Взрослые игры

      Свет, пробивавшийся сквозь щели в тяжёлых шторах, был серым и нерешительным. В номере царил полумрак, нарушаемый только приглушённым свечением половой подсветки. Воздух всё ещё пахл пылью от вчерашнего «демонтажа».       Хаск проснулся от лёгкого шороха. Он открыл один глаз.       Энджел стоял посреди комнаты, уже полностью одетый. Розовая, почти неоновая кофта с высоким воротником была безупречно заправлена в узкие чёрные брюки. Он, прищурившись, поправлял серебряную пряжку в виде звезды на тонком кожаном ремне, отбрасывавшем тусклые блики в полутьме. Движения были точными, почти ритуальными. На нём не было и тени вчерашней усталости или ярости. Только привычная, отполированная до блеска презентабельность, надетая как доспехи.       На фоне разрухи: сломанного каркаса, валявшихся обломков и двух нелепых розовых «островов», он выглядел сюрреалистично, как павлин, распустивший хвост на свалке.       Хаск приподнялся на локте, матрац-полумесяц жалобно заскрипел под ним.       — Уже пора выходить? — Голос был хриплым от сна.       Энджел резко повернул голову. Розовые глаза широко раскрылись.       — Ого. Ты уже проснулся?       Он бросил быстрый взгляд на невидимые в полумраке часы.       — Хаск, милый, ещё даже демонические петухи не проснулись. Точнее, проснулись, но тут же легли обратно. Сейчас пиздец как рано.       Он произнёс это с лёгкой издевкой, но без злобы.       Хаск молча наблюдал за ним секунду, оценивая этот образ безупречной готовности среди последствий ночного вандализма. Потом вздохнул, сбросил с себя лёгкое одеяло, оказавшееся, к слову, тоже с бархатистой окантовкой в форме сердечек, и поднялся. Вчерашняя одежда, скомканная на соседнем кресле, резко контрастировала с выверенным до миллиметра обликом Энджела.       — Предлагаю взяться за дело пораньше. Я хотел посмотреть зону у водокачки, вчера там произошёл конфликт, нужно посмотреть, как они отреагируют сегодня, — просто сказал он, направляясь к ванной.       Энджел лишь едва заметно кивнул, снова повернувшись к зеркалу, чтобы поправить прядь и в без того идеальной причёске.

***

      Полчаса спустя они уже стояли в лобби. За стойкой администратора дежурила другая грешница, постарше, с усталым выражением лица. Оно сменилось на настороженное, когда она увидела двух постояльцев, подходящих к ресепшену в столь ранний час.       Энджел выступил вперёд, ослепив фирменной улыбкой искусителя.       — Доброе утро, солнышко! Нам нужно кое-куда отлучиться. И, к сожалению, вынужден сообщить о небольшом… инциденте в номере.       Девушка насторожилась.       — Инциденте, сэр?       — С кроватью, — чётко, без эмоций, добавил Хаск, стоя чуть позади.       Энджел сделал легкий, смущённый жест рукой, который выглядел абсолютно фальшиво.       — Кажется, мы вчера немного… перестарались. Кровать, оказывается, такая хлипкая! Совсем не рассчитана на… активность.       Хаск дополнил:       — Каркас получил необратимые повреждения.       Девушка заморгала. Сначала её щёки порозовели от намёка на «активность», затем стремительно побледнели, когда до неё дошёл смысл слов «необратимые повреждения».       — Э-э… господа, я… мне нужно вызвать менеджера, составить акт… Это очень серьёзно, такая мебель…       — Всё уладим, не волнуйся, — Энджел перебил её мягко, но властно. — Мы берём всю ответственность на себя. Мы вернёмся вечером, лично урегулируем все финансовые вопросы и оплатим неустойку. Просто сейчас у нас чрезвычайно срочные дела. Прямо-таки горят. Забавно, правда? В адском пламени. Ва, как драматично.       Девушка открыла рот, чтобы что-то возразить, но её взгляд переключился на Хаска. Тот молча смотрел на нее своими жёлтыми, не моргающими глазами. В его позе читалась такая леденящая готовность к любому развитию событий, что слова застряли у неё в горле.       — Я… я передам администратору, — наконец прошептала она.       — Прекрасно! Будь умничкой, — Энджел щёлкнул языком. — Ключ-карта на стойке. До вечера!       Не дожидаясь дальнейших вопросов, они развернулись и пошли к выходу: Энджел, покачивая бёдрами, Хаск, лениво передвигая лапами. Но двигались они быстро, желая как можно быстрее покинуть отель с разбитым сердцем.

***

      Машина мягко шуршала по идеальному асфальту Кармайн, направляясь к территории Энджела. Хаск смотрел в боковое окно на проплывающие мимо безупречные, но бездушные фасады.       — Энджел, — наконец произнёс он, не поворачивая головы. — Я понимаю тактическую цель. Спасти грешников от истребления. Они этот день, с нашей помощью, проживут.       Он медленно повернулся, и его жёлтые глаза уставились на профиль Энджела, сосредоточенно всматривавшегося в ответ на него. Кажется, Энджел был не готов к вопросам.       — А что потом?       Энджел повторил:       — Потом?       — Дальше. Они выжили. Утром следующего дня просыпаются десять тысяч душ в бункере под ангаром. А что потом?       Вопрос повис в воздухе, тяжелее, чем сломанный каркас кровати. Энджел нахмурился, поправляя рукав кофты.       — А ты не догадываешься, почему я решил лично приехать и всё это проконтролировать? Я посмотрю на них. Не на бумажки, не на списки. Я увижу, кто из этих грешников… правда хочет жить. Кто готов драться за этот шанс зубами, когтями, чем угодно. Им дадут второй шанс. Я устрою их к себе. На работу.       Хаск не моргнул.       — Всех?       — Ну… да. В смысле, тех, кто пройдёт отбор, — немного запнулся Энджел.       — У нас их сейчас сколько? Больше десяти тысяч? — голос Хаска был холоден, как сталь. — Ты собираешься найти работу, кров, обеспечить безопасность и легальный статус для десяти тысяч голов… единовременно? В условиях, когда мы сами только что пережили истребление?       Энджел резко выдохнул, и его плечи на мгновение ссутулились. Вся его утренняя безупречность будто дала трещину, обнажив усталую, измождённую суть под ней.       — Чёрт, Хаск. Честно? Я понятия не имею. Я действовал импульсивно. Хотел спасти. И всё. — Он махнул рукой. — Скорее всего часть душ я отдам Кармайн, ей нужны рабочие. Как никак, а она отвечает за производство металла во всём аду. Часть душ точно возьмёт Зестиал. Ему наверняка тоже нужна дешёвая рабочая сила. Рози может забрать всех каннибалов.       Энджел замолчал, видимо, и сам понимая всю безнадежность плана. Правда, Кармила заберёт часть душ в качестве рабочей силы. Но сколько она заберёт? Тысячу? Вряд ли она нуждается в огромном их количестве. Не зря говорят, что в Аду перенаселение. Рабочих мест меньше, чем душ.       Зестиал? Что же, учитывая, что часть сельскохозяйственных культур выходит именно с его территории он может и возьмёт парочку сотен, но вряд ли захочет больше. Кажется Хаску, что Зестиала вообще не интересует на собраниях Оверлордов власть. Он там ради чего-то другого.       Рози? Да. Она с удовольствием заберёт себе всех каннибалов. Вот только среди беженцев каннибалов то практически нет. Две-три души может и затесались, да и то, скорее-всего просто из черезмерного любопытства, вряд ли Рози могла обделить своих людей пропитанием и укрытием на время подготовки к истреблению.       В его голосе звучала растерянность, редкая и оттого особенно оголённая. Он столкнулся с тем, что его харизма и импульсивность разбились о стену сухих цифр и бюрократической реальности.       Почему-то после всей правды Хаск даже не удивлён, что одним из амплуа паука оказалась Дева Мария. Кто ещё полезет спасать кого-то, рискуя шкурой, как не Энджел Даст, который не берёт ни монетки с шлюх на своей территории, не бьёт подчинённых и, блять, подаёт бомжам сигареты на улице?       Тишина после последних слов Энджела была громче любого грохота. В ней звенела пустота его наивного плана, и Хаск чувствовал, как внутри что-то сжимается от этой беспомощности.       Мысль пришла внезапно, и тут же была взвешена холодным умом. Логика кричала, что это безумие. Но что-то другое, глупое и упрямое, уже диктовало условия.       — Четыре тысячи.       Слова сорвались с губ тихо, но с такой чёткой интонацией, будто он объявлял приговор. Он не смотрел на Энджела, продолжая наблюдать за мельканием фонарей. Если посмотрит, то собственная маска слетит, обнажив все человеческое, что в Хаске осталось после стольких лет ада.       — Что? — Голос Энджела был полон непонимания.       — Я могу взять под своё крыло четыре тысячи душ, — повторил Хаск, заставляя голос звучать ровно и бесстрастно. — Обеспечить дисциплину, кров, базовый паёк и распределение по работам в моих владениях. Это логистически выполнимо.       Он рискнул мельком взглянуть. Энджел уставился на него, как баран на новые ворота, розовые глаза широко раскрыты и в них не было ни игры, ни кокетства — только шок.       Внутри у Хаска всё сжалось в болезненный узел. Он уже лихорадочно просчитывал тонны провизии, метры жилья, схемы охраны, возможные стычки. Головная боль титанических масштабов. И ради чего? Ради демона, который держит его на цепи, как собачку? Ради паука, про которого шепчется весь Ад? Ради того чтобы Энджел увидел его, Хаска, циничного грешника, с новой стороны? Эта мысль была отвратительна и сладка одновременно.       Сука. Как же он это ненавидел.       — Хаск… Четыре… Четыре тысячи? Ты в своём уме? Это же целый город! — Энджел, кажется, пытался найти в этом какой-то подвох, выгоду, игру. Не находил. И это, видимо, пугало его ещё больше.       Хаск медленно повернулся к нему лицом, стараясь оставаться таким же бесстрастным.       — Ты говорил о втором шансе, — сказал он, отчеканивая слова. — У тебя не получится дать его всем. Ты разорвёшься на части и погубишь и их, и себя, когда попытаешься проконтролировать такой поток, дашь врагам увидеть брешь в своей системе, а они обязательно попробуют в неё ударить и убить тебя. А я уже говорил, что не дам тебе умереть так просто. — Он сделал пауз.— Четыре тысячи — это та цифра, с которой я могу справиться. Это инвестиция. Должен же я хоть чем-то заниматься этот месяц, раз ты привёз меня сюда. — Последнюю фразу он вбил в воздух, как гвоздь, оставив при себе образ дальновидного оверлорда, мыслящего только о выгоде. Он всё ещё был на цепи. Для Энджела Хаск всё ещё должен остаться ненавидящим его ублюдком.       Но предательское сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум за стеклом.       Энджел молчал. Его пальцы беспрерывно поправляли рукав. Хаск видел, как на его лице идёт борьба: облегчение, шок, недоверие, попытка всё осмыслить. И — да, та самая тень беспомощности начала отступать, замещаясь сосредоточенным расчётом.       — А остальные шесть тысяч? — наконец выдохнул Энджел, и голос его был хриплым от напряжения.       — Ты берёшь две тысячи лучших, — чётко вернул его к делу Хаск, снова чувствуя под ногами почву холодной стратегии. — Тех, кого отберёшь сам. Тех, кто укрепит твою силу. А остальные четыре… — он отвернулся к окну. — Им мы дадим выбор. Они могут попробовать устроиться сами. Или уйти туда, куда уходят слабые души в нашем Аду.       Это был жестокий, но необходимый реализм вместо красивой сказки. Всех спасти не выйдет. Они в Аду. Здесь работает единственная логика: бизнес, сила, выживание. И грешные души здесь — всего лишь разменная валюта.       — Это жестоко, — тихо сказал Энджел, но в голосе не было ни капли отчаяния. Он и сам прекрасно понимал, что это необходимая мера предосторожности.       — Это реализм, — ответил Хаск. — Мы спасаем шесть тысяч из десяти. Это на шесть тысяч больше, чем спаслось бы без нас.       Машина въезжала на территорию Энджела. Знакомый запах пыли и вечного напряжения. Хаск только что добровольно взвалил на себя ответственность просто из-за того что Энджел ему нравится. Если бы он, пару месяцев назад, увидел бы себя в таком состоянии, то немедленно врезал бы себе по роже.       — Спасибо, — сказал Энджел.       Хаск, почувствовал взгляд на щеке, как физическое прикосновение и медленно, почти против своей воли, повернул голову, чтобы встретить его.       И замер.       Привычная маска великолепной бляди растаяла. Перед ним было лицо Энджела Даста, лишённое мишуры. Розовые глаза широко открыты, но в них ни паники, ни расчёта. В уголках лёгкие морщинки. Губы, обычно растянутые в насмешливую или сладкую улыбку, были расслаблены, слегка приоткрыты.       В этом взгляде была искренняя благодарность. Энджел не идиот, он прекрасно понял, какую цену Хаск заплатил, предложив эти четыре тысячи.       Этот взгляд длился всего три секунды. Но Хаск был готов тонуть в нём вечность. Его ледяная крепость дала трещину, и сквозь неё хлынула волна такого острого, такого болезненного чувства, что у него перехватило дыхание.       Потом Энджел медленно моргнул. И маска, будто повинуясь древнему инстинкту, начала возвращаться. Но не полностью. Уголки губ дрогнули не в привычную театральную ухмылку, а в едва уловимое, усталое, но искреннее подобие улыбки. Такую, какую Хаск видел вчера, когда разговор зашёл о Седрике.       — Серьёзно, — тихо добавил Энджел. — Спасибо.       Он снова повернулся к окну, его профиль снова стал знакомым, слегка надменным силуэтом. Но впечатление уже нельзя было стереть. Образ этого настоящего, незащищённого лица навсегда отпечатался в памяти Хаска, как клеймо.       Хаск резко отвернулся к своему окну, сжимая челюсти так, что заныли скулы. Собственная маска была на грани. В горле стоял ком. Он видел в тёмном стекле смутное отражение — жёлтые глаза, широко раскрытые, полные непередаваемой смеси паники.       Его рука, лежащая на колене, сжалась в кулак так, что когти впились в ладонь, а на руке проступила кровь, отрезвляя Хаска.       Он идиот. Симпатизировать собственному рабовладельцу? Хаск главный идиот за всю историю Ада.       Лимузин плавно остановился возле ангара.       Энджел первым вышел из машины. Он не стал ждать Хаска, а сразу направился к чёрному зеву ангара, видимо, никак не отреагировав, что его спутник слегка отстаёт. Хаск же решил пару лишних секунд посидеть в салоне.       Дыхание выравнивалось с болезненным усилием. Каждый вдох обжигал горло. Он разжал кулак. На обивке сиденья остались капли крови. Он тупо смотрел на тёмную, липкую влагу на когтях. Боль была ясной, знакомой, почти успокаивающей. Она возвращала в реальность, где всё измерялось ущербом и болью.       Он вытер лапу о брючину, оставив ржавый размазанный след. Хаск выдохнул, и вместе с воздухом, выдохнул остатки той душераздирающей теплоты, что накрыла его ранее. Внутри снова застывал лёд: острый, колючий, спасительный.       Только когда он восстановил привычный мир в порядок, Хаск двинулся. Энджел уже почти достиг входа. Хаск не стал его догонять. Зачем? Сегодня Хаск планировал работать в своей системе, а Энджел в своей.       Он вошёл в ангар. Контраст был оглушительным. После тишины салона: гул тысяч голосов, плач детей, металлический скрежет передвижных перегородок, запах пота, страха и дешёвой похлёбки. Хаск остановился у входа, прислонившись к холодной металлической стойке и начал наблюдать.       Энджел уже стоял в центре толпы. Маска была на месте: ослепительная, обнадёживающая улыбка, игривые подмигивания старушкам, шутки, раздаваемые направо и налево. Луч света в тёмном царстве. Дева Мария в розовой водолазке. Хаск видел фальшь в этой игре неунывающего благодетеля, видел, как уголки глаз Энджела дрожат от усталости, но для этих людей он был чудом.       Хаск всё ещё стоял в тени. Жёлтый, безэмоциональный взгляд скользил по толпе, и видел единицы рабочей силы, потенциальные проблемы, ходячие риски, статьи расходов на ножках. Видел вора, запускающего руку в чужой узелок. Видел задиру, толкающего слабого.       Пальцы слегка пошевелились, будто уже нащупывая невидимые нити управления, которые он позже набросит на эту хаотичную массу, чтобы превратить её в отлаженный механизм. Но сегодня он будет больше наблюдать чем действовать. Четыре тысячи душ из десяти и так должны были упасть тяжёлой обузой на голову. Осталось только определиться, кто именно из этих десяти тысяч мог быть потенциально полезен?       Их глаза встретились лишь однажды. Энджел, наклонившись к плачущему ребёнку, чтобы протянуть ему какую-то дурацкую конфету в розовой обёртке (откуда он только её достал?), на миг оторвал взгляд от детеныша и посмотрел через толпу. Посмотрел прямо на Хаска, стоящего у стены. В его взгляде не было ни просьбы о помощи, ни приглашения присоединиться. Просто оценивающий взгляд, словно пытающийся убедиться, что Хаск не покинул свой пост.       Хаск первым отвел взгляд. Он кивнул в сторону пары охранников Энджела, которые были вынуждены ему подчиняться, и те, понимающе мотнув головами, начали неспешно прочесывать толпу, отсекая задир и карманников. С особо буйными Хаск решал разбираться самостоятельно. Работа кипела.

***

      Хаск и Энджел вернулись в отель под вечер, оба молчаливые и погружённые в свои мысли. Воздух между ними всё ещё вибрировал от утреннего разговора, но теперь это было привычное, почти комфортное напряжение.       Девушка за стойкой — та самая, с двумя хвостиками и очками — завидев их, вскочила как ошпаренная. Её лицо пылало малиновым цветом, доходящим до корней волос. Ещё немного и кровь из носа потечёт. Она нервно поправила очки, которые тут же сползли снова.       — Г-господин Даст! Господин Хаск! — голос сорвался на писк. Она сделала глубокий вдох, видимо, повторяя заученную речь. — Насчёт сегодняшнего… э-э… инцидента с кроватью. Наши инженеры провели тщательную проверку.       Она замолчала, глотая воздух.       — И? — Энджел приподнял бровь, усталость мгновенно сменилась живым, едким интересом.       — Оказалось… там была проблема с крепежами! — выпалила она, глядя куда-то в пол. — Производственный брак. Мы приносим глубочайшие извинения за доставленные неудобства. Инцидент считаем исчерпанным. Кровать, — она жестом показала куда-то в сторону лифтов, — уже заменена на новую, более… надёжную модель. Всё за наш счёт, разумеется.       В воздухе повисла театральная пауза. Энджел медленно перевёл взгляд на Хаска. Тот, стоя чуть сзади, уже смотрел на него. В их глазах на долю секунды вспыхнул один и тот же огонёк — чистейшей, неподдельной иронии: Ну да, блять. В конструкции от компании Кармайн внезапно нашёлся «производственный брак». Конечно.       Уголок губ Энджела дёрнулся. Хаск еле заметно сузил глаза, сдержавшись от смешка.       — О, как мило с вашей стороны! — воскликнул Энджел, возвращая девушке ослепительную, ядовито-сладкую улыбку. — Мы просто в восторге от вашего… внимания к деталям. Проблема с крепежами, говорите? Ну что ж, бывает.       Девушка, казалось, готова была провалиться сквозь мраморный пол. Она торопливо кивнула и, словно спасаясь, схватила с полки за стойкой длинный конверт из плотной, тёмно-серой бумаги с серебряной тиснёной печатью — стилизованной буквой «К» в круге.       — Ещё сегодня пришла почта. Вам письмо. От леди Кармайн.       Она протянула конверт. Энджел автоматически потянулся за ним, но девушка замерла, неуверенно глядя то на него, то на Хаска.       — Кому… адресовано? — спросил Хаск ровным голосом.       Девушка сглотнула.       — Вам. Двоим.       Это заставило их переглянуться снова, но на этот раз без иронии. Было лёгкое удивление и мгновенная настороженность. Кармилла Кармайн не была из тех, кто разбрасывается вежливыми письмами. И уж тем более — совместными письмами.       Энджел взял конверт.       — Ну что ж, — сказал он, уже глядя на Хаска. Голос потерял игривые нотки, став деловым и собранным. — Похоже, у нас есть вечернее чтение.       Они молча направились к лифту, оставив девушку-администратора отходить от стресса.

***

      Дверь номера закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Энджел швырнул ключ-карту на комод, прошёл в центр комнаты и замер, разглядывая новую кровать. Она была огромной, прямоугольной, без намёка на сердечки или блёстки — массивное сооружение из тёмного дерева и чёрной кожи.       Не поворачиваясь, он протянул за спину конверт с серебряной печатью.       — На. Читай.       Хаск, всё ещё рассматривающий кровать, замер.       — Почему я?       — Потому что ты вчера предложил заплатить за поломку кровати, так вот и плати, читай вслух. — Отрезал Энджел, всё ещё глядя на кровать, будто пытаясь найти в ней скрытый подвох. Но в его позе, в том, как он не оборачивался, была не просто брюзгливость. Было напряжение. Он боялся. Боялся узнать, что внутри конверта. Объявление войны? Тонкая угроза? Счёт, сравнимый с годовым бюджетом его квартала?       Хаск медленно взял письмо и вздохнул долгим, усталым выдохом. Он сломал сургутную печать. Она хрустнула с неожиданной громкостью. Он извлёк лист из той же плотной, холодной бумаги. Почерк был каллиграфическим, чётким и безжалостным.       — «Многоуважаемые Оверлорды, — начал он монотонно, — выражаю искреннюю радость по поводу вашего визита на территорию Кармайн и надеюсь, что предоставленные апартаменты в целом соответствовали ожиданиям…»       — Боже, какая хуйня, — проворчал Энджел, наконец поворачиваясь к нему. — Пропусти прелюдию, давай сразу к сексу.       Хаск пробежал глазами дальше.       — «…Инцидент с предметом интерьера, вызвавший некоторое недоразумение, нами исчерпан и не подлежит дальнейшему обсуждению. Тем не менее, позволю себе выразить пожелание…»       Он запнулся, и его бровь недовольно дёрнулась.       — «…выразить пожелание на будущее: в интересах сохранения добрососедских отношений и общественного спокойствия, проявлять повышенную степень благоразумия и… терпимости, находясь в гостях. Кармайн, как известно, ценит порядок превыше всего, даже превыше искренних эмоций».       Хаск опустил письмо и посмотрел на Энджела. Тот стоял, скрестив руки, и на его лице медленно расцветала сначала недоумённая, а потом всё более широкая, нагловатая ухмылка.       — Повтори последнюю часть, — медленно попросил он.       — «…Проявлять повышенную степень благоразумия и терпимости… ценя порядок превыше искренних эмоций», — без выражения повторил Хаск.       В комнате на секунду воцарилась тишина. А потом Энджел рассмеялся. Это был не его публичный, заливистый смех, а тихий, сдавленный звук, полный саркастического восторга.       — Она… она нас отчитала! — выдохнул он, делая шаг вперёд.       Кармилла Кармайн, железная леди, королева стали… Она письменно вынесла им выговор, как двум невоспитанным щенкам, нагадившим на персидский ковёр.       — «Благоразумия и терпимости»! Слышишь, Хаск? Нас призвали к терпению! Ах ты, мой ненасытный зверь! — Энджел повернулся и плюхнулся на новую кровать, которая даже под его весом не издала ни звука.       Хаск сложил письмо, его губы тоже дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.       — Уверен, не каждый день у них ломаются кровати.       Хаск смотрел на эту внезапную, живую радость, и чувствовал, как внутри что-то отзывается. Невольно захотелось присоединиться.       Энджел смеялся в голос, так искренне, задыхаясь, взвизгнув, что Хаск сам не заметил, как улыбнулся в ответ на этот чистый, неконтролируемый звук.       — Блять, это просто невероятно! — выдохнул Энджел, тресясь от смеха. — Слышишь? И я нет! Ни скрипа! Ни намёка! И никаких больше уродливых сердец! Нам дали, блять, неубиваемого титана!       Он с силой пружинил на матрасе, но тот лишь глухо и покорно принимал его вес.       — Я такие кровати на порно-студии видел, — продолжал Энджел с восхищением, уставившись в потолок. — Когда устраивали массовые оргии на двадцать персон. Их всегда по спецзаказу делают! Чтобы наверняка вес выдерживали!       Смех постепенно улёгся, оставив после себя странную, разряжённую тишину. Напряжение от письма Кармайн рассеялось, растворившись в абсурде. Но на его место пришло другое, более приземлённое и оттого более неловкое. Смейся не смейся, а спать-то надо. И кровать, несмотря на все свои титанические достоинства, была одна.       Хаск сглотнул, понимая в какой невыгодной ситуации он оказался.

***

      Они делали вид, что заняты кто чем. Энджел с преувеличенной тщательностью перебирал вещи в чемодане. Хаск с не меньшей серьёзностью проверял содержимое рюкзака, хотя прекрасно знал там каждую зацепку. Ритуалы закончились. Откладывать было некуда.       — Ладно, — сказал Энджел без особой радости. — Пора закрывать глазки.       Энджел, поправив пижамную рубашку, занял левый край кровати, уткнувшись лицом в подушку и повернувшись спиной к центру. Хаск, погасив основной свет, занял правый. Между ними образовалась пропасть шириной почти в два метра — целый материк нейтральной, холодной простыни. Каждый лежал на самом краю, будто матрас был заряжен током, и стоило лишь пошевелиться — получишь удар.       Хаск уставился в темноту. Тело было сковано неестественной, натянутой позой. Даже ночуя на половинке сердца, он ощущал себя более раскованно, чем сейчас. В голову, предательски и вопреки всем внутренним запретам, полезли дурацкие сравнения. А вот правда… Какой напор может выдержать эта кровать? Технически, конечно, на ней можно было бы… Нет. Стоп. Хаск резко перевернулся на другой бок, лицом к стене, с силой выдыхая, словно пытаясь выбросить из головы саму возможность этой мысли.       Тишину нарушил голос Энджела, тихий и плоский в темноте.       — Хаск.       — Что?       — Блять, я не могу уснуть, потому что наша ситуация напоминает сюжет из дешёвого порнофильма и я об этом даже пошутить ни с кем не могу. Просто представь: два непримиримых врага заселяются в одном номере с одной кроватью. Смотреть онлайн без регистрации.       Хаск замер. Против воли в сознание всплыл кричащий, кислотных цветов сайт с подобным описанием. Он зажмурился.       — Заткнись.       — Серьёзно, Хаск! — Энджел, кажется, даже приподнялся на локте. В его голосе снова появился язвительный оттенок. — Я не шучу. Я видел такие. «Вынуждены делить одну постель: враги или любовники?» Обычно в таких фильмах ровно на седьмой минуте кто-то «случайно» задевает другого ногой, начинается драка, которая плавно переходит в агрессивный, насыщенный ненавистью секс на этом самом неубиваемом матрасе.       — Энджел.       — Что? Я просто констатирую жанровые параллели! — он плюхнулся обратно на подушку. — Просто знай, что если ты «случайно» заденешь меня ногой, я тебе её оторву. Для поддержания реализма нашей вражды. А не то, что ты там подумал.       — Я ничего не думал, — отрезал Хаск, но его голос прозвучал чуть хриплее, чем нужно.       — Конечно-конечно, — протянул Энджел с абсолютно фальшивым пониманием. Потом добавил, уже почти шёпотом, но отчётливо: — Просто помни, что Кармайн призвала нас к благоразумию и терпимости. Так что никаких драк. И уж тем более ничего из того, что обычно случается на седьмой минуте.       Он замолчал, и в темноте было слышно, как он слегка ёрзает, устраиваясь поудобнее в своём углу импровизированного «поля боя».       Хаск лежал, стиснув зубы. Он ненавидел Энджела. Ненавидел за то, что тот вытащил на свет и облек в слова именно те идиотские мысли, которые он сам пытался задавить. Ненавидел за этот смех, за эту способность превращать всё в шутку, за то, что от его слов по спине пробежали мурашки, которые не имели никакого отношения к страху или злости.       Дурацкий порно-фильм. Дурацкая кровать. Дурацкий, невыносимый паук.       Он перевернулся на спину, уставившись в потолок, и сконцентрировался на ровном, тяжёлом дыхании, пытаясь убедить и себя, и всю вселенную, что он спит. А в голове, назло всему, тикал невидимый секундомер, отсчитывая минуты до воображаемой седьмой.       — Сюжет у такого порно наверняка дурацкий, — шипит Хаск в темноту, не поворачиваясь. — Какого хера враги должны делить кровать? Это же бред.       На той стороне материка-кровати раздаётся шуршание. Энджел переворачивается на бок, лицом к центру. В темноте его силуэт едва различим, но Хаск чувствует на себе этот взгляд — острый, игривый.       — О, мистер критик! — восклицает Энджел фальшиво-возмущённо. — Ты эксперт? Ну расскажи, какой сюжет был бы не дурацким? Два непримиримых врага встречаются на нейтральной территории для… переговоров! — он делает паузу для драматизма. — Их обоих пытаются убить! Они вынуждены скрываться в единственном доступном укрытии — дешёвом мотеле с одной кроватью! Оба ранены! Им приходится… ПЕРЕВЯЗЫВАТЬ ДРУГ ДРУГУ РАНЫ! — Он произносит это с таким пафосом, будто объявляет название эпической оперы.       Хаск молчит, и это молчание Энджел принимает за одобрение.       — И вот они сидят, — продолжает он, уже обычным, но насыщенным театральными нюансами голосом. — Кровь. Боль. Ненависть в глазах. Но руки… руки помнят другую память. Память о том, как они когда-то были близки. О, да! Это должно быть в прошлом! Бывшие любовники, а теперь — смертельные враги! И вот один из них тянется за бинтом, а его пальцы… случайно… касаются кожи другого. И он вздрагивает. Не от отвращения. От признания. От того, что тело, блять, помнит всё!       — Ты закончил? — Хаск бросает это сквозь зубы. Но он не переворачивается к стене. Он лежит на спине и слушает. Проклиная уже себя за это.       — Я только начинаю! — Энджел вдохновляется. — Дальше — напряжение! Они лежат на этой кровати, спина к спине, как мы сейчас. Каждый прислушивается к дыханию другого. Каждый думает: «Он спит? Если он спит… я мог бы сейчас его убить». Но не убивает! Потому что… — Энджел делает эффектную паузу. — Потому что нужен второй акт! И потому что глубоко внутри он понимает: это единственное существо во всём проклятом мире, которое по-настоящему его понимает. Даже через ненависть.       Тишина. Слишком громкая. Энджел кашляет в кулак, будто смущённо.       — Ну, или типа того. Я, конечно, не сценарист. Я всё-таки актёр в первую очередь.       Хаск лежит, глядя в потолок. Собственное дыхание кажется ему оглушительно громким. Каждое слово Энджела било не в бровь, а в глаз, обнажая какие-то потаённые, стыдные струны внутри него самого. «Единственное существо, которое по-настоящему понимает». Это было слишком близко к правде, чтобы быть просто шуткой.       — И чем это заканчивается? — вдруг спрашивает Хаск. Голос звучит ровно, но в темноте это ровное звучание — само по себе признак крайнего напряжения.       С той стороны кровати — тишина. Энджел явно не ожидал вопроса.       — Чем? Ну… — он делает вид, что раздумывает. — Эти двое решают, что их ненависть — это просто нераспознанное влечение. И они начинают трахаться, как кролики.       — Идиотский сюжет, — отрезает Хаск, не желая больше слышать ничего про выдуманных персонажей.       — Самый популярный, — парирует Энджел. И после секундной паузы в его голосе снова появляется та знакомая, наглая искорка. — Потому что, сладкий, это порно. Самое главное там не сюжет, а процесс.       Он переворачивается на спину, устроившись поудобнее, и громко зевает — нарочито, театрально.       — Но знаешь что? Наш сюжет ещё тупее. Потому что у нас даже мотивации для хорошей драмы нет. Ты меня убивать отказываешься. Я, тем более, не намерен. Никто нас не преследует. Мы не ранены, если не считать твоих потрёпанных нервов. И самое главное… — он делает очередную драматическую паузу. — …у нас даже постельной сцены не будет, потому что я, блять, смертельно устал, а по порно сценарию твой персонаж должен сначала сделать ещё минимум три саркастичных комментария, чтобы раскрыться. Так что считай, наш фильм провалился в прокате. Критики разнесут его в пух и прах.       Хаск почувствовал, как камень напряжённости внутри рассыпался в песок. Что за повадки профессиональной бляди? Раззадорить, чтоб потом отмахнуться.       В этом был весь Энджел.       — Так спи тогда, раз устал, — бурчит Хаск в ответ.       — Уже сплю, — тут же парирует Энджел, закрывая глаза с таким видом, будто исполняет сложную роль. Через несколько секунд его дыхание нарочито замедляется, становясь громким и равномерным — плохая имитация спящего человека.       Актёр? Хаск охотно верит.       Это было так нелепо и так по-энджеловски, что Хаск не смог сдержать короткий, почти неслышный выдох, который мог бы сойти за начало смеха. Он перевернулся на бок, спиной к центру кровати, к этому дурацкому спектаклю, и сделал вид, что закрывает глаза.       Казалось бы, блаженная тишина. Энджел разрядил обстановку как смог, чтобы спать рядом было не так неловко. Но вместо того, чтобы забыться, Хаск начал прокручивать этот диалог, как заезженную пластинку.       Три саркастичных комментария. Три саркастичных комментария. Что это за комментарии такие, после которых люди трахаться готовы?       Мысль засела в мозгу, как заноза. Он пытался её игнорировать, но она разворачивалась, обрастала плотью, становилась навязчивым, унизительным внутренним диалогом.       «Ну, допустим, я говорю: «Твой сценарий дерьмовый, потому что герой, за которого ты играешь, слишком много болтает». Это считается за сарказм? А что затем? Как бы отреагировал Энджел на этот выпад?»       Он сжимал веки, но под ними проносились образы. Не драки. Не секса. А того, что должно было случиться в этой дурацкой истории перед всем этим. Хаск случайно касается Энджела. Прямо как тогда, когда они ещё устраивали секс встречи. Взгляд, который задерживается на секунду дольше. Дыхания, которое сбивается от нарастающего возбуждения.       «Три комментария. А потом что? Раскрытие персонажа…»       Хаск слышал приговор самому себе. Раскрытие его персонажа? Что он должен сделать, чтобы раскрыться? Сбросить маску циничного ублюдка? Сказать, что четыре тысячи душ нихера не инвестиция? Что каждый саркастичный комментарий, брошенный Хаском, — это не ненависть, а отчаянная, кривая попытка хоть как-то коммуницировать, не расплескав при этом всю ту дурацкую, липкую, непозволительную нежность, которая клокотала у него внутри?       Энджел думает, что Хаск его ненавидит. А Хаск прямо сейчас готов был сказать все придуманные им три комментарии, чтобы сделать то, что обычно происходит на седьмой минуте. Увидеть, как Энджел задыхается от возбуждения. Чувствовать как красные ногти впиваются в спину. Как розовые глаза смотрят только на него. Живут только им. И весь мир Энджела, хотя бы на мгновение, сузился только до Хаска. Член нервно дернулся от воображаемых образов.       Стало жарко. Хаск лежал неподвижно, как труп, но внутри всё горело.       Дыхание Энджела стало тише, ровнее, настоящим. Он уснул. А Хаск явно будет бодрствовать. В туалете.       Блять. Хаск ненавидел тупые порно сценарии.