Взрослые игры

      Воздух в ангаре был густым и тяжёлым. Со смесью пота, ржавчины и тушёной капусты из огромных котлов. После подсчёта провизии, они решили разделиться. Осмотреть територии, с которыми им в ближайшее время придётся работать.       Всё начинается с людей. Они зашли в первый привалочный пункт под бдительным взглядом грешников.       Сотни глаз поднялись на входящих, но это не был взгляд толпы снаружи. Здесь был взгляд заключённых, оценивающих новых надзирателей. В их взгляде сквозила усталость, подозрительность и апатия.       И в эту серую реальность вошло розовое чудо.       Энджел Даст не просто переступил порог. Он захватил всё внимание толпы. Свет керосиновых ламп, вместо того чтобы поглотить цвет костюма, играл на перламутровых пуговицах жилета, на идеально отточенных каблуках ботинок. Он был одет вызывающе. Не к месту. И в этом был весь смысл.       Он сделал шаг вперёд, давая свету упасть на себя, и медленно провёл взглядом по ближайшим рядам палаток. Губы растянулись в улыбке. Это была широкая, открытая, почти голивудская улыбка шоумена. Улыбка, которая говорила: «Вы думали, всё кончено? Друзья мои, шоу только начинается».       — Всем добрый вечер! — голос, поставленный и звонкий, легко перекрыл гул ангара, не переходя на крик. Он звучал как голос ведущего дорогого аукциона. — Меня, наверное, многие из вас уже знают по слухам. Или по прекрасной рекламе моего друга Физзи. — Он сделал лёгкий, игривый жест рукой, будто отмахиваясь от глупых сплетен. — Но сегодня я здесь не как лицо с плаката. Я здесь как ваш… друг. Старший товарищ, если будет угодно.       Он сделал паузу, давая слову «друг» повиснуть в воздухе, сладким и невозможным, как обещание рая.       — Я вижу усталые лица. Вижу пустые миски. Вижу грязь, — он говорил это не с осуждением, а с сочувствующим сожалением. — И я здесь, чтобы сказать: это можно исправить. Не сразу. Не по волшебству. Но — порядком. А порядок, дорогие мои, начинается с малого. — Он поднял руку, демонстрируя собственную ладонь, безупречную, в белой лайковой перчатке. — С чистых рук и полной миски!       Он повернулся, взгляд скользнул по ближайшим грешникам, застывшим с вёдрами.       — Кто из вас хочет, чтобы завтрашняя миска была полнее сегодняшней? — спросил он, и в голосе зазвучали нотки азартной игры. — Кто готов показать мне свои руки? Чистые руки — первый шаг к доверию. А доверие — первый шаг к дополнительной порции.       Это был чистейший соблазн. Он не говорил о долге, о выживании, о истреблении. Он говорил на языке дрессировщиков. Будь хорошим псом — получишь вкусненькое. Он предлагал не спасение души, а повышенный паёк. В аду это было самой честной валютой.       Пока Энджел сиял в центре, собирая первые робкие взгляды надежды и расчётливого интереса, тень отделилась от его пятна света и поползла вдоль стены.       Тёмный костюм Хаска впитывал тусклый свет, делая силуэт размытым, почти неосязаемым. Он не смотрел в лица. Взгляд, холодный и методичный, скользил по вещам, выискивая слабые места.       Он остановился у первой палатки, где трое подростков что-то лениво перебирали. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Сначала на слабо натянутые оттяжки палатки, грозившие обрушением при первом же толчке. Потом на разбросанные у входа консервные банки: потенциальные порезы, мусор, приманка для крыс. Он сурово посмотрел на это, не говоря ни слова.       Под этим взглядом подростки заерзали. Один, не выдержав, потянулся и подобрал ближайшую банку. Другой дёрнул за верёвку, натягивая полог. Они делали это не из уважения: из страха перед возможным наказанием. Никто не знает, что стоит ждать от Оверлорда. Хаск же никогда не давал своим подчинённым лишних надежд. Ведёшь себя ужасно? Плати по счетам.       — Вы трое.       — Да, сэр? — Пугливо протянул один из подростков.       — Ещё раз я увижу у вашей палатки мусор, и вас здесь больше не будет.       Подростки поджали губы, но промолчали, боясь что-то перечить. Каждый понимал, что мест немного. Им и так дали кров, за который идёт бесконечная борьба, а значит стоило соблюдать правила.       Хаск двинулся дальше. Он прошёл мимо кухонного блока. Глаза на секунду зацепились за треснувшую доску на импровизированном столе, где могла скапливаться грязь. Повар, ловя этот взгляд, машинально отодвинул миску с тестом подальше от трещины.       Возле водопроводной колонки уже начиналась потасовка из-за очереди. Хаск не стал кричать. Он просто подошел, взял за шиворот двух самых агрессивных и стукнул их лбами друг о друга. Звонко, сухо. Они осели на пол, оглушённые. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Хаска.       — Следующий, кто устроит драку у воды, протухнет в колодце, пока его не достанут для утилизации. Встали. Построились.       Они встали. Построились.       У них с Энджелом два совершенно разные метода управления реальностью.       Энджел сиял в центре, всем своим видом говоря «завтра может быть лучше», заманивая людей в игру по его правилам, с обещанием награды.       Хаск скользил по краям, всем своим видом говоря «сегодня может стать ещё хуже», вынуждая людей подчиняться логике выживания через страх.       Они ещё не обменялись ни словом. Но их работа уже шла полным ходом. Энджел собирал капитал надежды. Хаск проводил аудит страха. Ангар, под давлением двух этих сил, незаметно начал видоизменяться.

***

      Помещение бывшего склада для запчастей. Воздух всё тот же — густой, с примесью машинного масла и старой пыли. Но здесь, на двух ящиках из-под снарядов, поставленных друг на друга, стояла керосиновая лампа, отбрасывающая тёплый, почти уютный круг света. На столе из грубой доски лежала карта ангара, испещрённая свежими пометками углём.       Энджел сидел на единственном стуле. Он водил пальцем по карте.       — …значит, основные точки напряжения: кухня, водокачка, дальний угол у вентиляционных шахт, где собирается… э-э, неформальный совет. — Он улыбнулся, без прежней театральности, устало и деловито. — Там сплошь скептики и старые-старые грешники. Их не купишь лишней порцией. Их надо либо переиграть, либо… изолировать. Последнее рассматриваем в крайнем случае.       Хаск стоял у стены, в тени, сливаясь с ней. Он не смотрел на карту. Он смотрел на дверь.       Неудивительно, что даже во время благотворительного акта нашлась парочка недовольных. Если выстраивается хоть какая-то система, то всегда находятся угнетенные этой системой.       Для окружающих Энджел и Хаск никакие не благодетели. Они надзиратели в новой клетке. Грешники видят не благотворительность, а новую, более изощрённую форму порабощения. У многих наверняка уже был «опыт» с разными надзирателями, обещавшими улучшения. И он всегда заканчивался либо предательством, либо тем, что цена за «помощь» оказывалась непомерно высокой. Доверие в этом мире — мёртвая валюта. Любое предложение помощи — это, по их опыту, начало новой ловушки.       Особенно они ждут этого от двух Оверлордов.       Но выгнать неблагодарных тоже не вариант. Если выгнать хоть одного грешника, то начнётся хаос. Выгнанные грешники разбегутся по округе, создадут банды, начнут партизанить, нападать, портить имущество. Они превратятся из контролируемого ресурса в непредсказуемую и опасную проблему уже сейчас, до начала истребления. После такого поведения последуют последствия. Этот ангар соседствует с территорией Кармайн. Если хотя бы одна группировка выйдет с территории Энджела, на землю Кармилы, то это будет уже конфликт оверлордов. Кармила терпеть не могла беспорядки. Вряд ли она бы как прежде относилась к Энджелу с благосклонностью.       — Наша задача, чтобы они нам поверили, — поправил Хаск.       Он оторвался от стены, сделал два неслышных шага вперёд. Его тень, удлинившись, накрыла край стола, исказив нарисованные углём линии.       — Они смотрят на нас и видят очередных надсмотрщиков. Значит, мы должны дать им роль, в которой мы — не надсмотрщики.       Энджел приподнял бровь, его усталость на мгновение отступила перед искрой интереса.       — Они — старожилы, — продолжил Хаск. — Они знают друг друга с улиц, знают, кто ворует, а кто делится последней коркой. Мы этого не знаем и не узнаем за месяц. Их знание — их сила. Мы сделаем эту силу… легитимной. Официальной.       Он ткнул когтем в точку на карте, обозначавшую вентиляционные шахты, слегка продырявив бумагу.       — Мы не изолируем их угол. Мы признаём его. Объявим его «штабом гражданской инициативы». Повесим табличку. Дадим им… обязанности.       — Обязанности, — повторил Энджел, и уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Гениально в своей простоте. Любой бунт — это протест против системы, в которой ты ничего не решаешь. Даём им кусочек ответственности — и протест превращается в работу.       — Да, — коротко кивнул Хаск. — Их задача — не управление. Их задача — коммуникация. Они собирают жалобы, предложения, сообщают о проблемах. Но не напрямую толпе. Они сообщают нам. Ежедневно. Краткий отчёт. Они становятся нашими ушами и глазами.       Он помолчал, давая Энджелу додумать.       — И в обмен, — подхватил Энджел, уже оживляясь, — они получают статус. Не «оппозиция», а «партнёры по поддержанию порядка». Их авторитет усиливается, но теперь он работает на нас. Они узаконены. А узаконенная структура… ею проще управлять. И, при необходимости, демонтировать, если она выйдет из рамок.       — Рамки установим мы, — голос Хаска не оставлял сомнений. — Объём полномочий, время отчётов, формат. Любое отклонение — и мы публично выражаем сожаление о «непонимании своих задач», распускаем этот состав и назначаем новый. Из тех, кто хочет статуса. Таких всегда найдётся. А предыдущие теряют статус и больше не имеют прежнего влияния в глазах других.       Они смотрели на квадратик на карте, уже видя не угрозу, а узел в сети управления. Хаск видел чёткие линии подчинения, каналы информации, точки контроля. Энджел видел лица, которые из врагов превратятся в ревностных бюрократов, охраняющих свою новообретённую, пусть и бутафорскую, власть.       — Им нужно дать ощущение значимости, — заключил Энджел, снова становясь тем самым шоуменом, но теперь с холодным блеском в глазах стратега. — Маленький, но отличительный знак. Нашивка на рукав, может быть. Право первыми получать паёк. Нечто, что будут видеть все. Чтобы другие завидовали и хотели так же.       — Тогда они сами будут следить за порядком в своём секторе, — констатировал Хаск. — Чтобы их привилегию не отняли. Они станут нашими бесплатными и самыми мотивированными надзирателями.       В его голове уже выстраивалась схема: три грешника, ответственные за три сектора ангара. Ежевечерний доклад у помощников. Система поощрений и взысканий, привязанная к статистике нарушений в их зоне. Чистая, эффективная механика.       — Значит, решено, — Энджел отложил уголь. — Завтра я представлю их ангару как наших «доверенных представителей». С торжественностью. С фанфарами. В общем, со всем полагающимися.       Хаск кивнул.       В этот момент в дверь постучали. Негромко, нервно.       — Войдите! — снова включил «публичный» голос Энджел.       Дверь приоткрылась, и внутрь проскользнул грешник.       — Мистер Даст… сэр, — он перевел взгляд на тень у стены и сглотнул. — Господин Хаск. Мне… мне очень жаль за беспокойство.       — Ничего, ничего, вы не отвлекаете! — Энджел осветил его улыбкой, но в глазах уже читалась настороженность. Под конец тяжёлого дня не хватало только гонца с плохой вестью.       — Видите ли… — Грешник переминался с ноги на ногу. — Поток людей… он оказался слишком большим. Мы всё пересчитали. У нас… два человека на одно спальное место. И… — он замолчал, словно надеясь, что земля поглотит его.       — И? — послышался голос Хаска. Тихий, ровный. От этого голоса грешник задрожал сильнее.       — И кто-то… из наших новых менеджеров… по ошибке… — грешник выдохнул всё одним стоном. — Отдал ваши кровати. Ваши с господином Хаском личные места. У нас… у нас не осталось свободных мест. Вообще. Вам… негде переночевать.       Тишина повисла густая, как смог.       Энджел перестал улыбаться. Он медленно откинулся на спинку стула, соединив пальцы.       — Повторите, пожалуйста. Мою кровать… отдали?       Грешник кивнул, не в силах вымолвить слово.       Хаск бешено дёрнул хвостом.       — Серьёзно? Вы отдали кровать демона, который платит вам зарплату из своего кошелька? Кто этот идиот? — Хаск рванул последнее слово, заставив грешника лихорадочно дрожать.       — Я… я не знаю точно, сэр! Их было несколько, они распределяли новеньких, была неразбериха… Они сказали, что вы, наверное, найдёте где… а люди уже падали с ног…       — «Найдёте где», — безжизненно повторил Хаск. Он повернул голову к Энджелу. Их взгляды встретились.       И в этой тишине, под давлением двух этих взглядов — ледяного аналитического и ядовито-вежливого — грешнику казалось, что стены склада начали сходиться.       Энджел первым нарушил молчание. Он поднялся. Медленно, с грацией хищника. Подошёл к столу, взял свои белые перчатки. Натягивал их на пальцы, тщательно, миллиметр за миллиметром.       — Прекрасно, — сказал он наконец, и в его голосе зазвенела сталь, прикрытая шёлком. — Просто восхитительно. Если спальных мест не хватает, значит, народ доверяет нам и ищет защиты. Разве это не отличные новости?       Хаск закатил глаза, не понимая поводов для радости. Куча грешников сбивались в очередь за лёгкой наживой. Такая гуманитарная помощь явно больно ударит Энджела по карману.       — Спасибо, что сообщили, пока ещё не стало совсем поздно. Можете быть свободны. — Энджел мягко улыбнулся, заставив грешника дернуться. Тот стоял на месте, видимо, в растерянности от такой реакции. Хаск медленно пронзил грешника взглядом, заставив того пулей вылететь за двери импровизированного кабинета.       Дверь захлопнулась.       — Ну и что будем делать? — спросил Хаск.       Энджел тяжело выдохнул и протёр переносицу.       — Выгонять людей я не намерен. Менеджеры провинились, правда, но и они действовали явно не со злым умыслом. Два грешника на одно место. Это говорит лишь о том, что нам нужно ещё один бункер. Видимо, придётся нанять рабочих, и сделать подкоп ещё больше.       Он замолчал, обводя взглядом убогое помещение.       — Знаешь, — начал он снова, и в голосе зазвучала знакомая, деловая живость, — а это даже к лучшему. Мы тут сидим в ржавой консервной банке, а у нас… — он сделал многозначительную паузу, лёгким жестом поправил идеальный узел галстука, — …у нас, если мне не изменяет память, огромный запас денег. Мы же с тобой оверлорды, чёрт побери! Можем позволить себе жить на широкую ногу! Зачем нам ночевать в пыли, когда можно работать в комфорте?       Хаск медленно повернул к нему голову с намёком на вопрос.       — Знаешь отель поблизости? — Энджел деловито улыбнулся.       Хаск хмыкнул.       — Твой ангар находится на отшибе Кольца Гордыни. Рядом только твоя территория и территория Кармайн. Но насколько я знаю твой район только расширяется в этом секторе, значит, отелей здесь немного. Практически нет. А вот у Кармилы в двадцать минутах езды отсюда есть один трёхзвёздочный отельчик. Специально для заезжих.       Хаск как сейчас помнит, как по какой-то глупой случайности оказался в том отеле во время заключения крупной сделки. Отель небольшой, практичный. Впрочем, как и все здания, которые стоят на территории Кармилы Кармайн.       Лицо Энджела озарилось внутренним светом.       — Прекрасно. Уверен, их менеджмент будет счастлив разместить у себя двух Оверлордов. Стоит вызвать Пирса.       Хаск уже стоял у двери, держа её открытой.       — Они явно не ожидают на ночь глядя столь дорогих гостей, — иронично подметил Хаск, приметив на губах Энджела тень ухмылки.       Они вышли из ангара, в ожидании машины.

***

      Двадцать минут спустя они миновали невидимую границу, отмеченную лишь сменой фактуры асфальта и стиля уличных фонарей, и оказались на территории Кармайн. Здесь был другой Ад: не гремящий, а шипящий. Не голый металл и ржавчина, а тёмный камень, а вместо неоновой подсветки — свет фонарей. Порядок был не навязанным, а встроенным в самую структуру реальности, как стальные балки в бетон.       Отель оказался именно таким, каким его Хаск и запомнил: практичным, без излишеств, но безупречным. Неброский фасад, ни одного лишнего фонаря.       За стойкой из чёрного мрамора сидела молодая грешница с двумя хвостиками и очками на носу, уткнувшись в экран терминала. Она вздрогнула, когда тень от двух высоких фигур упала на стойку.       — Добрый ве… — она подняла голову, и слова застряли у неё в горле. Глаза за очками расширились. Она узнала их. Весь Ад уже знал в лицо эксцентричного Энджела Даста и его нового любовника Хаска. И вот они стоят перед ней, глубокой ночью, без предупреждения. — О?.. Господин Даст? Господин… Хаск?       — В самую точку, милашка! — Энджел щёлкнул зубами, заставляя девушку дёрнуться. — Нам срочно понадобился номер. На ночь. Ну, может, на недельку. С двумя кроватями, пожалуйста.       Девушка заморгала, её пальцы затрепетали над клавиатурой.       — Двумя… Конечно, сэр… Э-э… — она посмотрела на экран, потом на них, потом снова на экран. Щёки её порозовели. — У нас есть… стандартный двухместный… но вы же… — она сглотнула, опустив голос до шёпота, — …любовники? Мы можем выделить для вас номер для молодоженов, если боитесь, что у нас нет таких в наличии, то не волнуйтесь. У нас предусмотрены номера для любого контингента.       Слово «любовники» уже не было громом среди ясного неба. Хаск сам запустил эту машину, и теперь она на полном ходу врезалась в него же.       Раньше это была просто легенда. Прикрытие для Хаска, почему он находился неразрывно рядом с Энджелом.       Но теперь, глядя на покрасневшее лицо девушки за стойкой, которая смотрела на них с робким любопытством, Хаск понял страшную вещь. Граница между легендой и реальностью стёрлась. Для всего внешнего мира они и правда были парой. И собственное сердце, это предательское, нелогичное устройство, вдруг начало биться в такт этой всеобщей лжи.       В этот миг его ледяной, аналитический ум, загнанный в угол, нашёл единственный логичный выход. Если нельзя отрицать — нужно контролировать повествование. Хаск выжмет из ситуации тактическое преимущество. Он использует это.       — Ахах, милая, две кровати на случай если мы первую сломаем! — Энджел весело подмигнул девушке, вкладывая в голос всю мощь своего продающего тембра. Он звучал так убедительно, так по-дурацки влюблённо, что Хаск, не зная его, мог бы купиться. — Ты бы знала, насколько страстный этот парень. Просто не остановить, когда дело касается страсти!       Прежде чем страх мог снова парализовать, Хаск двинулся. Он обхватил Энджела за бедро, чуть ниже талии, пальцы впились в дорогую ткань костюма, и притянул к себе сильным, уверенным движением.       Энджел резко обернулся. Его сияющая, игривая маска на миг дрогнула, обнажив немое удивление. Брови взлетели вверх, а губы, готовые выдать очередную шутку, слегка приоткрылись. Он смотрел на Хаска не как на партнёра по спектаклю, а как на непредвиденную переменную в идеально отлаженном уравнении. Его тело на мгновение стало жестким в этом захвате.       Хаск встретил его взгляд. Он не улыбался. Его лицо оставалось непроницаемой маской, лишь в жёлтых глазах горел холодный, ровный свет. Он не говорил «да» на дурацкую реплику Энджела. Он говорил своим жестом, своим взглядом: «Я играю. По твоим правилам. Но теперь это и моя игра тоже».       Он видел, как в глазах Энджела замелькали искорки — сначала шока, потом быстрого, почти машинального анализа, и наконец — острого, живого интереса. Азарта. Энджел любил неожиданности, особенно когда они делали его шоу ярче.       Пауза длилась всего секунду. Но для Хаска это была вечность, наполненная теплом тела под ладонью, биением собственного сердца и немым диалогом их взглядов.       Затем Энджел рассмеялся. Это был уже не тот публичный, продающий смех. Это был более низкий, более искренний звук, полный восхищения дерзостью.       — Видишь? — Он обратился к девушке за стойкой, не отрывая глаз от Хаска, и его голос стал бархатистым, интимным. — Говорил же тебе. Неудержим. Мне даже слова не дают договорить.       Девушка смущённо кивала, поправляя очки на переносице, жадно фиксируя момент. Хаск уже видел завтрашние посты в соцсетях: известная парочка оверлордов сняла отель на ночь.       — Ну раз так, тогда предоставьте мне с моим любовником самую большую кровать из имеющихся! — со смешком продолжил Энджел, слегка напрягшись от прикосновения. — По секрету, я иногда так люблю кричать, поэтому нам номер…       — Очень. — Неожиданно для всех в монолог врывается Хаск.       Слово сорвалось с губ прежде, чем мозг успел его отфильтровать. «Очень». Односложное, грубое, как удар камнем по стеклу.       Он не планировал этого говорить. Но это была правда. Энджел и правда любил кричать. Из-за ярости. Очень громко. Очень искренне. Очень… по-энджеловски. Чтобы обязательно разбилась рядом стоящая посуда.       На лице Энджела застыло удивление. Он продолжил, чуть погодя, наконец посмотрев на девушку. Видимо, не ожидая, что Хаск вклинится в монолог.       — В общем, сама видишь, нам нужен номер с хорошей звукоизоляцией.       Девушка, вся красная, кивнула как заведённая и выдала ключ-карту. Когда они повернулись к лифту, рука Хаска всё ещё лежала на Энджеле. Хаск оправдывался стоявшими повсюду камерами, что преследовали их до самого номера.

***

      Перед самым номером Хаск наконец-то опустил руку, всё ещё ощущая тепло Энджела на ней. Он медленно опустил руку вдоль тела, сжимая и разжимая пальцы. Ощущение не уходило.       Они зашли в номер, и дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Иллюзия для чужих глаз исчезла. Наступила тяжелая, гудящая тишина.       Энджел отбросил розовый чемодан в угол с таким видом, будто швырял туда труп. Он повернулся к Хаску, и на лице не осталось ни капли сладкой, светской улыбки. Была только чистая, сконцентрированная ярость, лишённая театральности.       Вспышкой гнева явно послужила огромная, нелепая кровать в форме сердца, на которую Хаск сейчас смотрел, как на последнее доказательство того, что Бог покинул их бренный мир.       Всё вело к этому. Весь этот бесконечный, унизительный день: ангар, потерянные кровати, позорное бегство на территорию Кармайн, дурацкое шоу в лобби, его собственные неуклюжие попытки «контролировать повествование»… И вот финальный аккорд. Кровать в форме сердца. С блёстками на спинке.       Это издевательство.       — Блять, это что за траходром? Серьёзно? Сердце? — Энджел скрестил руки на груди, но это был не кокетливый жест, а попытка сдержать трясущиеся от ярости пальцы. — Я ноги хотел вытянуть, а не спать, свернувшись калачиком! Кто это вообще проектировал? Идиот с фетишем на День Святого Валентина?       Хаск молча скинул рюкзак на пол. Его собственная ярость, холодная и тягучая, нашла наконец точку опоры.       — Похоже, «номер для любого контингента» подразумевал и наш, — произнёс он ровно, но в его голосе вибрировала та же сталь, что и в крике Энджела. Он подошёл к кровати и ткнул пальцем в набивку. — Это не матрас. Это пуф. Здесь даже уснуть невозможно, не то что…       Он запнулся. «Не то что выспаться перед работой»? «Не то что провести ночь»? Любое продолжение звучало бы двусмысленно.       — …не то что нормально отдохнуть, — закончил он сухо.       Энджел фыркнул, срывая с себя пиджак и швыряя его на спинку кровати-сердца, как на вешалку для позора.       — Отдых? О каком отдыхе ты говоришь, Хаск? Мы тут не отдыхать приехали! Мы тут будем… — он заколебался, подбирая слова, — …выживать в условиях плохого дизайна! Это вредит моей эстетике! Моему душевному равновесию!       Он говорил громко, с пафосом, но под этой театральностью была настоящая, кипящая злость. Не на Хаска. На мир, который устроил им эту ловушку. На собственную беспомощность. На необходимость играть роль, которая с каждым часом становилась всё более невыносимой.       — И знаешь что самое отвратительное? — Энджел подошёл к окну, резко дёрнул шнур, и тяжёлые шторы захлопнулись, окончательно погрузив комнату в полумрак, нарушаемый только мягкой подсветкой у пола. — Оно ещё и красное, нахуй! Интересный факт обо мне, Хаск, я терпеть не могу красный цвет в чистом виде! Только как дополнение к антуражу!       Хаск стоял посреди комнаты, глядя на его спину. Его собственная ярость понемногу оседала, оставляя после себя гнетущую усталость. Они срывались на кровать. На форму кровати. На цвет кровати. Но не друг на друга.       Общий враг объединяет, да?       Он вздохнул.       — Можно разобрать каркас, — сказал он деловито. — Оставить матрас на полу. Будет больше похоже на спальное место, чем на… это.       Энджел медленно обернулся. Ярость в его глазах потухла, сменившись усталым, почти потерянным выражением.       — И что, будем спать на полу, как бомжи? В номере который стоит чёртову кучу бабок?       — Да, — просто сказал Хаск. — Будем спать на полу. Как бомжи. Потому что другого выхода нет. Или ты предпочитаешь спать в… артерии?       Он кивнул в сторону кровати.       Энджел посмотрел на неё, потом на твёрдый, но ровный пол с дорогим ковром. Вдруг его губы дёрнулись в кривой ухмылке.       — Чёрт возьми, — прошептал он. — Ладно. Давай разьебем эту дрянь!       И вот они, два Оверлорда, стояли на коленях на полу шикарного люкса, пытаясь открутить блестящие винты, державшие вместе две половинки гигантского сердца. Скрип, стук, сдавленные ругательства. Это было нелепо, унизительно и до странного… отвлекающе. Физическая задача, ясная и понятная: разобрать мебель.       Затем Хаск молча подошёл к изголовью. Каркас был массивным, из тёмного, тяжёлого дерева с металлическими стяжками — типичная добротная, хоть и вычурная, работа мастеров Кармайн. Он нащупал соединение — массивный латунный болт с декоративной головкой под шестигранник.       — Нужен ключ, — констатировал он.       — Ты думаешь я в своём чемодане отвёртки ношу? — Язвительно уточнил Энджел.       Его взгляд скользнул по окружению. По массивным шторам, по электрическому камину, по каменным стенам, наконец зацепившись за маленький стеклянный столик возле кресла.       — Знаешь, — Энджел огляделся, его взгляд упал на массивную пепельницу из цельного камня на этом самом столике. — предлагаю его просто сломать. — Он схватил пепельницу и, не долго думая, со всей силы ударил ею по латунной головке болта.       ДЗЫНЬ! Громкий, неприятный звук заполнил комнату. Болт даже не шелохнулся. Пепельница оставила на нём едва заметную вмятину.       — Чёртов сплав, — процедил Энджел, тряся отбитой рукой. — Давай вместе.       Хаск, не видя более изящного решения, взялся за массивную спинку кровати. Энджел упёрся в основание. Они потянули в разные стороны, не пытаясь открутить, а пытаясь сорвать соединение силой.       Дерево заскрипело. Металл завизжал. Напряжение росло.       — Ломай, блять, — сквозь зубы выдохнул Энджел, уже не думая ни о чём, кроме желания уничтожить этот розовый кошмар.       Хаск, чьи мускулы напряглись до предела, дёрнул резче.       Раздался глухой, влажный треск хорошей, просушенной древесины, которая ломается не поперёк волокон, а вдоль, из-за чудовищной, приложенной не по правилам нагрузки. Декоративная стяжка лопнула, металлическая скоба вырвалась из дерева, оставив после себя рваную полосу на тёмной полировке. Одна половинка сердца с отвратительным скрежетом отъехала в сторону, накренилась и с грохотом рухнула на пол, увлекая за собой часть изголовья. Несколько массивных, теперь уже бесполезных болтов, выскочили из своих гнёзд и с тяжёлым стуком покатились по паркету, исчезая под креслом и комодом.       Они замерли, тяжело дыша, над поверженным монстром. Пыль медленно оседала в свете лампы. Перед ними была не «поломка». Это было уничтожение. Грубое, варварское, без намёка на изящество. Как если бы медведь решил разобрать швейцарские часы лапой.       Энджел первый опустил руки. Он смотрел на разруху с пустым взглядом.       — Ой, — сказал он совершенно плоским тоном.       Хаск медленно выпрямился, разминая плечо. Он посмотрел на сломанный стык, и на рваную древесину.       — Кровать больше не восстановить, — констатировал он так же бесстрастно, как если бы читал вслух отчёт о несчастном случае на производстве.       Энджел фыркнул. Звук был лишён веселья.       — Ну, и хуй с ней. Туда ей и дорога. Тащи матрас.       Они оба замерли, глядя не на две кровати, а на то, что из них вывалилось.       Два матраса. Но не прямоугольных. Два полумесяца, две огромные, пухлые половинки розового сердца. С выемкой посередине и заострённым кончиком. Они лежали на полу, как доказательство того, что мир окончательно сошёл с ума.       Энджел опустился на колени и ткнул пальцем в ложбинку своего «полуматраса».       — И что, — спросил он абсолютно плоским тоном, — мы теперь будем спать, свернувшись калачиком, каждый в своей… половинке счастья? Мои ноги будут торчать вот из этого острого конца.       Они не стали убирать обломки, искать все болты или пытаться что-то скрыть. Они просто оттащили два освобождённых, огромных матраса в разные концы комнаты, подальше от зоны бедствия, и плюхнулись на них.       Хаск сел на корточки перед своим куском сердца. Он провёл ладонью по поверхности. Это был качественный матрас, мягкий, упругий. Но его форма делала его полностью нефункциональным для сна в одиночку, а уж тем более для кого-то с ростом Энджела.       — Это не спальное место, — констатировал он. — Это декоративный элемент.       — Всё как всегда в этом ёбаном мире! — Энджел плюхнулся на свой полумесяц и тут же съехал в центральную выемку, его ноги нелепо приподнялись. — Ааа! Хуй с ним! Ладно.       Он отполз на плоскую часть, устроился на самом краю, где матрас ещё хоть как-то напоминал прямоугольник, и уставился в потолок.       — Всё. Я остаюсь здесь. Это мой остров. Ты устраивайся на своём острове.       Хаск, после секунды раздумий, просто лёг плашмя на свой матрас поперёк. Его голова и плечи оказались на одном «лепестке» сердца, таз — в ложбинке, а ноги — на другом «лепестке». Это было ужасно неудобно, но хоть горизонтально. Он закрыл глаза.       Они с Энджелом долбаёбы, которых свет ещё не видел. На что они вообще надеялись, когда ломали кровать? Что по каким-то другим законам физики матрас неожиданно примет форму квадрата?       — Я в душ, — сказал Энджел, поднимаясь.       Когда он вышел, Хаск лежал в темноте на своём розовом полумесяце, чувствуя, как абсурд ситуации проникает в самые кости. Они, два могущественных существа, только что провели полноценную операцию по демонтажу, чтобы в итоге получить ещё более нелепые условия для сна, чем были изначально.       Но почему-то даже это было лучше. Потому что это было их решение. Их собственный, выстраданный идиотизм. Не навязанный им кем-то сверху в форме красного сердца с блёстками.

***

      Лёжа в темноте на своём острове спасения, Энджел тихо сказал в потолок:       — Завтра нам выставят счёт на сумму, сравнимую с бюджетом небольшой войны.       — Я заплачу, — так же тихо ответил Хаск с другого конца комнаты. — Всё же это была моя идея разобрать кровать.       Пауза.       — Хорошо, — прошептал Энджел. — Спокойной ночи, Хаск.       — Спокойной ночи, Энджел.       Хаск заснул почти мгновенно, под аккомпанемент из тихого скрипа собственного матраса и давящего знания, что завтрашнее утро начнётся не с кофе, а с очень неприятного разговора со службой обеспечения Кармайн. Но это была уже проблема завтра. А сейчас — долгожданная темнота. Всё остальное подождёт.