Взрослые игры

      Наверное, самый странный инцидент, свидетельствующий об их новой близости, произошёл спустя неделю после разговора с Седриком.       Как Энджел и предполагал, Хаск позвонил, уточнил, как дела, и выдал своё фирменное наставление: «Вокруг все уроды, никому не доверяй». Энджел, слушавший этот разговор в машине, лишь закатил глаза, но промолчал. На том их общение и возобновилось в привычном ритме: Энджел нёс какую-то херню, Хаск язвил в ответ. И возможно, иногда, по вечерам, задерживался в ванной.       А ещё был огромный пласт работы, который вытягивал все силы. Десять тысяч душ, которые на бумаге выглядели цифрой, а наяву оказались морем потерянных, голодных, напуганных существ.       Энджел запрещал к ним прикасаться без нужды. Хаск же порой ловил себя на диком, первобытном желании перегрызть глотку особенно наглым уродам, чинившим препятствия в его системе. Энджел давал послабления, когда видел, что люди на пределе. Хаск затягивал потуже поводок, когда дисциплина грозила рассыпаться. Они постоянно балансировали, играя в плохого и доброго копа, сдерживая друг друга и самих себя.       Одним утром Хаск проснулся от непривычной тишины.       Обычно к этому часу он уже слышал приглушённые шаги, шелест бумаг, щелчки зажигалки или натянутое бормотание Энджела в телефон — тот никогда не спал по утрам, вставал, наверное, посреди ночи, после трёх часов сна и начинал работать, будто его двигатель работал на вечном перегаре от адреналина.       Тишина была настолько гулкой, что Хаск на мгновение подумал, что он один в номере. Он приподнялся на локте.       И замер.       Энджел спал.       Не просто дремал, уткнувшись в планшет. А спал. По-настоящему. Глубоко, беспомощно, сбив с себя одеяло. Лицо, обычно затянутое в маску сарказма или сосредоточенности, было разглажено. Ресницы отбрасывали тени на бледные скулы. Даже его волосы, всегда уложенные с вызовом, сейчас были просто растрёпанным облаком на белой подушке.       Хаск не дышал.       Он никогда его таким не видел. Энджел Даст, который, казалось, был главным приверженцем трудоголизма, чьи глаза даже в полутьме всегда горели настороженным блеском… был выключен. Полностью.       Острое, тёплое чувство, похожее на щемящую боль, сжало Хаску грудь. Он догадывался, почему Энджел не спал обычно. Не потому, что не хотел. Не мог. Не позволяла та самая система постоянной тревоги, контроля, необходимости быть начеку, которую Хаск знал и на себе.       А сейчас — мог.       Значит, что-то сломалось в той железной обороне. И Хаск, сам того не желая, оказался свидетелем этой поломки.       Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Боялся, что этот хрупкий миг рассыплется.       Луч света, подлый и настойчивый, пополз по полу, добрался до кровати и тронул белые пряди на подушке. Энджел поморщился во сне, слабо повернул голову, бормоча что-то неразборчивое. Но не проснулся.       Хаск медленно слез с кровати. Подошёл к окну и бесшумно задернул плотную штору. Комната снова погрузилась в мягкий полумрак.       Чёрт с ним, со всем. С ангаром. С работой. С надвигающимся истреблением. Пусть спит.       Когда через полчаса Энджел всё же проснулся, он просто медленно открыл глаза. Не сразу. Сначала один, потом другой. Он лежал, смотря в потолок, и его лицо было странным — не привычно собранным, а размягчённым, почти растерянным от непривычного ощущения. Он повернул голову и увидел Хаска, сидящего в кресле у окна с телефоном, и задернутую штору.       Мгновение тишины. Потом Энджел сел, провёл рукой по лицу, снова огляделся.       — Который час? — его голос был хриплым, грубым от сна, но в нём не было раздражения.       — Рано, — тихо ответил Хаск, не отрываясь от экрана. — Но ты проспал.       Энджел замер. Паук медленно посмотрел на свои руки, как будто впервые видя их без привычного напряжения. Потом взгляд снова нашёл Хаска. И в розовых глазах стояла глубокая задумчивость.       — Да, похоже на то. — просто сказал он. Одно слово, в котором было признание: да, это случилось. И ты это видел.       Он не стал ничего объяснять. Не стал шутить или отмахиваться. Он просто принял этот факт и присутствие Хаска как его часть.       — Ладно, — выдохнул Энджел, и в его голосе появился слабый, хрипловатый отзвук привычной энергии. — Значит, пора вставать.       Он потянулся, и в этом движении уже была знакомая Хаску грация, но без той лихорадочной остроты, что была обычно. Он встал и направился в ванную, не скрывая лёгкой, невыспавшейся походки.       И Хаск понял, что стал хранителем не просто секрета, а состояния. Состояния, в котором непробиваемый Энджел Даст может позволить себе быть просто уставшим. И это знание было таким же тяжёлым и тёплым, как спящее тело рядом в предрассветной тишине.       Он бы хотел видеть такого Энджела как можно чаще.

***

      Постепенно, в их общение, словно тихая грунтовая вода, впиталась бытовая рутина. Она стала настолько естественной, что осознавали они её лишь в моменты, когда её нарушал кто-то посторонний.       Например, кофе. Посреди ангара, на импровизированном столе из ящиков, Хаск расставлял две одинаковые жестяные кружки. Дымок поднимался тонкими струйками в холодный воздух. Он уже не спрашивал, не предлагал. Просто ставил. И через пять минут, не отрываясь от голографической схемы очередного сектора, к столу подходил Энджел. Его взгляд скользил по разложенным бумагам, пальцы на лету хватали левую кружку, ведь в ней всегда было больше сахара, чем в правой. Он делал первый глоток, и уголок его рта на мгновение чуть смягчался. Хаск, уткнувшийся в свой планшет, краем глаза отмечал этот микроскопический жест и делал свой, второй глоток, из правой, почти чёрной и горькой кружки.       Или совещания. Когда в переполненном кабинете назревал очередной спор по поводу объектов на строящейся территории, Хаск, сжимая переносицу, начинал ронять слова, как отёсанные льдины:       — Если мы не изменим логистику на участках семь и девять, то…       — …то к вечеру у нас будет давка, как в час пик, — тут же, не поднимая головы, вставлял Энджел, водя стилусом по карте. Он не перебивал. Он просто подхватывал мысль и выводил её туда, куда Хаск вёл, но в его фирменной, едкой манере.       И наоборот. Когда Энджел с саркастичной улыбкой закидывал какую-нибудь провокационную, почти безумную идею, и в комнате начинали возмущённо шуметь, Хаск вставал с места. Один резкий, металлический взгляд, брошенный в сторону самого громкого критика, заставлял того замолкнуть и отвести глаза. Не угроза, не приказ. Просто факт: «Это наш с Энджелом общий план. Обсуждаем конструктивно».       А ещё был их немой язык тела, отточенный до автоматизма. Хаск, стоящий перед каким-нибудь упрямым грешником, нарушившим порядок, начинал медленно сжимать кулак. Спина напрягалась, становилась похожей на тетиву лука. И прежде чем всё могло полететь в тартарары и скатиться в привычный для Хаска мордобой, раздавался лёгкий, сухой кашель Энджела. Хаск на секунду замирал, разжимал пальцы, делал глубокий вдох — и продолжал уже другим, более ровным и опасным тоном.       В свою очередь, когда Энджел засиживался над отчётами далеко за полночь, и его движения становились резкими, а взгляд — стеклянным от усталости, Хаск мог просто подойти, выдернуть у него из-под пальцев планшет и поставить перед ним ту самую левую кружку, но теперь с чаем. Без слов. Просто стоял рядом, пока Энджел с кислой миной не отпивал половину.       Они привыкли друг к другу. Привыкли к тому, как один дышит в тишине, как другой ворчит себе под нос, сводя цифры. Привыкли к тому, что пространство на два метра вокруг них — это уже общая территория, где можно молчать, не испытывая неловкости, или говорить полусловами, будучи понятым. Это не была дружба в классическом понимании. Скорее, это был отлаженный механизм взаимной поддержки, где каждый винтик знал свой ход и чувствовал малейшую вибрацию другого. И это работало лучше любых договоров и клятв.

***

      Месяц прошёл. Им всё же пришлось выселиться из отели и окончательно наладить дела. Бункер под ангаром был рассчитан ровно на десять тысяч душ. Люди были натренированы. Спускались туда каждый день, без утайки или боязни. Шанс то, что они переживут истребление, повышался с каждым днём.       Завтра должен был настать день Х. День истребления. Они приехали в стрипклуб, и Хаск никогда бы не подумал, что это место может быть настолько тихим. Как его предупредил Энджел, большинство работников были отправлены на территорию Зестиала, отсиживаться в бункерах, адорожденные были отправлены в другой круг, чтоб не попасть под раздачу.       Внутри было тихо и одиноко. Пустынно. Хаск одиноко скользнул взглядом по стойке, но Седрика к своему облегчению не заметил. Тот уже был в надежном укрытии.       Розовые стены кабинета будто ярче засияли, приветствуя хозяина. Одинокое краснолистное растение, встрепенуло листьями из-за движения воздуха. Энджел сел за стол, а Хаск сел напротив. Тишина в опустевшем клубе была густой, как смола.       Хаск собирался что-то сказать — о завтрашнем дне, о последних приготовлениях. Но в этот миг что-то щёлкнуло.       Не в ушах. Глубоко внутри, где-то в основании черепа, в самой сердцевине его демонической сущности. Тихий, сухой звук, похожий на лопнувшую струну или треснувшее стекло.       А потом пришло ощущение.       Тяжесть, которую он носил так долго, что перестал её замечать: постоянное, тупое давление на шею, сковывающее движение души, вдруг исчезла. Не ослабла. Не отступила. Исчезла.       Воздух хлынул в лёгкие с такой силой, что Хаск непроизвольно дёрнул плечами и схватился за подлокотники. Магия, собственная, дикая и ничем не сдерживаемая, затрепетала под кожей, просясь наружу.       Он поднял глаза, и взгляд его был диким, неотфокусированным от шока. Он уставился на Энджела.       Тот сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на него. Не с триумфом. Не с облегчением. С напряжённой, почти болезненной серьёзностью. Розовые глаза были широко открыты, в них читалось понимание того, что только что произошло. И… ожидание. Он ждал его реакции.       — Что… что ты сделал? — голос Хаска сорвался на полуслове. Он не понимал. Цепи не рвутся сами. Сделки не растворяются в воздухе.       — Ничего, — тихо сказал Энджел. Он не улыбался. — Я просто… перестал держать конец. — Он медленно разжал кулак.       Хаск встал. Не чтобы наброситься. Он просто не мог сидеть. Он прошёлся по кабинету, ощущая непривычную лёгкость в каждом шаге, странную упругость в мышцах. Он снова был целым. Полным. Свободным. И это пугало больше, чем любая цепь.       Он остановился перед окном, глядя на пылающий адский горизонт.       — Зачем? — это был уже не крик, а низкий, хриплый выдох. — Тебе что, не нужна преданная собака?       Со стороны стола послышался сдавленный звук, похожий на смешок, но лишённый всякой веселости.       — Преданность собаки на цепи — дешёвая валюта, Хаск. Мы оба с тобой это знаем. — Энджел тоже встал, прислонившись к краю стола. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. —Завтра с неба сойдут ангелы. Сейчас ты вправе решить самостоятельно куда идти и где прятаться.       — Что будешь делать ты? — серьёзно спросил Хаск, всё ещё чувствуя эхо разорванной цепи, как онемение после укола.       Энджел посмотрел на него так, будто он спросил что-то совершенно очевидное и немного глупое.       — Я? — он пожал одним плечом. — Останусь здесь. В кабинете. Буду отсюда смотреть, как они спускаются. Красиво, должно быть.       Хаск моргнул. Мозг отказывался воспринимать эти слова.       — Ты… что? — его голос прозвучал глухо. — Останешься здесь? Во время чистки? Тебе некуда идти?       Хаск не мог понять замысел Энджела. Он предоставил бункер для десяти тысяч незнакомых душ. Отправил всех своих людей, которых насчитывалось больше пятиста тысяч в бункеры Зестиала, чтобы сейчас что? Просто остаться самому в задание?       — Ну да. У меня лучшие места, чтобы посмотреть фейерверк, — Энджел потянулся, и его голос был спокойным, почти мечтательным. Ужасающе спокойным.       Лёд пробежал по позвоночнику Хаска.       — Ты идиот? — слова сорвались с губ хриплым шёпотом, а затем переросли в рык. — Ты сдохнешь! Эти ангелы грешников режут как капусту! Это не фейерверк, это бойня, и мы — скот!       — Ну, за столько дней ты должен был заметить мою тягу к самоуничтожению, — философски заметил Энджел, глядя куда-то в пространство над головой Хаска. — Мне не страшно, Хаск.       Это было уже за гранью. Хаск вскочил, стул с грохотом отлетел назад. Он прекрасно знал, что Энджелу не страшно. Что он мечтал умереть. Но даже для него это был перебор.       — Я не позволю тебе погибнуть, — сказал он, но это уже звучало не как угроза, а как мольба. Слабая, безнадёжная.       — Ты и не должен, — тихо ответил Энджел. — Ты свободен, помнишь? А свободные люди не отвечают за суицидальные наклонности других свободных людей. Тебе лучше стоит сейчас спрятаться самому, Хаск.       Хаск в бешенстве. Почему он влюбился в такого настырного идиота?       — Ах так? Тогда я останусь рядом с тобой. В этом сранном кабинете. — Со зловещей усмешкой произносит Хаск.       Энджел замер. Розовые глаза, только что такие спокойные и отрешённые, на миг вспыхнули чистой, животной паникой.       — Не смей, — выдохнул он, и его голос впервые за весь разговор потерял мечтательную отрешённость, став острым и колючим. — Это не твоя смерть. Это моя. Ты не имеешь права в неё вписываться.       — А я и не вписываюсь, — парировал Хаск, делая шаг вперёд. Его движения были плавными, уверенными — движения того, кто только что заново открыл в себе силу. — Я просто остаюсь в помещении, где нахожусь. Как свободный демон. Хозяин, кажется, не возражает? — Он бросил взгляд на пустую комнату, подчёркивая абсурдность.       — Я ВОЗРАЖАЮ! — голос Энджела сорвался на крик. Он отпрянул к столу, будто физическое присутствие Хаска вдруг стало для него угрозой. — Ты всё испортишь! Всю… всю картину! Это должен быть чистый, одинокий, элегантный конец! Без свидетелей! Без этой… этой твоей одержимости! Иди нахуй с моей башни! Пиздуй в бункер!       — Слишком поздно, — холодно констатировал Хаск. Он подошёл к мини-бару, с деловым видом осмотрел содержимое и налил себе два пальца чего-то крепкого. — Ты стал свидетелем моего мурлыканья. Я точно должен убедиться, что ты унесёшь этот секрет в могилу. Так что, — он отхлебнул, — привыкай. Твой самоубийственный спектакль обрёл как минимум одного зрителя в первом ряду. И этот зритель имеет привычку критиковать.       Энджел смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Ярость, отчаяние, беспомощность и что-то ещё — дикое, невыносимое смущение.       — Ты… ты сумасшедший, — прошипел он, но в этом не было прежней силы. Это был крик загнанного в угол режиссёра, у которого главный актёр вдруг начал импровизировать.       — Вполне возможно, — согласился Хаск, присаживаясь на подоконник. — Но сумасшедший, который не собирается позволить тебе устроить одноактную трагедию в одиночку. Если уж умирать — так с размахом. И с достойной компанией. Или, — он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, — мы можем пересмотреть условия этого дурацкого спектакля.       Он поставил бокал.       — Вариант А: мы оба сидим тут, ждём ангелов, и выясняем, кто из нас упрямее, пока нас не изрежут в фарш. Вариант Б: ты признаёшь, что этот план — дерьмо, и мы вдвоём идём искать другой способ встретить завтрашний день. Может, не такой красивый, но с перспективой на послезавтра.       Энджел молчал. Его пальцы впились в край стола до побеления костяшек. Вся его поза кричала о ярости и беспомощности.       Вдруг напряжение в его плечах спало. Вместо него появилась странная, почти механическая расслабленность. Он поднял голову, и в розовых глазах не осталось ни паники, ни отчаяния. Только холодная решимость, которую Хаск видел лишь раз — в тот момент, когда Энджел нажимал на спусковой крючок в рискованной сделке.       — Третий вариант, — тихо сказал он.       Хаск, ожидавший очередного взрыва, нахмурился.       — Какой ещё…?       Он не договорил. Энджел даже не пошевелился, но что-то щелкнуло в воздухе. Две тонкие, едва заметные на свету струйки, перламутрово-серые, как гнилой шёлк, вырвались из рукавов. Они пересекли комнату с невероятной скоростью — не напрямую, а по дуге, будто живые.       Хаск инстинктивно рванулся в сторону, но было поздно. Что-то холодное и липкое обвило запястья, щиколотки, грудную клетку. Он дёрнулся, пытаясь разорвать нити, но они лишь впились глубже, прилипая к одежде и коже, сковывая каждое движение. Паутина. Он был пойман, как муха, в сеть, о которой даже не подозревал.       — Что за… — он зашипел, в бешенстве пытаясь высвободить когти, но нити опутали и пальцы, склеив их. — Ты блять издеваешься?!       Энджел медленно подошёл к нему. Лицо было каменной маской, но в глазах, при ближайшем рассмотрении, стояло что-то вроде… сожаления. Или, может, просто усталости.       — Нет, — ответил он просто. — Я просто использую доступные средства. Ой, — он наклонил голову набок с фальшивым удивлением, — кажется, я забыл тебе упомянуть, что умею пулять паутиной. Моя вина. Совсем вылетело из головы.       Он наклонился, и прежде чем Хаск успел что-либо сказать, взял его на руки. Не как любимого человека, а как мешок с цементом, без церемоний, но с эффективной, удерживающей хваткой. Паутина делала тело Хаска неподвижным и послушным грузом. Унизительная беспомощность жгла изнутри сильнее любого адского пламени.       — Энджел, отпусти! Сейчас же! — Хаск рычал, извиваясь в бессильной ярости, но голос был приглушён липкими нитями на груди.       — Не кричи, а то вдруг мебель испугаешь. — спокойно сказал Энджел, направляясь не к выходу, а к дальней стене кабинета, к неприметной двери, скрытой декоративной панелью. Хаск никогда не видел её до этого. Она всегда была тут, на виду, но закрыта гребанным креслом. Креслом, на котором никто, блять, никогда не сидел!       Энджел пихнул дверь плечом, и она открылась, обнажив узкую, круто уходящую вниз лестницу. Внизу пахло сыростью, камнем и запертой пустотой. Хранилище. Личное. О котором Энджел даже никак не обмолвился вскользь! Скрытный сукин сын!       — Идеальное место для несносных котиков, которые суют нос не в своё дело, — пробормотал Энджел, спускаясь по ступеням. Хаск отчаянно пытался зацепиться взглядом за что-нибудь, чтобы отследить путь, но вокруг были лишь голые, тускло светящиеся стены. Они поглощали свет и звук. Идеальное бомбоубежище. Идеальное место для того чтобы спрятаться от истребления!       Энджел идиот.       Внизу оказалась небольшая комната. Пустая, если не считать массивной кованой двери и мягкого мата в углу. Без окон. Без связи. Абсолютная изоляция.       Энджел опустил его на мат. Движения были не грубыми, но и не нежными. Деловитыми, как у уборщика, выносящего мусор.       — Здесь безопасно. Ни один ангел не найдёт тебя здесь. Поверь, я знаю. — Он отступил на шаг, и его силуэт в проёме двери казался Хаску чужим. — Побудь тут. До конца завтрашнего дня.       — Я убью тебя! — голос Хаска был хриплым от ярости и унижения, эхом отражаясь от голых стен. — Я вырвусь, и я найду тебя, и я…       — …и ты ничего не сделаешь, — перебил Энджел, и в его голосе прозвучала усталость, настоящая, не наигранная. — Потому что к тому времени уже будет поздно. Всё закончится. Так или иначе.       Он повернулся к двери.       — А теперь, прости, мне надо готовиться к приёму гостей. Спокойной ночи, Хаск.       Массивная дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Щелчок тяжёлых замков. И потом — тишина. Абсолютная, давящая, живая тишина подземелья, в которой Хаск слышал только бешеный стук собственного сердца.       Он лежал, скованный паутиной, в полной темноте. Ярость, кипевшая в жилах, медленно сменялась леденящим осознанием, которое просачивалось сквозь трещины в гневе, как вода сквозь лёд.       Он был не просто побеждён. Он был нейтрализован. Убран с доски. Да ещё и кем. Суицидальным гением, который хотел умереть красиво и в одиночестве?       Сука!       Хаск лежал на мате, и каждая нить паутины впивалась в кожу не болью, а оскорблением. Он был Королём Азарта, стратегом, которого боялись, а сейчас его упаковали, как посылку, и бросили в подвал. Если кто-то узнает, Хаск не сможет никогда отмыться от этого позора.       Ярость прошла. Осталась только ледяная, сфокусированная ясность. Эмоции — роскошь, которую он не мог себе позволить. Нужно было думать.       Он попробовал пошевелить пальцем. Нити тут же отреагировали, слегка сжавшись, как живые. Они не были статичными. Они чувствовали напряжение и противодействовали ему. Чем сильнее дёргаешь — тем туже затягивается петля. Грубая сила бесполезна.       У него не было ножа. Не было открытого пламени, чтобы прожечь липкие нити. Его когти были бессильны, пока склеенны вместе.       Но у него было кое-что другое. Фокусы. Иллюзии. Его сила Оверлорда. Управление вниманием, искажение восприятия — и своего, и чужого. Он мог заставить монетку исчезнуть у всех на глазах. Мог создать призрачный звук шагов в пустой комнате. Мог… обмануть собственный мозг, заставив его поверить, что его рука находится в другом месте.       Может ли это сработать против паутины? Пауки чувствуют вибрации. Что, если создать ложную вибрацию сейчас?       Хаск закрыл глаза. Он сосредоточился на ощущениях. На том, как нити впиваются в запястье правой руки. Он представил, что его рука расслаблена. Совершенно. Что напряжение ушло из мышц, кожа стала мягкой, податливой. Он не просто думал об этом — он внушал это себе, заставляя нервные окончания поверить в иллюзию. Это был рискованный трюк. Можно было перестараться и действительно потерять чувствительность на долгое время, но выбора не было.       Паук оказался слишком хитрым противником, чтобы сейчас мелочиться.       Минута. Две. Он дышал медленно, ровно, погружаясь в самогипноз.       И почувствовал. Нити вокруг запястья, лишённые привычного сопротивления, чуть ослабили хватку. Они всё ещё были там, но теперь между ними и кожей образовался микроскопический зазор.       Мало. Нужно больше. Нужно заставить паутину перенаправить внимание.       Он сконцентрировался на левой руке. И на этот раз он внушил себе обратное: что она напряжена до предела, что мышцы вот-вот порвутся от усилия. Тело, конечно, оставалось неподвижным, но магия работала на другом уровне. Он создавал фантомный сигнал борьбы.       И паутина клюнула. Нити на левой руке резко, болезненно сжались, впиваясь глубже. Зато на правой — ослабление стало ощутимым. Теперь зазор был в пару миллиметров.       Этого было достаточно.       Хаск не стал выдёргивать руку. Он сделал нечто более сложное. Он снова изменил восприятие, представив, что правая рука уменьшается, становится тоньше, гибче. Иллюзия была направлена не на паутину, а на собственное тело, меняя его ментальную проекцию. В сочетании с физическим зазором этого хватило.       Он медленно, миллиметр за миллиметром, начал выводить кисть из липкого плена. Процесс был мучительным и медленным. Каждое движение требовало титанической концентрации, чтобы поддерживать двойную иллюзию: расслабленности здесь и борьбы — там.       Наконец, правая рука была свободна до локтя. Пальцы всё ещё были склеены, но теперь он мог двигать предплечьем. Этого хватило.       Он притянул руку к лицу. Когти всё ещё были склеены. Но у него во рту… были зубы. Острые, крепкие, нечеловеческие клыки. Это было отвратительно, примитивно и совершенно необходимо.       За это унижение он точно отомстит Энджелу. Заставит заплатить такую непомерную цену, что паук у него ещё в ногах валяться будет, умоляя быть милосерднее.       Он наклонился и вцепился зубами в комок паутины, склеивший пальцы левой руки. Вкус был омерзительным — сладковато-горьким, как… Это даже ни на что не было похоже. Будто мёд смешали с кровью. Он рвал, жевал, отплёвывался, чувствуя, как липкие волокна тянутся, как резина.       Сначала один палец. Потом два. Свободные фаланги тут же включились в работу, помогая зубам.       Через десять минут мучительной, унизительной работы левая рука была свободна. Пальцы дрожали, были в липкой жиже, но могли двигаться. Теперь он мог использовать когти.       Разрезать паутину на груди и ногах оказалось проще. Острые, как бритва, когти легко проходили сквозь волокна. Паутина сопротивлялась разрыву от рывка, но не от тонкого, хирургического разреза.       Наконец, он смог сесть. Потом встать на дрожащих ногах. Он был свободен. Вся одежда была покрыта липкими, тянущимися остатками паутины, от которых исходил тот же мерзкий запах. Он чувствовал себя грязным, униженным и безумно яростным.       Хаск подошёл к массивной двери. Ни ручек, ни замочной скважины. Гладкая металлическая поверхность. Он приложил ладонь, попробовал толкнуть — ни единого намёка на свободу.       Хаск отступил. Он осмотрел стены. Голый камень, обработанный чем-то, что поглощало свет и звук. Потолок. Пол. Выхода не было. Во всяком случае, физического.       Воздух. Здесь он был затхлый, мёртвый. Но… был едва уловимый поток. Слабый, едва различимый, идущий от стены, противоположной двери. Вентиляция? Или что-то ещё?       Он подошёл к стене снова, упёрся ладонями в камень. Ничего. Гладко и глухо. А затем он пустил магию в дело. Кажется, он нащупал что-то. Участок, где камень был чуть тоньше, или за ним была пустота.       У него не было отмычек, нет взрывчатки. Но у него было намерение и магия, построенная на обмане восприятия.       Он приложил обе ладони к стене на уровне груди. Закрыл глаза. Представил не взрыв. Он представил… фокус с исчезновением. Как объект на сцене, накрытый платком, растворяется не потому, что его уничтожают, а потому, что внимание зрителя направлено в другую сторону. Он направил всю свою волю, всю ярость, всё отчаяние в эту точку, заставляя реальность забыть о прочности камня здесь. Заставить его стать хрупким, временным, иллюзорным.       Это выжмет из него практически все соки. Такие фокусы высосут из него большую часть сил. Но выбора не было.       Камень под ладонями начал вибрировать. Мелко дрожать, как желе. Пыль посыпалась с потолка. Воздух затрепетал. И вдруг — глухой хруст. В стене появилась паутина трещин.       Хаск отпрянул, затем с разбегу ударил по ослабленному месту плечом. Камень поддался с сухим скрежетом, обнажив за собой не тоннель, а узкую, тесную щель в скальной породе, ведущую куда-то в кромешную тьму. Пахло сыростью и давно стоящим воздухом. Старая трещина? Аварийный выход, который даже Энджел мог не знать?       Неважно. Это был путь наружу. Наверх. К нему.       Хаск не раздумывал. Он протиснулся в щель, чувствуя, как камень царапает плечи. Темнота была абсолютной, путь — тесным и бесконечно долгим. Но он полз вперёд, к едва уловимому движению воздуха, к далёкому, почти воображаемому гулу надвигающегося адапного утра.       Он выберется. Он найдёт его. И Энджел никуда не денется.       Путь через щель занял вечность. Камень давил со всех сторон, царапал кожу, ломал когти. Воздух был спёртым и пах смертью. Но Хаск полз. Вперёд. Вверх. На звук. На тот далёкий, нарастающий гул целого города, затаившего дыхание перед падением истреблением.       Наконец, впереди забрезжил свет. Он ускорился, отчаянно отпихнул последний камень, и вывалился в узкий, грязный проулок за пределами стрип-клуба.       Воздух ударил в лёгкие. Густой, как суп. Город замер в звенящем безмолвии, которое было страшнее любого крика.       Хаск поднялся на ноги. Всё тело ныло, запястья горели, в волосах и шерсти была пыль и липкие остатки паутины. Он даже при смерти не выглядел так ужасно, как сейчас. Если Энджел Даст что-то решит сморозить про его внешний вид, то Хаск заткнет ему рот.       Он не стал искать парадный вход. Он знал другое место — чёрный ход для поставок, который вёл прямо в подсобку бара. Дверь была заперта, но его коготь, поддетый в щель, и резкий удар плечом сделали своё дело. Замок с хрустом сдался.       Внутри клуба царила та же гробовая тишина, нарушаемая только гулом извне. Розовый неоновый свет барной вывески отсвечивал на пустых стойках, на бесхозных бокалах. И в центре этого пустого, готового к смерти зала, спиной к нему, стоял Энджел.       Он был не в своём театральном пиджаке. На нём была простая, тёмная, плотная одежда, не стесняющая движений. В шести руках он держал оружие. Копьё с блестящим наконечником. В других — длинные, изящные клинки, арбалет, автоматы. Он расставил их по барной стойке, как музыкант расставляет инструменты перед концертом. Его поза была спокойной, почти медитативной. Он готовился. Ждал первого акта.       Хаск шагнул в свет. Звук его шага по паркету прозвучал громче выстрела.       Энджел не обернулся. Но его плечи напряглись, будто его ударили током.       — Не ждал, сука? — прозвучал хриплый, срывающийся голос Хаска. В нём не было триумфа. Только усталая, выстраданная ярость.       Энджел медленно, очень медленно повернул голову. Розовые глаза, обычно такие яркие, в тусклом свете казались выцветшими. Они скользнули по измазанному, ободранному Хаску, по его дикому взгляду. И в этих глазах промелькнула буря: чистейший, немой ужас.       — Какого… хуя… — начал Энджел, и его голос, всегда такой уверенный, был тихим, сорванным, почти детским от непонимания. — Блять… ты… как ты вообще умудрился?       Он не успел договорить.       Снаружи, сквозь толстые стены, пробился звук. Колокол. Один. Чистый, леденящий, неземной звон, который разрезал адскую тишину, как лезвие по горлу. За ним — второй. Третий. Они плыли с неба, нарастая, сливаясь в пронзительную, невыносимую симфонию святости и ужаса.       Звон колоколов.       И тут же, как по сигналу, снаружи взорвался мир.       Визг металла о металл, грохот камня о камень, тысячи демонических голосов, вскипевших в едином крике ужаса и ярости. Посыпались стёкла где-то на улице. Загрохотали обвалы. Воздух наполнился пылью, озоном и сладковатым, тошнотворным запахом ангельской крови и святого огня.       Истребление началось.       Энджел резко, по-солдатски развернулся к парадной двери, забыв на секунду о Хаске. Его лицо стало каменным, глаза сузились, оценивая картину хаоса за стеклом. Пальцы сомкнулись на рукоятях оружия.       Он смотрел в зарешечённое окно, за которым мелькали тени и отсветы пожаров, и его лицо было не каменным, а пустым. Лицом приговорённого, который видит приближающийся топор.       — Хаск, уходи нахер отсюда, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был плоским, безжизненным, как этот воздух вокруг. — Проберись к бункеру и спрячься. Это моя игра, Хаск.       Хаск стоял, впитывая этот ужас снаружи. Его собственная ярость, кипевшая ещё секунду назад, остывала, кристаллизуясь во что-то другое. Спустя огромное время он наконец-то нашёл кого-то интересного. Такого же игрока. Нет. Мастера игр. Он нашёл человека, которому, мать его, доверял. Который, что удивительно, сам доверял циничному грубому Хаску. И тут оказывается, что Энджел всё ещё собирается умереть.       Хаск рассмеялся. Коротко, хрипло, без тени веселья. Звук был таким же неуместным в этом аду, как молитва в борделе.       Энджел вздрогнул и наконец обернулся, глядя на него как на сумасшедшего. Возможно, он им и был.       — Твоя игра говоришь? — Хаск медленно стряхнул с плеча клочья паутины. Движения были уставшими, но в них появилась новая, зловещая плавность. —Знаешь что, паучок? Я — Король Азарта. Я всю жизнь ставил на события с нулевой вероятностью. И выигрывал. — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Энджела, бледного и безоружного. — Ты хочешь красиво лечь под ножи? Жаль. Я только что отыграл свой самый дерзкий фокус, выбравшись из твоей идеальной ловушки. И я не намерен останавливаться. Если мне нужно, то я поиграю в твою игру. Понятно?       Он протянул руку к Энджелу. Для… приглашения.       — Хочешь умереть? Я умру с тобой. Я и шага не сделаю в сторону. Понимаешь? — Хаск замолчал, его жёлтые глаза пылали в полумраке. — Я уже говорил это всему аду. Скажу тебе лично, столько, сколько потребуется. Я одержим тобой, Энджел.       Энджел смотрел на протянутую руку, потом на своё оружие, потом в окно, в самое пекло начинающейся резни. В розовых глазах бушевала война. Страх. Жажда. Искра. Искра азарта. Безумной, самоубийственной идеи.       — Я сегодня не собирался умирать без сражения, Хаск. — Взбудораженно шепчет Энджел, глядя прямо в глаза. — Я и правда собирался играть.       Колокола гремели. Снаружи ревели пламя и смерть.       Очень медленно, не отрывая взгляда от Хаска, Энджел поднял арбалет. Движение было не боевым, а почти небрежным, как у дилера, берущего карту из колоды. Он направил его в сторону парадной двери, не целясь, будто уже знал траекторию наизусть.       В тот миг, когда массивная дверь бара с тихим стоном начала подаваться внутрь, Энджел плавно нажал на спуск.       Щелчок. Свист. Глухой, влажный звук, похожий на удар топора по мясу.       Что-то большое и тяжёлое грохнулось на порог, на миг загородив проём. В тусклом розовом свете барной вывески мелькнуло что-то белое, перламутровое — обломок крыла, кольчуги, — и тут же было затоптано в темноту. Раздался яростный крик раненного животного.       А за ней хищная тишина. Всё замерло. Взрывы прекратились. Крики демонов тоже. Словно другие истребители почуяли нечто новое и опасное.       Энджел даже не взглянул на результат выстрела. Он смотрел только на Хаска, и в розовых глазах, расширенных адреналином, горел дикий, неприкрытый вызов.       — Ну что, Король Азарта, попробуешь угадать мой следующий ход?       Хаск улыбнулся. От Энджела никогда не знаешь чего ожидать. Он впервые видел демона, подстрелившего ангела. Никто до этого даже не пытался на них напасть.       Кажется, Энджел Даст решил поиграть в Бога.