Взрослые игры

      На четвёртый день у Хаска случился нервный срыв. Тихий, внутренний, как обрыв троса под тяжестью груза.       Сигнал пришёл на телефон во время работы в ангаре. Хаск разговаривал с одним из грешников, уточняя способности и возможности реализовать те или иные навыки. И вдруг — тихая вибрация. Сообщение от Нани. Без текста, только вложение. Одна фотография.       Хаск щёлкнул по ней, и мир вокруг замер, потеряв цвет и звук.       На снимке был бар в стрипклубе. За стойкой — Седрик, его спина напряжена, единственный глаз прищурен в привычной концентрации. Он что-то наливал. А прямо перед ним, упёршись локтями в столешницу, сидел Векс. Он занял место напротив циклопа, как главный клиент вечера. И смотрел. Не на бокал, не по сторонам. Он смотрел прямо на Седрика, в упор, пока тот работал. Взгляд был не праздный, а изучающий, настырный, будто он пытался прочесть что-то на лице бармена или просто насладился его дискомфортом.       У Хаска похолодели кончики пальцев. Вот так этот охранник малолетний пост держит? Почему Энджел вообще эту шалупень у себя держит? Взял за шкирку и выгнал взашей. Вот и весь разговор.       Через пару секунд пришло второе сообщение от Нани:       «Что мне делать, папаша?»       В висках застучало. По телу прошла волна животной, слепой ярости. Пальцы сами собой вывели на клавиатуре грубый, примитивный приказ: «ВЪЕБИ ЕМУ». Два слова, которые были криком отца, а не расчётом босса.       Разум настиг панику через долю секунды. Он стиснул зубы до хруста, стирая написанное. Палец дрогнул, но следующий текст был холодным и чёткими, как лезвие:       «Продолжай наблюдение. Обо всех его движениях — мне.»       Он отправил и вернул взгляд на притихшего грешника. Тот сидел бледнее Энджела. Но Хаску было всё равно. Головой он оказался в стрипклубе, где один идиот лез к мальчишке. Его мысли остались там, в стрипклубе, где один настырный ублюдок вёл свою игру.       Весь оставшийся день Хаск ходил темнее грозовой тучи. Его молчание было не просто отсутствием слов — оно было плотным, колючим, отталкивающим. Он выполнял дела с автоматной чёткостью, но взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь, на эту фотографию, на этот наглый, оценивающий взгляд Векса. В воздухе вокруг него висело предчувствие бури, тихое и неумолимое.       Он был, должно быть, слишком мрачен, потому что к концу дня к нему подошёл Энджел.       — Хаск, всё в порядке? — спросил он без предисловий. — Мои люди на взводе. Думают, в бункере катастрофа или в ангаре саботаж. От тебя волнами несёт таким морозом, что черти мёрзнут.       Хаск дёрнул хвостом, а затем медленно, беззвучно хмыкнул.       — Всё в порядке, — выдавил он, и даже самому себе это прозвучало как ложь.       Энджел долго смотрел на него — не с насмешкой, а с прищуром, будто пытаясь считать информацию с закрытого файла. Потом хмыкнул в ответ, развернулся и ушёл.       Он, конечно, не поверил. Но Хаск и не собирался притворяться. У него был план, простой и ясный: как только он вернётся в стрипклуб, он начистит рожу одному ублюдку. Лично.

***

      Они возвращались в отель. Энджел, устроившись в мягком кресле лимузина напротив, не замолкал ни на секунду.       Для Хаска его слова были как назойливый шум за стеклом — фоном к внутреннему урагану. Он ловил обрывки, пропуская смысл, но чувствуя тональность.       Сначала это был поток деловой информации. Цифры, имена, логистика. Энджел говорил быстро, отрывисто, будто закидывая его фактами, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, вернуть в рабочий режим. «Завтра поставка со второго уровня… Говорят, Вельвет снова пишет про нашу парочку унизительные статьи… Счет за сталь нужно утвердить до утра…» Хаск кидал односложные «да» или «нет», даже не вникая. Мозг, зацикленный на образе Векса у барной стойки, отфильтровывал это как белый шум.       Не видя никакой ответной реакции, Энджел замолчал, перекрестив руки и мрачно зыркая из-под чёлки. Всем своим видом показывая, что такое поведение его не очень-то устраивает, но Хаск на это не повёлся. Пусть Энджел других лохов своим детским поведением разводит, Хаск на такое не клюнет.       До номера они доехали в тяжёлом, гудящем молчании. Разделившись без слов, они разошлись по своим углам, будто не союзники после долгого дня, а два усталых зверя, загнанных в одну клетку.       Хаск сбросил рубашку и повалился на кровать, уставившись в потолок. Мысли, сдержанные весь день, хлынули лавиной, и все они были об одном. О Седрике.       Он остался там. Совершенно один. Кругом — чужие, пьяные, алчные рожи. А он, пацан, заперт за барной стойкой, как в аквариуме. Ему даже поговорить не с кем. Хаск — здесь. Энджел — тоже. Кто подскажет ему, как правильно смешать «Отвёртку», если пропорции спутались? Кто прикроет, когда на него наедут очередные хамы, почуявшие юность и неуверенность? Кто даст по затылку за излишнюю болтовню с клиентами и вовремя заметит, что в стакан сыплют не сахар, а дрянь?       Никто.       Ну, разве что… Векс...       Эта мысль пронзила мозг, как раскалённый гвоздь. Хуже всего было то, что она казалась ужасающе логичной. Этот ублюдок… он же как раз из тех, кто будет помогать. Сначала — мелкой услугой, советом. Потом — защитой от «проблемных» гостей. А потом, когда доверие куплено, потребует плату. И плата эта будет явно не в деньгах.       Хаск уже видел это: Седрик, загнанный в угол собственной наивностью и благодарностью, вынужденный терпеть общество этого ничтожества, улыбаться ему, слушать его, возможно, даже… доверять. Потому что рядом больше никого нет.       Глаза Хаска залила густая, слепая краснота. В висках пульсировало, когти сами собой вышли, царапая воздух. Он видел это слишком чётко. И знал одно — эта картина не станет реальностью. Он порвёт её когтями и клыками, прежде чем она успеет сложиться.       — Хаск, прекрати бить хвостом по кровати, ты заебал, — рыкнул Энджел, лёжа к нему спиной.       Хаск даже не повернул головы в его сторону. Хвост, упрямо долбивший по пружинам, лишь на секунду замер, а затем ударил с новой силой — тяжело, глухо, как молоток в гроб. Каждый удар был сброшенным напряжением дня, вымещением ярости на неодушевлённом предмете, потому что настоящую цель он не мог достать.       — Я сказал, заебал! — Энджел резко перевернулся. Но в его голосе, сквозь раздражение, прорвалось что-то другое — тревога, которую Хаск сквозь гул в собственной голове не сразу распознал.       И вдруг случилось то, чего он не ожидал. Не очередная колкость, не крик. Тёплая, сильная рука легла поверх его сжатой в кулак ладони, лежавшей на одеяле. Прикосновение было твёрдым, но не агрессивным. Скорее… останавливающим.       Хаск замер. Весь. Дыхание спёрло в груди. Хвост застыл на полпути к следующему удару. Он медленно, словно в трансе, повернул голову.       В полумраке комнаты светились два розовых пятна. Но в них не было ни насмешки, ни злорадства, ни даже усталого раздражения. В них было что-то чистое и разбивающее — искреннее, неподдельное сочувствие. Энджел смотрел прямо на него, без масок, без дурацких ухмылок.       — Хаск, — сказал он тихо, и его голос был грубоватым, но мягким. — Ты можешь сказать, что с тобой? Я могу как-то помочь?       Это ударило под дых. Сильнее, чем любое оскорбление. Весь его бронированный панцирь, вся защита из сарказма и злобы треснули по швам от одного этого взгляда. Ему внезапно, до тошноты, захотелось выложить всё. Про Седрика. Про Векса. Про этот всепоглощающий, панический страх, который грыз его изнутри.       — Обещаю, Хаск, — Энджел не убирал руку, его пальцы слегка сжали его кулак. — Этот разговор будет между нами. Если хочешь… я могу пожать руку и заключить с тобой сделку о молчании, если тебе от этого полегчает.       Хаск сглотнул ком в горле. Его собственные инстинкты кричали: «Ложь! Ловушка! Жми руку или шли его нахер!». Но глаза Энджела не лгали. И его собственная, предательская тяга к этому прикосновению, к этому пониманию, была сильнее страха.       Он медленно покачал головой. Не в отказ помощи. Скорее, отрицая саму возможность выговориться. Слова застревали где-то глубоко, обожжённые стыдом и паникой.       — Я… просто думаю, — выдавил он наконец, и его голос прозвучал чужим, хриплым и беззащитным. Это была худшая отговорка в мире, и они оба это знали.       — О чём? — тихо спросил Энджел, не отпуская его руку. В его голосе не было давления, только готовность слушать.       Хаск отвел взгляд, уставившись в потолок. Говорить было невыносимо трудно, но молчать под этим пристальным, мягким взглядом стало ещё тяжелее.       — О Седрике, — выдохнул он, и имя вырвалось, как признание. — Как он там. Один. В окружении ебучих дебилов, алкашей и прочего отребья. Без… без прикрытия.       — Хаск, — Энджел перебил его, и в тоне зазвучала твёрдая, почти железная уверенность. — Там куча моей охраны. Ты же видел схему. Каждый угол. Я обещаю тебе, что его никто и пальцем не тронет без его согласия. А если что… — В розовых глазах промелькнула знакомая, холодная искорка. — Я лично руки оторву тому, кто посмеет. И не только оторву.       Это должно было успокоить. Конечно. Энджел явно позаботится о том, кто посмеет тронуть его подопечного. Но яд страха и беспомощности уже слишком глубоко проник в кровь.       Хаск медленно, язвительно, повернул к нему голову. На губе дрогнул безрадостный, кривой уголок.       — Что-то твои громкие угрозы как-то не сработали, когда Векс попытался, — выдохнул он, и каждое слово было отточенным лезвием, направленным прямо в слабое место Энджела. — Его почему-то твоё дурацкое правило не коснулось.       Энджел замер. Пальцы на руке Хаска на мгновение сжались сильнее — не в агрессии, а в сдерживаемой вспышке. Потом он тяжело, сдавленно выдохнул. Этот вздох был красноречивее крика. В нём звучала усталость, досада и что-то вроде разочарования.       — Хаск, — сказал он, и его голос потерял ту мягкость, что была секунду назад. В нём появилась резкая, отчётливая грань. — Мы об этом уже говорили. Если моих слов и моих гарантий тебе недостаточно… — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, холодными и тяжёлыми. — …то мне жаль. Больше я помочь не могу.       Он не кричал. Он констатировал факт. И в этом была страшная, отрезвляющая правда. Он протянул руку — буквально и фигурально. Хаск оттолкнул её, уколов в самое больное. И теперь Энджел отводил свою. Потому что больше нечего было предложить.       Внезапно образовавшаяся пустота там, где секунду назад было тепло его ладони, показалась Хаску ледяной.       Энджел отвернулся, демонстративно устроившись поудобнее и натянув одеяло до плеч. Разговор был окончен.       Тишина в номере стала насыщенной всем, что было сказано и особенно всем, что осталось недосказанным.       Хаск лежал, глядя в темноту. Ярость ещё клокотала где-то на дне, но её уже перекрывало другое — острое, тошнотворное чувство потерь. Он только что своими руками разрушил то хрупкое перемирие, что было между ними. И ради чего? Ради того, чтобы сохранить лицо? Чтобы не показать свой страх? Своё истинное лицо?       Как он мог требовать искренности от Энджела, когда сам был не готов?       Но риск был колоссальным. Слова могли быть восприняты как слабость, насмешка, манипуляция. Энджел владеет его душой. Он имеет право сделать с Хаском всё, что ему заблагорассудится.       Но и молчать было уже невыносимо.       — Энджел, — его голос прозвучал непривычно тихо, без защитной хрипотцы.       С той стороны кровати — только напряжённое молчание. Энджел, наверное, стиснул зубы, ожидая нового витка перепалки.       — Что? — прозвучало наконец, сдавленно и холодно.       Хаск сделал глубокий вдох, будто перед прыжком с обрыва.       — Я давно понял кое-что. — Пауза. Сердце колотилось так, что, казалось, было слышно в тишине.       — Ну? — нетерпение и усталость в одном слоге.       — Я не могу ненавидеть тебя. Вообще. Ты можешь раздражать. Бесить. Но… Ненавидеть? Ненавидеть я не могу.       Энджел не шелохнулся. Не засмеялся. Не рявкнул. Он просто слушал. В этой тишине Хаск впервые за весь вечер почувствовал не злобу, а хрупкую, дрожащую надежду, а вместе с ней дикий, всепоглощающий страх от того, что он только что сделал.       Прозвучал едва уловимый шорох ткани. Медленный, осторожный. Энджел поворачивался. Не резко, не со свойственной ему театральностью, а так, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. В полумраке снова зажглись два розовых пятна. Но теперь в них не было сочувствия. Было что-то другое — предельная концентрация, почти неверие. Он смотрел на Хаска, будто видел впервые.       — Что? — выдохнул он без эмоций.       Хаск закрыл глаза. Повторять было в тысячу раз тяжелее. Но отступать было некуда.       — Я тебя не ненавижу, Энджел, — проговорил он чётко, отчеканивая каждое слово. Это звучало как приговор самому себе.       Энджел замер. Розовые глаза, широко раскрытые, не отрывались от лица Хаска. Он словно сканировал его, ища следы лжи, насмешки, любую фальшь.       Медленно, очень медленно, его напряжённые черты смягчились. Губы, сжатые в тонкую ниточку, дрогнули. Он не улыбнулся. Выражение лица было слишком сложным для улыбки — там было облегчение, растерянность, уязвимость и что-то невероятно усталое.       — Оу, — тихо выдохнул он наконец. Звук вышел сдавленным, почти неузнаваемым. — Это… это и правда откровенно.       После слова «откровенно» в комнате воцарилась новая пауза. Неловкая, но уже без шипов. Энджел не отворачивался. Он лежал на боку, наблюдая за тенью профиля Хаска в темноте. Казалось, он что-то взвешивает.       — Знаешь… — начал он тихо, и голос его был не насмешливым, а задумчивым, почти неузнаваемым. — Я тоже не ненавижу тебя, Хаск.       Хаск замер, не смея пошевелиться, боясь спугнуть.       — Ты, конечно, всё ещё первоклассный мудак, — продолжил Энджел, и в его тоне снова проскользнула знакомая кривая ухмылка. — Но… временами ты кажешься мне самым адекватным существом во всём этом ебучем Аду.       Он помолчал, собирая мысли.       — То, как ты… раскрыл мне тогда свою историю с твоим другом, решил не применять против меня мои же секреты. И сейчас. Эта твоя тревога из-за Седрика, которого ты толком не знаешь. Это не слабость. Это… — он искал слово, — это чёткая система приоритетов. Ты боишься, что его предадут точно также, как и тебя. И мне кажется это милым. Я уважаю тебя за это. Что ты попытался заступиться и огородить его от опасности       Ещё пауза. Более долгая.       — А ещё… эти души. Четыре тысячи душ. Ты помогаешь мне с ними. И да, я знаю, — он сделал ударение, — что никакая это не «инвестиция». Ты буквально бродяжек подобрал. Какая от них помощь? Места много, хлопот ещё больше… Мне кажется, ты не такой уж и циничный кошак, каким отчаянно пытаешься казаться. Кажется, ты просто умело прячешься за маской негодяя. И я могу тебя понять. Мне нравится, что в этом плане мы понимаем друг друга гораздо лучше, чем кто-либо другой.       Он закончил и тут же, будто смутившись собственной искренности, фыркнул и отвернулся к стене, но уже не так демонстративно, а скорее уставше.       — Всё, конец психотерапевтического сеанса. С тебя завтра кофе, кстати.       Хаск слушал, и внутри у него всё переворачивалось. Энджел не ненавидел его. Даже уважал. А ещё…       «Мне нравится, что в этом плане мы понимаем друг друга гораздо лучше, чем кто-либо другой.»       Он не нашёл, что ответить. Слова застряли комом в горле. Вместо этого он сделал то, на что у него хватило смелости. Медленно, почти неуверенно, он протянул руку и накрыл ею плечо Энджела.       Энджел вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.       — Завтра, — прохрипел Хаск, откашлявшись, — я позвоню Седрику. Лично. Хочешь поговорить со мной?       — Я подумаю, — глухо, уткнувшись лицом в подушку, пробурчал Энджел. — Только не ругай пацана своими тупыми наставлениями: «вокруг все дебилы, и ты тоже». Мне кажется, ему не очень зайдёт такое.       Хаск фыркнул — коротко, беззлобно. И убрал руку.       Они заснули не примирившись окончательно — для этого оба были слишком колючими. Но война официально закончилась. И тёплая, усталая тишина, наконец, смогла опуститься на комнату, укрыв их обоих.