Взрослые игры

      Хаск заставил дверь служебного входа закрыться за собой почти бесшумно, на ходу снимая тяжелый пиджак, пропахший дымом, деньгами и холодным потом чужих азартных желаний. Пальцы сами собой потянулись к застежке на вороте рубашки, разминая затекшие мышцы шеи. В голове, как натёртая до блеска плёнка старого кинопроектора, прокручивался план на вечер — тёплый, ясный, невероятно простой:       Кадр первый. Зайти наверх, на кухню. Там должно пахнуть чем-то острым и сладким — Энджел сегодня злился на поставщиков, а значит, вымещал всё на готовке, пытаясь достичь перфекционизма хоть в чём-то. Хотя всё, что готовил Энджел, было для Хаска высшим пилотажем. Тот просто не понимал, что уже идеален. С головы до ног.       Кадр второй. Тихий ужин. Под аккомпанемент язвительных комментариев о новых дурацких трендах в Аду или о том, как поставщик пытался всучить «очень выгодное предложение». Хаск посмеётся, предложит кого-то из своих людей, и Энджел с деланным равнодушием согласится — лишь бы состричь с Хаска по-тихому деньги и выйти в плюс. Хаск прекрасно это знает. И с радостью позволит. Потому что дать Энджелу деньги просто так — и паук непременно сочтёт это за оскорбление. А вот стать частью его маленькой финансовой игры — это, конечно, великая честь для Хаска, что тому, великий и неподражаемый Энджел Даст позволил принять в этом участие – большая честь. Как же всё было просто в этой сложной логике.       Кадр третий. Сон. Крепкий, здоровый сон. И Хаск будет засыпать счастливым, зная, что по другую сторону стены дышит тот, ради кого стоит просыпаться завтра.       Кадр четвёртый. Утро. Энджел, ворча, будет собираться выгуливать поросёнка, которого Хаск купил, а теперь они оба (и Хаск это видел) тайком подкармливали Наггетса клубникой из холодильника. Можно будет пройтись с ними. Погулять. Посмотреть на ад новым взглядом — через призму этой нелепой, розовой, хрюкающей привязанности.       Кадр пятый. После смены забрать Седрика на новую спортплощадку. Мальчишка уже почти не падал с велика, только изредка, и то больше от смеха, чем от неудачи. А потом — перекинуться парой слов с Вексом. Спросить, как идёт бизнес? Парень держался молодцом. Открыл вместо задрыпанного сарая качалку. И та, на удивление, пользовалась спросом. Можно незаметно подкинуть ему пару состоятельных клиентов из казино — пусть заработает на новый велосипедный шлем для Седрика. Или на их совместный поход в одно из этих новых адских заведений, где подростки тусуются под оглушительную музыку. Ну или что там молодежь делает?       План был ясным, тёплым, почти домашним. Уголки губ сами собой дрогнули в лёгкой, с недавних пор привычной улыбке. Он сделал шаг вглубь холла. И замер.       На полированном паркете, в полосе света из-под неплотно закрытой двери подсобки, сидела Нани. Она устроилась прямо на полу, скрестив ноги в позе, отдалённо напоминающей йогу. В одной руке у неё болталась бутылка хорошего, выдержанного виски — из тех, что Хаск держал для особых случаев. Она пила из горла размеренно, не отрываясь, но движения были плавными, почти ритуальными. Не жадно. Как будто она выполняла долг.       Хаск нахмурился. Он сам дал ей доступ к алкоголю после того месяца трезвости: пить можно, но только не на людях. Не при клиентах. И, что самое главное, не при Энджеле. У себя в комнате или в заведениях Хаска — пожалуйста. Но не здесь.       — Нани?       Она обернулась. И взгляд её… Взгляд был трезвым. Не просто не пьяным — пронзительно ясным, острым, будто её сознание, наоборот, отточилось до болезненной резкости. Слишком устойчивым. Слишком спокойным.       — Хаск, — она кивнула, и голос её был низким, ровным, без интонаций. — Как жизнь?       Она снова сделала глоток, не отводя взгляда от какой-то точки в пустоте перед собой. Но Хаск понял — она смотрела куда-то далеко за пределы этой комнаты, этого клуба, этого вечера. Туда, куда он, со всеми своими планами на ужин, прогулки и тихие радости, уже не мог за ней последовать.       Лёгкая улыбка с его лица испарилась мгновенно, словно её сдуло ледяным сквозняком. Холодная, знакомая тяжесть — та самая, что он скинул вместе с пиджаком, — снова легла на плечи, впиваясь когтями. Его тёплый, простой вечер только что разбился вдребезги о каменное спокойствие в глазах девушки, которая пила дорогое виски, чтобы набраться смелости сказать что-то, чего он слушать не хотел. Но избежать этого уже не мог.       — Почему ты здесь? — его собственный голос прозвучал чужим, слишком резким в наступившей тишине.       Нани наконец перевела на него взгляд.       — Я не могу больше сидеть в своей комнате, — сказала она просто, без жалости к себе. — Честно говоря, мне надоело быть вообще хоть где-то. Мне надоел весь этот ад.       Хаск понимающе хмыкнул. Он знал это состояние. Когда каждый день — предсказуемая партия, где ты заранее знаешь все ходы, все ставки, а самые отчаянные игроки кажутся дешёвыми шулерами. Когда всё становится скучным, плоским и бессмысленным. У него такое было. До того, как в его игре появился дикий, непредсказуемый, сводящий с ума розовый козырь.       — Понимаю, — сказал он, и это была правда.       Нани ехидно усмехнулась, и в её усмешке прозвучала странная нежность.       — Понимал, — поправила она мягко. — Надо говорить в прошедшем, котик.       Хаск приподнял брови, но она уже продолжала, её взгляд стал проницательным, почти врачующим.       — Да ладно, не притворяйся. В последнее время ты слишком счастливый. Спокойный. У тебя хорошо сложилась жизнь. — Она сделала маленькую, но значимую паузу. — Я рада за тебя. Правда. За всех вас.       Она сделала ещё глоток, затем поднялась на ноги, движение было уверенным, походка абсолютно трезвой. Хаск заметил, что бутылка была только начата, уровень опустился всего на пару пальцев.       Нани поставила бутылку на барную стойку с тихим стуком.       — После того как его не стало… — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, но так и не закончила мысль — Алкоголь уже не помогает. Сколько не пей, а всё мало. Кажется, мне уже ничего не поможет.       И тогда она улыбнулась. Хаск замер. Он никогда не видел на её лице такой улыбки. Она была широкой, светлой, полной какого-то освобождённого, чистого счастья. Не радости, а именно счастья — того, что приходит, когда все битвы закончены, все решения приняты, и осталась только тихая, безмятежная ясность.       — Береги Энджела, Хаск, — сказала она, и её голос звучал как благословение и как предостережение в одном флаконе. — Мы с тобой кое в чём похожи. И это не самое… удачное наше качество.       Она развернулась и ушла наверх, растворившись в тенях, ведущих к служебным помещениям. К своей комнате. Или куда дальше.       Хаск стоял, глядя ей вслед.       Они с Нани не так уж и похожи. И никогда не будут. Хаск счастлив. Его счастье было другим — шумным, колючим, требовательным, живым. Он хмыкнул, сбрасывая с себя холодок её слов, и направился наверх.       Наверху пахло корицей, жареным миндалём и дорогими духами. Энджел, свернувшись калачиком на диване, хихикал, чуть ли не похрюкивая от смеха, уткнувшись в экран телефона.       — Котик, смотри! — он протянул ему телефон, трясясь от беззвучного смеха.       На экране была та самая унылая рыба-капля с подписью: «Когда понял, что понедельник только начался». Хаск посмотрел на эту глупую картинку, потом на Энджела — на его сияющие от смеха глаза, на беззащитную улыбку, на то, как он прижимал к груди подушку, будто это был самый драгоценный трофей.       И в этот момент все слова Нани, весь её тихий ужас и странное умиротворение отступили, расплылись, как тени при включённом свете. Перед ним было его настоящее. Шумное, яркое, требовательное.       Хаск сел рядом, позволив уголку губ дрогнуть в ответной улыбке.       — Идиот, — сказал он беззлобно.       Энджел только фыркнул и сунул ему телефон в руки, показывая следующий мем.       И Хаск подумал, глядя, как тот беззастенчиво хохочет над чепухой, что в целом… Весь мир подождёт. Подождёт, поперхнётся, разозлится — ему было плевать. Потому что этот смех, эта глупая рыба-капля на экране, это тепло, прижатое к его боку, — это и был тот самый смысл, ради которого стоило откладывать все апокалипсисы на завтра.

***

      Хаск провалился в сон, как в глубокий, тёплый колодец. Снов не было, только тишина и тяжёлое, удовлетворённое забвение после дня, полного маленьких, хрупких радостей.       Его вырвало из глубины громкий детский вскрик — крик ужаса. Седрик.       Тело Хаска среагировало раньше сознания. Он уже стоял на полу, спина прижата к стене возле двери, в руке — тяжёлый, холодный ствол, который всегда лежал в тумбочке. Сердце колотилось не от страха, а от адреналиновой ярости — кто посмел? Сюда? К нему? Сильнейшему оверлорду?       Он рывком распахнул дверь и выкатился в коридор в низкой стойке, наводя оружие на потенциальную угрозу.       И замер.       В трёх шагах от него, вполоборота, стоял Энджел. В длинном плюшевом халате, босой, с огромным, почти гротескным револьвером в дрожащих, но твёрдых руках. Его глаза, дикие и не проснувшиеся до конца, метались по коридору, ища цель. Они на секунду встретились со взглядом Хаска, и в них вспыхнуло то же самое: «где угроза?».       Между ними, прижавшись спиной к стене, съёжившись, стоял Седрик. Его тон лица напоминал известь, всё тело тряслось в беззвучных рыданиях. Из-за слёз он не видел их, двух вооружённых до зубов демонов, готовых разнести половину пентхауса. Он смотрел в пустоту в конце коридора, в сторону лестницы. Его палец, дрожа, медленно поднялся и указал туда.       — Т-там… — голос сорвался на шепоте, полный слёз. — На-нани…       Энджел первым пришёл в себя. Револьвер опустился, его лицо исказилось какой-то животной, родительской паникой. Он бросился к Седрику, обхватив его, прижав к себе, заглушая мелкую дрожь своим телом.       — Всё хорошо, всё хорошо, солнышко, я тут, — голос был хриплым, но на удивление мягким. Он заслонил Седрика от коридора, от лестницы, от того, что было внизу, ладонью гладя по волосам. — Всё хорошо. Дыши. Просто дыши со мной.       Его взгляд встретился с Хаском поверх головы мальчика. В нём прозвучала немая просьба: «Сходи и разберись. Я побуду здесь».       Хаск кивнул. Он уже поворачивался, когда Энджел добавил, уже не глядя на него, уткнувшись лицом в волосы Седрика:       — Осторожно.       Хаск спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Он шёл медленно, тяжело, как по тонкому льду. Его пижамные брюки, взъерошенная шерсть, босые ноги на холодном паркете — всё это казалось кошмарной пародией на ту уютную картинку, что была у него в голове ещё недавно.       Внизу, у одной из неприметных дверей в служебном крыле, столпилась кучка ночных уборщиков и парочка демонов из охраны. Они перешёптывались, кто-то всхлипывал, кто-то тупо пялился в полуоткрытую щель. Увидев его, все замолчали разом. Их лица вытянулись, в глазах мелькнул страх. Они расступились перед ним без единого слова, шаркая ногами, отползая к стенам, давая проход.       Хаск даже не взглянул на них. Он подошёл к двери. Запах ударил в нос первым. Медный, тёплый, сладковато-тяжёлый. Запах крови. Много крови.       Он толкнул дверь плечом.       Свет из коридора упал внутрь маленькой, аскетичной комнатки. На полу, в центре, лежало тело. Нани.       Она лежала на спине, одна рука откинута в сторону, пальцы слегка согнуты, будто в последний миг пытались за что-то ухватиться. Вторая была прижата к животу, сжимая рукоять длинного, узкого ножа со знакомой маркировкой «Кармайн». Лезвие почти полностью ушло ей под рёбра, в самое мягкое место. На ней было простое чёрное платье, но даже так можно было разглядеть поступающее тёмное пятно, которое расползлось вокруг неё по полу липкой, блестящей лужей. Кровь успела загустеть по краям, но в центре всё ещё казалась влажной.       Но не это заставило Хаска замереть, сделав короткий, свистящий вдох.       Её лицо.       Голова была запрокинута, и на её губах застыла блаженная улыбка. Уголки губ приподняты, глаза закрыты, ресницы лежали на щеках веером. Выражение абсолютного, глубочайшего покоя. Мира. Как у человека, который наконец-то нашёл тихую гавань после долгого, страшного шторма. После той боли, о которой она говорила. После того одиночества, что съедало её изнутри.       Она выглядела так, будто не истекла кровью на грязном полу, а уснула на солнышке, дождавшись наконец своего счастья.       Хаск стоял на пороге, не в силах сделать шаг вперёд или отступить. Холод, начавшийся в желудке, растекался по всему телу, сковывая мышцы. Он смотрел на эту улыбку, и в его голове, поверх гула в ушах, пронеслись её слова: «Кажется, мне уже ничего не поможет». И её взгляд, полный того самого странного, освобождённого счастья.       Холод, начавшийся в желудке, уже не был просто физическим. Он кристаллизовался, превращаясь в ледяное сверло, которое медленно, неумолимо буравило его изнутри, пока не достигло самого спинного мозга — той самой примитивной, животной части мозга, где рождается чистый, нерациональный ужас.       Он стоял, глядя на улыбку Нани, и видел не её.       Он видел себя.       Он не был также мудр, как Асмодей. Тот был древним, как само понятие греха. Его любовь к Физзи была огромной, всепоглощающей, но… укоренённой в веках. Асмодей знал, как терять и продолжать жить, потому что его существование было шире одной жизни, одной любви. Он был одним из постулатов ада, и он был обязан жить уже из-за этого.       Он не был таким же находчивым, как Кармила Кармайн. Её сила была в её миссии, в её «ради других». Даже потеряв всё, она нашла точку опоры в дочерях. Она умела трансформировать боль в действие.       Нани и правда оказалась ближе всех к нему по духу.       Хаск такой же. Одинокий. Полный эгоистичной, всепоглощающей скуки. Цепляющийся за единственное, что приносило остроту, смысл, цвет в его монохромное бессмертие. Его казино, его контроль, его игры… всё это фон, декорации для одной-единственной, самой важной партии. Партии с ним.       Энджел, который с самого начала мечтал умереть. Который и сейчас, в своих самых тихих мыслях видел в смерти избавление от мук.       А Хаск… Сможет ли он жить, когда Энджела не станет?       Ради Седрика? У мальчика есть Векс. Уже есть тот, кто будет держать его, когда он плачет, кто окончательно научит его не падать с велосипеда, кто построит с ним свою жизнь. Седрик переживёт. Ему будет больно, но у него есть будущее, в котором нет места отцовской фигуре, которая душит заботой и контролем. Хаск будет лишним. Ненужным приложением.       В первое время, может, и да. Он будет работать. Будет управлять казино. Будет следить за Седриком издалека, как тень. Будет кормить Наггетса клубникой и смотреть, как поросёнок тычется мордой в пустое место на диване.       А дальше?       А дальше наступит тишина. Та самая, что свела с ума Нани. Тишина, в которой нет его смеха, нет его истерик, нет звука его каблуков по паркету, нет его язвительных комментариев по утрам. Не будет того, кто сводит его с ума. Не будет того, ради кого стоит засыпать и просыпаться.       Игры потеряют вкус. Все игроки станут предсказуемыми, все комбинации — очевидными. Азарт умрёт. Потому что как можно играть, когда второй игрок, единственный достойный соперник, единственный, кто понимал правила этой извращённой игры… навсегда вышел из-за стола?       Он погрязнет. В той же апатии. В той же скуке. В том же медленном, неумолимом сползании в пустоту, где даже самый дорогой виски не обжигает горло, а просто становится горькой водой. Он станет тенью, бродящей по своим владениям, механически считающей чужие грехи, в то время как его собственный мир окончательно и бесповоротно потеряет смысл.       Нани нашла выход. Быстрый, окончательный, кровавый. И на её лице был мир.       Хаск смотрел на её улыбку, и его охватывала паника, от которой темнело в глазах. Потому что он понимал. Понял до самого нутра.       Это и есть его будущее. В мире без Энджела.       Он отшатнулся от порога, спина ударилась о косяк. Дыхание стало прерывистым, коротким. Он не видел больше крови, не видел тела. Он видел только эту жуткую, блаженную улыбку, которая смотрела прямо в его душу и показывала ему его собственное, неминуемое завтра.       Впервые за всю свою долгую, полную побед жизнь Хаск почувствовал себя абсолютно, до жути беспомощным, и при этом полного какого-то понимания.       Он не хочет держать Энджела на цепи. Нет. Он не будет запирать золотую клетку, и как и обещал Физзароли, освободит его, когда подойдёт срок. Отпустит.       Но если Энджел Даст, получив наконец свою хрупкую, желанную свободу, посмотрит на неё и решит, что она того не стоит… Если он, дыша воздухом без привкуса железа, всё равно увидит только ту же пустоту, ту же боль, и поднимет руку на себя…       То Хаск не будет смотреть. Не будет пытаться остановить. Не будет жить в мире, где эта улыбка, этот смех, этот яд — исчезли по собственной воле того, кто был их источником.       Если Энджел выберет смерть, то Хаск выберет её мгновением позже. Не из мести. Не из отчаяния.       Из одержимости.       Потому что он одержим Энджелом Дастом. Не как вещью. Не как игрой. Как точкой отсчёта. Как осью, вокруг которой вращается его вселенная. И если эта ось сломается — всё, что останется, это бессмысленное, хаотичное падение в никуда. В ту самую скуку, что застыла улыбкой на лице Нани.       Лучше небытие, чем вечность в мире, потерявшем смысл. Лучше конец, чем жизнь тени.       Он медленно выпрямился, оторвав взгляд от улыбки Нани. Теперь он знал не только свой страх. Он знал свой предел. И свой единственный выход, если этот предел будет достигнут.       Он развернулся и вышел из комнаты, закрыв дверь на ту самую тишину, которой теперь боялся больше всего на свете. Его шаги по коридору назад, наверх, к Энджелу и Седрику, были твёрдыми.       Он поднялся по лестнице, и мир сузился до одной мысли, одного обета, данного самому себе в глубине ледяного ужаса: «Ты свободен выбирать свою судьбу, Энтони. Но твой выбор определит и мою, но знать об этом тебе необязательно».