пеленой, ничего не видят. Уши, занятые собственным сердцебиением, — ничего не слышат. Ты — дырявое ведро, Нани. И я должен понять, почему в нём дыры. Не из любопытства. Из прагматизма. Иначе ты будешь бесполезна. И ты, наверное, наслышана, что я делаю с бесполезными вещами.       — Поставщики… требуют то, чего у меня нет, — прошипела она, глядя в пол. — Или того, чего я не могу дать. Не все согласны меняться на бутылку. Некоторым нужны… другие услуги. А я… — она резко выдохнула, и в голосе прорвалась старая, запекшаяся горечь. — Я уже отдала всё, что могла, этой ебаной жизни. А потом она забрала и то, что я не была готова отдавать.       Почти против воли, поддавшись странной смеси давления и того, что он, казалось, понимал цену потерь, она начала говорить.       — Я здесь, в этой дыре, уже… ебанную сотню лет, наверное. Каждый день — одно и то же. Грязь. Похоть. Интриги. Вонь дешёвого парфюма и отчаяния. Ну, ты знаешь.       Он кивнул. Он знал. Он был лишь слегка младше неё и понимал эту смертельную усталость от вечности, которая не приносила ничего, кроме новых вариаций старой боли.       — А потом… появился он, — голос Нани внезапно смягчился, стал почти мечтательным. — Он был… хорош. Умён. Силён. А самое главное — интересный. В нём была искра. Такая, от которой загорается что-то внутри, когда ты уже думал, что всё давно сгорело дотла. А оказалось, что может гореть ещё сильнее.       Она замолчала, её взгляд ушёл куда-то в прошлое, сквозь заплесневелые стены подсобки.       — Я влюбилась, понятное дело. И у нас… всё было хорошо. Мы были счастливы. Назло всему аду. — Губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь гримаса боли. — А затем… Истребление.       Слово повисло в воздухе, холодное и окончательное, как приговор.       — Эта ангельская сучка… убила его у меня на глазах. Разорвала, будто тряпку. А потом повернулась и посмотрела на меня. — Нани подняла на Хаска взгляд, и в её глазах стояла та самая боль, застывшая на века. — Знаешь, что она сказала? «Ты будешь следующей». И ушла. Оставила меня стоять в луже того, что осталось от… от самого дорогого, что у меня было.       Хаск слушал молча. Он не кивал, не выражал сочувствия. Он анализировал. Эта история не делала её слабее в его глазах. Она делала её предсказуемой. Её боль была якорем, который не давал ей уплыть в полное забытьё, но и не позволял выбраться на берег. Сколько он таких видел? Тех, кто находил любовь в бутылке.       — Понятное дело, я начала пить. Сильно. Лишь в моменты пьяного угара я забывала, что моя жизнь, моё горе, моя любовь… для кого-то это просто ебанная игра в солдатики. Что мы все тут — просто расходный материал в вечной войнушке. Застрелиться страшно. Я пыталась. Не получилось.       Она отхлебнула из горлышка, поморщилась, но глоток, казалось, немного выпрямил спину.       — Потом случился переворот власти. Валентино умер. Шлюхи в ужасе. Стали образовываться мелкие группировки. Но тут, спустя год полного пиздеца, появляется Энджел. Звезда ада. Главная шлюха, о которой до сих пор мечтает каждый извращенец. Он возглавил территории Валентино. Но вместо того чтобы издеваться над нами… Он подобрал, отмыл, дал более менее спокойную работу. Каждому по силе. Кто всё ещё готов был продаваться: стриптиз. Кто был более зашоренным: официант или ещё какая мелкая работа. И тогда он запретил мне пить. Со словами, что жизни надо смотреть прямо в глаза. «Какой бы уебищной сучкой не была судьба, — сказал он, — нужно научиться притворяться, что у тебя всё хорошо, что тебя не сломать. Тогда она сама испугается и отступит».       Нани снова фыркнула, но в этот раз с какой-то горькой нежностью.       — Конечно же, я пила. Всё ещё пью. Но… Энджел Даст — самый странный оверлорд, которого я когда-либо видела. Он никогда не бьёт своих работников. Никогда. Палец о палец не ударит. Орать будет, конечно, громко. Бить посуду. Ломать мебель. Но он ни за что не посмеет поднять руку на тебя. Ни на кого из нас.       Хаск хотел не согласиться.       Слова готовы были сорваться с его языка. «Никогда? Да как же!» Он вспомнил. Ярко, болезненно.       Первый раз, когда Энджел дёрнул за поводок. Красная туфелька Черри. Блять. Черри. Та самая, чей призрак витал в самых тёмных уголках этого клуба, чей мавзолей Энджел выстроил наверху и лелеял эту память с такой яростью, с которой другие лелеют ненависть. Тогда Хаск отказался подчиниться. Отказался идти с Энджелом разговаривать по поводу вещи девушки. И тогда… тогда Энджел потянул за поводок. Жестко. Но не смертельно.       Второй раз. Физзароли. Весёлый, бестолковый, наивный Физзароли. Единственное существо в этом аду, перед которым Энджел становился… другим. Готовым строить воздушные замки, подавать лапу, как верный пёс, совершать любую глупость. И когда Хаск просто хотел выгнать демоненка, по незнанию… поводок дёрнули снова. Ещё больнее. Ещё унизительнее. Но опять же, не придушили. Это был последний раз, когда Энджел проявил жестокость. Больше ни разу.       Хаск давал поводы. Десятки, сотни поводов. На месте Энджела он бы себя уже подвесил за шкирку и на всеобщее обозрение показал, кто в их паре хозяин, а кто раб. Но Энджел не стал. Более того, никто в аду толком не знал про их пару правду. Для всех они были любовниками, даже для Физзароли. Но о том что Хаск сидит на поводке… Знал тоже только Физзароли. И возможно Аластор. Но того Хаск видел последний раз на встрече Оверлордов.       Хаск замер, уставившись в пустоту перед собой, будто впервые увидел эту простую, но оглушительную истину. В аду, где сила измерялась болью, которую ты можешь причинить, Энджел Даст, самый опасный и непредсказуемый оверлорд… сдерживался. Специально. Осознанно.       — Он… — начал Хаск и запнулся, собственный голос прозвучал чужим. — Он и правда никогда…       — Никогда, — твёрдо подтвердила Нани, отпивая ещё один глоток. Её дрожь немного утихла, но взгляд был полон той древней, выстраданной мудрости, которую нельзя найти в книгах. — Он громит мир вокруг, но не людей в нём. Он вообще не пользуется полученной властью в той мере, которую мог бы получить. Ты никогда не замечал одной странной детали, Хаск? Энджел выстроил свою империю веселья на бывшей территории Валентино. Сутенёра. Короля порно. И… — Она сделала паузу, давая ему осознать контраст. — Ты видел, чтобы тут хоть кто-то трахался против воли? Потому что в него тыкнули пальцем и приказали? Потому что Энджел приказал?       Вопрос повис в воздухе. Хаск, к своему удивлению, не нашёл в памяти ни одного такого случая. Были флирт, пошлые шутки, добровольные связи в тёмных уголках — обычный фон любого подобного заведения в Аду. Но принуждения не было.       — Ты не думал, почему ему сменили статус? Почему его называют не Королём Страсти или Порноиндустрии, а Королём Веселья? — Нани отхлебнула из бутылки, и взгляд стал острым, почти лекторским. — Он не заставляет нас делать то, чего мы не хотели бы. Танцевать стриптиз после того, что заставлял вытворять Валентино… да это просто детский лепет на грани фола. Сравнивать даже смешно. У нас многие при жизни такое вытворяли, что стриптиз сейчас ощущается как утренник.       Она вытерла губы тыльной стороной ладони.       — Конечно, многие девчонки здесь берутся за такое. Готовы продавать тело, время, улыбки. Но — по своей инициативе. И знаешь что? Все деньги, которые они получают от такого «бизнеса», идут прямо им в карман. Весь гонорар. Никакого процента — владельцу заведения. Никакой «платы за защиту». Ничего.       Хаск замер. Это противоречило всей логике ада, всему, что он знал о властных структурах. Оверлорд, не снимающий свою долю с самого грязного и прибыльного оборота? Это было… абсурдно.       — Энджел не любит такую грязь, — тихо, но чётко закончила Нани. — Он её терпит, потому что иначе это будет тюрьма, а не клуб. Но он в ней не участвует. Не наживается. Для него это… шум. Фон. А его бизнес — это атмосфера, музыка, выпивка, иллюзия хорошего времени. Всё остальное… люди делают сами. И сами несут за это ответственность. Или получают свою выгоду. По своему выбору.       В её словах не было благодарности. Было жёсткое, выстраданное понимание правил игры. Она описала не доброго хозяина, а создателя системы, которая, при всей своей греховности, оставлял своим обитателям крупицу свободы воли. И именно поэтому они держались за это место — не из страха, а потому что здесь было менее мерзко, чем в остальном аду.       Для Хаска это прозвучало как ключ, вставленный в скрытый замок. Внезапно многое в поведении Энджела обрело извращённый смысл. Его «пусть набьёт шишки», его нежелание напрямую запрещать Седрику общаться с Вексом, его ярость, обрушивающаяся на предметы, а не на людей… Это была не слабость. Это была ужасающая, последовательная философия. Энджел не строил тюрьму. Он выращивал джунгли по своим правилам и наблюдал, кто в них выживет, считая, что это и есть высшая форма заботы — дать право на собственное падение.       Хаск медленно выдохнул. Его взгляд на Нани изменился. Она была не просто пьяницей с травмой. Она была ветераном этой странной войны, понимавшей её правила лучше всех.       — Я… Нани, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня. Трезвыми глазами. Месяц. Обещаю, после ты будешь купаться в алкоголе. Я дам тебе годовой запас.       Нани напряжённо сощурилась, но кивнула, не мешая Хаску говорить.       — Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Седриком. Чтобы этот парень не оказался вовлечён в чужую игру, и остался невредим во всех смыслах, когда я приеду. Пиши мне, если что-то будет происходить.       Нани встретила его взгляд и медленно, осмысленно кивнула. Они поняли друг друга.       — Месяц, — просто сказала она, отодвигая бутылку чуть дальше от себя, уже не как сокровище, а как помеху. — Я присмотрю. Трезвыми глазами.       Она встала и прямой походкой вышла из подсобки. Хаск стоял в ужасе, понимая, что мир медленно рухнул. Энджел Даст был самым странным грешником из всех, с кем Хаск имел честь общаться.

***

      Энджел спустился вниз при полном параде, будто на красную ковровую дорожку, а не в деловую поездку. В его руке болтался огромный, нелепо розовый чемодан из матовой кожи, похожий на конфету размером с свиньи для убоя. Но всё внимание отнимал он сам.       Он сиял. Буквально. Его атласный костюм цвета пыльной розы идеально сидел на высокой, подтянутой фигуре. Жилет, сшитый, кажется, из чистого перламутра, переливался при каждом движении. На шее — несколько слоёв тончайших золотых цепей, а на длинных пальцах, державших ручку чемодана, играли светом массивные, но изящные кольца. Он выглядел как помесь павлина и очень дорогого, смертоносного цветка. И улыбка. Улыбка была самой широкой, самой ослепительной, какую Хаск когда-либо видел. Она не достигала глаз, но была настолько яркой, что, казалось, могла ослепить. Улыбка человека, собравшегося не на скучную командировку для налаживания дел, а в долгожданный, шикарный отпуск.       — Ну что, ты готов? — голос его звенел, как хрустальный колокольчик, полный предвкушающего веселья.       Багаж Хаска был слегка беднее. Прочный, тёмный рюкзак с гигиеническими принадлежности и три сменных, практичных костюма в чехлах. Пара запасных боксёров на всякий случай. Он решил, что при необходимости закупится на месте. Главное — функциональность. Но сейчас он не думал о багаже. Острый, аналитический взгляд сканировал Энджела, подмечая каждую неестественно безупречную деталь. В голове с грохотом сталкивались две реальности: трезвый, пронзительный анализ Нани о «создателе системы» — и это сияющее, легкомысленное существо перед ним, для которого, судя по всему, значение имели только деньги, шмотки и собственная эффектность. Логика отказывалась их совмещать.       Энджел, не дожидаясь внятного ответа, грациозной походкой направился к ждущему у тротуара длинному, розовому лимузину. Его язык работал, как помело, сметая тишину потоком слов.       — ...и я просто умоляю, чтобы в этом местечке была хоть какая-то приличная кондитерская, представляешь? Год уже не мог найти достойный эклер, всё это сладкое дерьмо с сиропом из чистой сахарозы, это преступление против кондитерского искусства, я же говорил Луиджи, что его кондитер — бездарь, но он, осел упрямый... О, и кстати, мне пришло в голову, что нам просто необходимо заехать к одному торговцу тканями по дороге, он обещал достать шёлк с перламутровым переливом. А ещё смотри, какой сегодня Физз прислал мем, просто угар, я чуть не просрался со смеху в самом буквальном смысле, только не говори, что ты не знаешь, что такое «мемы», примитивный ты мой...       Он жестикулировал, размахивая свободной рукой, розовые глаза искрились, а улыбка не сходила с губ. Он улыбался Хаску, как будто делился с ним самым сокровенным — сплетнями о эклерах и тканях. Но всё это было наигранным. Хаск видел множество раз, как Энджел улыбается так деловым партнёрам, а потом кидал их на крупную сумму денег. Коварство, припудренное кокетством.       В машине, в коконе мягкой кожи и тихого гула двигателя, Хаск продолжал молча наблюдать. Он откинулся в углу салона, его поза была закрытой, но взгляд — пристальным, почти хищным. Он пытался найти трещину в этом фарфоре, понять, где кончается спектакль и начинается настоящий Энджел. Когда Энджел позволяет себе не играть? Мозг, перегруженный откровениями за последнее время, отказывался воспринимать этот карнавал. Хотелось видеть настоящего Энджела. Того самого, что укрывает стриптизершу от глаз посторонних своей курткой, подаёт бездомным деньги и сигареты, в одиночку смеётся над глупыми мемами, нежно заботится о Физзароли и хранит чужие секреты. Когда этот Энджел Даст появится на сцене? Появится ли он перед Хаском просто так?       Именно поэтому он не сразу заметил, что Энджел замолчал. И что он приблизился. Совсем близко. До Хаска дошло лишь щёлканье пальцев прямо перед лицом — резкое, раздражающее.       — Хаск. Ты вообще меня слушаешь? — Голос Энджела потерял слащавые нотки, в нём появилось лёгкое, игривое нетерпение.       Хаск моргнул, на мгновение вырвавшись из водоворота своих мыслей.       — Да, — буркнул он, голос прозвучал слегка сбивчиво, выдавая его отсутствие.       Энджел хмуро насупил брови, сложив руки на груди. Сверкающие ногти постукивали по рукаву.       — И что я последнее сказал?       Хаск застыл. Разум лихорадочно просеивал обрывки услышанного: эклеры... ткани... Луиджи... мем от Физза... Всё это смешалось в кашу. Что из этого могло быть «последним»? Его инстинкт, всегда ищущий подвох, угрозу, выбрал самое опасное, самое энджеловское из возможного.       — О том, — начал Хаск, стараясь говорить ровно, — как здорово, если бы на нас совершили покушение? Чтобы было не скучно.       На лице Энджела произошла метаморфоза. Удивлённые брови взлетели к линии волос, розовые глаза округлились, а губы сложились в преувеличенное «о». Он вытянул лицо, изображая шок, но в его глазах вспыхнула живая, почти детская искорка чистого, неподдельного веселья.       — Смотри-ка, почти угадал! — Он захлопал в ладоши, и звон колец отозвался в салоне. — Я сказал, что по дороге нужно заехать в район каннибалов, чтобы договориться о поставке мяса для нового меню. Но твой вариант… — он сделал театральную паузу, — тоже неплох. Мне он даже больше нравится.       Он откинулся на сиденье, и на секунду лицо, обычно застывшее в насмешливом или сладком выражении, стало другим. Мышцы вокруг глаз расслабились, блеск в розовых зрачках притупился, уступив место чему-то усталому и... искреннему. Это было так неожиданно, что Хаск внутренне ахнул.       — Хаск, — голос Энджела потерял всю театральность. Он звучал тихо, ровно, человечно. — Я понимаю, что ты волнуешься за Седрика. Поверь, я не меньше.       Хаск почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое сжимается в груди.       — Но если всё время не давать ребёнку падать, — продолжал Энджел, глядя куда-то мимо него, на мелькающие за окном неоновые вывески, — то когда он упадёт, а он упадёт, это неизбежно, у него не получится встать. Потому что он не будет знать, как это делается. Не будет помнить эту боль. И она сломает его. Лучше пусть научится падать сейчас. Научится подниматься. Пока я… пока мы можем подстраховать.       Он повернул голову и посмотрел на Хаска. Не свысока. Не с насмешкой. Просто посмотрел. И улыбнулся. Не ослепительной, карнавальной улыбкой, а небольшой, усталой, но по-настоящему тёплой. В ней была странная, беззащитная искренность.       И у Хаска болезненно, гулко застучало сердце. Чёрт побери. Именно в такие моменты, когда Энджел переставал строить из себя хрен пойми кого — эпатажного оверлорда, циничного паука, драматичную диву — его и правда можно было бы посчитать... милым. И в этом заключалась самая страшная ловушка из всех.       Проблема была не в том, что Энджел оказался не таким, как казался. Хаск и раньше знал, что тот — не просто карикатурный злодей. Он чувствовал эту сложность кожей, каждый раз, когда их перепалки скатывались не в драку, а в странное, почти интеллектуальное фехтование. Он давно понял, что ненавидеть Энджела сложно. Тот был слишком умен, слишком скрытен, слишком... Ненавидеть такого — все равно что ненавидеть стихию. Бесполезно и утомительно.       Проблема была в том, что этот Энджел — вот этот, с усталой улыбкой и тихим голосом, говорящий о падениях и подъемах, — ему правда нравился.       Это осознание ударило, как обухом. Не уважение к сопернику. Не вынужденное признание силы. А простая, почти постыдная человеческая симпатия. Ему было приятно видеть его без маски. Интересно. Тревожно, да. Пугающе — ещё как. Но прежде всего — приятно. И от этого вся броня из обиды, недоверия и готовности к удару дала трещину с таким звоном, что, казалось, его должно быть слышно во всём лимузине.       Хаск придумывал план, как убить Энджела шесть недель. Энджелу понадобилось всего десять недель, чтобы окончательно посадить Хаска на поводок.       Блять.       Это был крах всего.       — Ладно, — Энджел махнул рукой, снова надевая лёгкий, непринуждённый тон, но тень той искренности ещё витала в уголках глаз. — Давай поговорим о чём-нибудь другом. Предложи тему.       Тему? Мысль Хаска замерла в пустоте. Какая тема?       «Энджел, ты только что стал реальным. И чертовски... нормальным. И мне это настолько по душе, что я сейчас скорее умру, чем в этом признаюсь. Я привык к своей ненависти. К твоим выпадам. К нашей войне. А это... это похоже на... Я не знаю, что с этим делать.»       Он не мог сказать этого вслух.       — Эм... — Хаск откашлялся, голос прозвучал хрипло. Он ухватился за первую пришедшую в голову деловую мысль, за якорь в этом бушующем море паники и странного, нового тепла в груди. — После этой поездки... мы могли бы съездить и проверить моё казино? Один из доверенных мне грешников, кажется, решил озолотиться за мой счёт.       Хаск кивал на рассказ Энджела о казино, не слыша ни слова. Он просто смотрел. Смотрел и пытался понять, когда же именно этот демон в розовом перестал быть его личным воплощением ада и стал... кем-то, чьё присутствие в машине не душило, а, наоборот, наполняло пространство странным, тревожным, но живым электричеством.       Он тяжело дышал, проигрывая в голове тот момент усталой улыбки снова и снова. И с ужасом, смешанным с облегчением, понимал: точка невозврата пройдена. Ненависть можно было носить как доспехи. А что делать с этой новой, хрупкой и опасной... симпатией — он не имел ни малейшего понятия.       Блять.

***

      Они стояли на краю не то площади, не то поля, превращённого в гигантский стихийный лагерь. Воздух гудел от тысяч голосов, смешанных в сплошной, тревожный гул. Тела, лица, запахи отчаяния — всё сливалось в одно море усталой плоти, где даже страх казался выгоревшим до состояния тупой покорности. Всё это великолепие ада было окрашено в грязно-серые тона.       На этом фоне они с Энджелом выглядели как два кричащих пятна. Энджел в своём фирменном розовом, Хаск — в контрастном тёмном. Они были маяками, притягивающими взгляды — то жадно-надеющиеся, то озлобленные, то пустые. Хаск чувствовал эти взгляды на спине, как физическое давление. Тело было напряжено до предела, каждая мышца готова к резкому движению — отшатнуться, увернуться, ударить. В такой толпе любое движение могло быть угрозой. Он сканировал пространство, прокладывая мысленные маршруты отхода, отмечая потенциально опасные группы, оценивая заторы.       — Энджел, куда ты нас привёз?       Энджел, казалось, дышал этим хаосом. Он не сканировал угрозы — он оценивал масштаб. Взгляд скользил по толпе, не задерживаясь на лицах, а словно замеряя её плотность, её потенциал. И в уголке губ играла не улыбка, а лёгкая, почти садистическая ухмылка — выражение того, кто видит не проблему, а сложный, но увлекательный проект.       — Помнишь, на собрании оверлордов я говорил, что собираюсь открыть убежища для низших каст? Некоторые оверлорды и правда пошли на встречу и прорекламировали нас. Физзароли, кстати, тоже сделал рекламу. Ты удивишься, если я скажу, что его реклама набрала больше всего просмотров?       Именно в этот момент, когда Хаск пытался просчитать оптимальный путь к зданию администрации на другом конце поля, Энджел ткнул ему в бок. Хаск инстинктивно отпрянул, но паук был настойчив. Он сунул ему в руку свой телефон — дорогой, тонкий, неприлично блестящий на фоне всеобщей грязи.       — На, посмотри, пока я обсужу с Пирсом кое-какие детали, — бросил Энджел, разворачиваясь к водительскому сидению лимузина, который казался здесь инопланетным кораблём.       Хаск, всё ещё находясь в состоянии повышенной боевой готовности, машинально посмотрел на экран. И замер.       На экране, ярком даже в адском свете, ожило лицо Физзароли. Клоун сидел не где-нибудь, а, кажется, на фоне гигантской, криво нарисованной карты кругов ада.       — ЙО, ГРЕШНИКИ И ГРЕШНИЦЫ ИЗ КРУГА ГОРДЫНИ! — голос клоуна вырвался из динамиков с такой неприлично жизнерадостной громкостью, что несколько ближайших демонов обернулись. Хаск инстинктивно приглушил звук, но не выключил. Физзи, не сбавляя темпа, носился по кадру, то появляясь в костюме спасателя с надувным кругом, то в образе строгого учётчика с гигантской кипой бумаг.       — На связи ваш старый добрый заводила, лучший подчинённый жадности и просто красавчик — ФИЗЗАРОЛИ! — Он сделал сальто назад и замер, приставив ладонь козырьком к глазам, вглядываясь в «даль». — И знаете, о чём я сегодня думал, друзья мои? О ВАС! О вашей скромной, полной опасностей жизни! Ведь на носу… — Он резко приблизился к камере, большое лицо заполнило весь экран, а голос перешёл на драматичный шёпот: — …истребление. Опять. Скучно, предсказуемо, депрессивно, да?       Физзи отскочил, махнув рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи.       — Не грустите! Потому что о вас уже позаботились те, у кого сердце больше, чем банковский счёт! Вернее, один очень специфичный оверлорд с отличным вкусом и… особыми взглядами на социальную ответственность!       На экране всплыл гламурный, слегка приукрашенный портрет Энджела в анфас, какой-то официальный снимок. Физзи обнял цифровое изображение за плечи.       — Знакомьтесь — ЭНДЖЕЛ ДАСТ! И он открывает свои ДВЕРИ! Нет, не для вечеринки, хотя кто знает… а для СПАСЕНИЯ!       Ролик переключился на быстро смонтированные кадры: чистые, явно постановочные коридоры, полки с едой, улыбающиеся лица. Физзи вновь появился в кадре, на этот раз в образе доброго, понимающего консультанта.       — Твоей душе меньше восемнадцати лет и она уже устала от этого дерьмового бессмертия? У тебя в карманах дырки, а будущее туманно? Мир плюёт на тебя, а ты всё ещё хочешь, блять, ЖИТЬ? — Он выдержал паузу, а затем широко улыбнулся, указывая пальцем прямо в камеру, прямо в глаза Хаску. — Знакомое чувство! Так вот, стоп! Хватит это терпеть! Ты должен — да-да, не можешь, а именно должен! — обратиться к Энджелу Дасту! Его убежища — это не просто дыра в земле! Это твой ШАНС! Целый месяц тепла, еды и безопасности! А кто знает… — Физзи подмигнул, — …может, именно ТЫ окажешься тем самым везунчиком, который выскользнет из лап ангелов? С вами на связи был Физ! Помните: жадность — это грех, а надежда — бесплатна!       Ролик завершился логотипом Энджела и контактной информацией. Хаск, всё ещё находясь в полу-ступоре от нахальной эффективности этой рекламы, уже потянулся, чтобы вернуть телефон. Но плейлист сделал своё дело.       Экран потемнел на секунду, а затем заиграла другая, более клубная музыка. И появился сам Физзи, но в другой обстановке — сидя на очень знакомом барном стуле, с коктейлем в руке. Он выглядел как ведущий таблоидных сплетен.       — Эй, чуваки и чувихи! Вы как и я, наверняка, наслышаны о новой горячей парочке, которая разогревает не только игровые столы, но и… сердца? — Он игриво поднял бровь. — Да-да, я про тех самых молодых, дерзких, немножко токсичных, но чертовски стильных оверлордов! Король гламурного веселья и Король холодного азарта — ЭНДЖЕЛ и ХАСК!       Хаск почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.       — И знаете что? Ваш покорный слуга, Физзароли, решил не слушать сплетни, а взглянуть своими двумя большими, честными глазами! — На экране крупным планом возникли глаза, неестественно блестящие. — И я был… ПРИЯТНО ПОРАЖЁН! Потому что реальность оказалась даже сочнее слухов!       На экране появилась фотография. С дивана в кабинете Энджела. Качество было отличным. Было видно каждую деталь: бархатную обивку, пыль в луче света, напряжённую линию плеч Энджела. И главное — их самих. Энджел, с его вынужденно-сложным взглядом, направленным в лицо Хаска. И он сам, Хаск, с той самой, едва уловимой, но неоспоримой ухмылкой на губах. Ухмылкой, в которой сейчас, глядя со стороны, он с ужасом читал не сарказм, а… удовольствие. А рука Энджела на колене довершала картину. Со стороны это выглядело не как пытка и не как сделка. Это выглядело как момент интимной близости между двумя людьми, которые прекрасно понимают друг друга. Как предварительный лад перед сценой из дорогого, эротического триллера.       — Вы бы видели эти искры! — вздохнул Физзи за кадром, пока фотография медленно приближалась. — Эти двое явно знают толк не только в бизнесе, но и в…       — Хаск?       Голос Энджела, реальный, не из телефона, прозвучал прямо у него за спиной. Паук, вытащив чемодан, обернулся через плечо, его брови удивлённо поползли вверх. Лимузин тронулся с места и куда-то уехал, оставив их одних посреди кишащего грешниками поля.       — Ты что, ещё смотришь ту рекламу?       Хаск, не отрывая взгляда от экрана, где его собственное лицо, застывшее в моменте странной, неподдельной вовлечённости, смотрело на него, нервно дёрнул пальцем. Он не выключил видео. Он отмотал назад. Туда, где Физзи кричал про убежища. Туда, где была только бизнес-информация. Где не было этой фотографии. Где не было этого доказательства того, что даже в самом фарсе между ними проскакивало что-то настоящее.       Он судорожно выдохнул и, наконец, протянул телефон Энджелу, стараясь, чтобы рука не дрожала.       — Твой клоун… — он запнулся, подбирая слово, которое не выдаст панику, застрявшую в горле, — …перестарался с подачей.       А в ушах всё ещё звенел восторженный шёпот Физзи.       Энджел взял телефон обратно, сунул в карман, не глядя на экран, как будто это был не взрывоопасный артефакт, а просто гаджет. Его внимание уже вернулось к полю, к цели.       — Пойдём, — сказал он коротко, подхватывая свой чемодан. — Чем быстрее мы пройдём эту толпу, тем быстрее сможем начать работать, вместо того чтобы стоять тут как мишени.       Он не стал ждать ответа и шагнул вперёд, прямо в гущу тел. Хаск, всё ещё сжимая в руках призрак телефона и застывшего на экране собственного лица, вынужден был последовать.       Их движение сквозь толпу было как попытка плыть против течения в воде, состоящей из плоти, пота и отчаяния. Хаск шёл чуть позади и сбоку, держа Энджела в поле зрения, его тело постоянно находилось в состоянии микронапряжения.       Толпа не расступалась. Она обтекала их, как вода камень, но камень этот был не гладким — его цепляли, толкали, на него натыкались взглядом.       Некоторые, узнав в розовом силуэте того самого Энджела из рекламы Физзи, пытались протиснуться ближе, протянуть руки, что-то выкрикнуть. Их лица были искажены надеждой, настолько яркой, что она казалась болезненной на фоне всеобщей апатии. Энджел не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской деловой сосредоточенности. Он не отталкивал, но и не останавливался, его движение было непрерывным и неуклонным.       Хаск чувствовал, как чужие руки, локти, спины прижимаются к нему. Запахи — немытые, больные, усталые — обволакивали, как густой туман. Каждый такой контакт заставлял кожу гореть, а разум кричал об угрозе. Он сжимал кулаки в карманах, буквально силой воли подавляя рефлекторное желание оттолкнуть, ударить, очистить пространство вокруг себя.       Поразительно, но толпа чуть менее агрессивно вела себя именно с Энджелом. Он шёл первым, и его безупречный, дорогой вид, его абсолютная, ледяная уверенность действовали как психологический таран. Перед ним инстинктивно образовывался чуть более широкий коридор. Он не просил дороги. Он её создавал, одним лишь видом. Хаск же, шедший за ним, получал остаточные толчки и косые взгляды.       — Держись ближе, — бросил Энджел через плечо, не оборачиваясь, словно почувствовав, как Хаск на мгновение отстал, отшатнувшись от особенно настойчивого демона в рваной кожанке. — Если потеряешь меня в этой толпе, искать будешь до следующего истребления.       Они шли так, казалось, вечность. Гул голосов, плач, споры сливались в один оглушительный, давящий на барабанные перепонки грохот. И наконец, цель показалась впереди.       Старый промышленный ангар. Огромный, ржавый, с выбитыми кое-где стёклами, похожий на скелет доисторического зверя. Рядом с гигантскими воротами, которые сейчас были закрыты, ютилась небольшая дверь для персонала. Возле неё уже толпилась отдельная, более организованная очередь — те, кто, видимо, уже прошёл первичный отбор или надеялся его пройти.       Энджел, не сбавляя шага, направился прямо к двери. Охранники, двое крупных демонов в простой униформе с нашивкой в виде стилизованной паутины, узнали его и практически вытолкали из очереди нескольких человек, чтобы расчистить путь.       — Мистер Даст. Вас ждут внутри, — коротко доложил один из них, отдавая подобие чести.       Энджел лишь кивнул и шагнул в прохладную, сумрачную темноту ангара, не оглядываясь, уверенный, что Хаск следует за ним.       И Хаск последовал. Переступив порог, он впервые за долгие минуты позволил себе сделать полный, глубокий вдох. Воздух внутри пах ржавчиной, машинным маслом и… относительным порядком. Относительной тишиной. После рева толпы здесь стоял гулкий, наполненный эхом гул голосов, но это уже был управляемый шум.       Он окинул взглядом пространство. Ангар был разделён на секции временными перегородками. В одних стояли нары, в других — столы с бумагами, где работали люди. Вдалеке слышался стук кухонной утвари. Это был не лагерь. Это был штаб. Примитивный, наспех организованный, но штаб.       Энджел обернулся к Хаску. На его лице не было ни усталости, ни раздражения от толпы. Была та же сосредоточенность, что и на совете оверлордов, только теперь лишённая театральности.       — Ну что, — сказал он, и в голосе прозвучала знакомая, холодная деловитость, — Приступим. Первым делом — аудит запасов. Мне нужны точные цифры, сколько мы можем принять, на какой срок и во что это нам встанет. Пойдёшь со мной на склад или начнёшь с бумаг?       Вопрос был задан не как приказ начальника, а как предложение коллеге. Как будто здесь, в этом ржавом ангаре, под гул тысяч надежд и страхов, все их предыдущие игры — вражда, ненависть, странная близость — отступили перед одной простой, чудовищно сложной задачей: навести порядок в хаосе.       Хаск, всё ещё чувствуя на теле призрачные прикосновения толпы и отголоски идиотского голоса Физзи в голове, просто кивнул.       — Пойдём на склад. Цифры на бумагах могут врать. Запасы — никогда.       В этот момент, глядя, как Энджел уже разворачивается и идёт вглубь ангара, к груде ящиков и бочек, Хаск понял одну простую вещь. Возможно, они и вправду не любовники. Возможно, они даже не союзники. Но сейчас, в этой конкретной точке пространства и времени, они были единственными людьми друг у друга, кто говорил на одном языке — языке холодной эффективности. И в аду, переполненном чужими желаниями и страхами, это было самой прочной связью из всех возможных.