Взрослые игры

      Энджел всегда считал себя виртуозом чужих желаний. Он соблазнил стольких, что мог бы на равных посоперничать с суккубами и инкубами за титул главного искусителя преисподней. Соблазн, похоть, либидо — он тянул за невидимые нити душ, закручивая их вокруг пальца, заставляя хотеть себя все больше, жарче, отчаяннее. Мир был его сценой, а он — вечно меняющейся примой, готовой на любую роль ради аплодисментов, взглядов, этого пьянящего чувства власти над чужой волей. Ромео, Дон Жуан, коварный трикстер или невинная жертва — Энджел мог стать кем угодно. Стать любым, лишь бы получать взгляды полные восхищения, и самому не смотреть вглубь себя. Не смотреть на Энтони.       Базовая психология, которую Энджел когда-то напрочь игнорировал, стала для него способом выживания. А искусство соблазна — хлеб насущный: найти брешь, слабость, потаённую мечту — и осторожно вклиниться в неё своим острым, изящным «я». Энджел считывал людей с полувзгляда. Дрожь в пальцах, слишком быстрый смешок, взгляд, задерживающийся на секунду дольше, чем нужно — всё было текстом, который он читал без труда.       Но Хаск… Хаск, блять, должен был быть самым типичным из клиентов в списке Энджела. О да, он, безусловно, хитрый, умный, сильный, и прочие эпитеты, восхваляющие эго сильных мира сего, при этом он был высокомерным, грубым, заносчивым, надоедливым и прочее… А ещё… Хаск был заботливым, внимательным и решительным. Он без оглядки прикрыл Энджела во время совещания оверлордов, взяв гнев Вельвет на себя. Пытался неуклюже заботиться о Седрике с его глупым велосипедом и взрослыми разговорами. Ну и Энджел, конечно, притворился, что не видел, как Хаск подкармливал Наггетса капустными листьями. А ещё Хаск всегда был готов действовать, если того потребует ситуация. Да, иногда действовать безумно глупо, но всё-таки решительно.       Энджел мог бы сказать, что Хаск был в его представлении идеальным образом мужского персонажа. Конечно. Этакий грубый немного клишированный герой из дамского романа. Ага. Он так и видел, как какая-нибудь девица спит и грезит, как пригреть такого Апполона у своей груди. Ну чем не идеал?       Но, хах, это же Хаск… Даже в том, чтобы быть идеальным, он умудрился напортачить. Как минимум тем, что он страдает от азартных игр и иногда перебарщивает с алкоголем. Хаск слишком привык контролировать окружение и душит окружающих своим, Энджел не постесняется сказать, надзором. А ещё он очень боится показаться слабым. Энджел всё ещё помнит сцену, как Хаск неловко замурчал и постарался скрыть это, стоило Энджелу обратить на это внимание.       А ещё Хаск очень сопереживающий. Он растрогался, когда понял, что Векс такая же сирота, обделённая вниманием взрослых, и повёз его учиться. Да, конечно, Хаск сделал вид, что это всё из мыслей о будущем, и вообще он просто решил вырастить очередного оверлорда под своим крылом. Конечно же. И это совершенно не потому, что Векс — ребёнок, который вырос слишком рано. Но Энджел видел разницу между холодным расчётом и тем теплом, с которым Хаск объяснял мальчишке основы бухгалтерии, будто это самое важное знание в мире.       Хаск также переживал в ту ночь, когда умерла Нани. Да, Оверлорд постарался сделать вид, что для него ничего не произошло, но Энджел помнит тот разбитый взгляд, когда Хаск вернулся к ним наверх и посмотрел на них с Седриком в объятиях. Энджел тогда предложил всем попить горячего чая и посидеть на диване. Конечно, под предлогом заботы о Седрике. Хаск и сам бы справился со своим дергающимся хвостом и стоявшей дыбом шерстью. Конечно. Хаск же не может позволить себе быть слабым. Вряд ли он хоть кому-то позволит увидеть себя слабым. И Энджелу совершенно этого не хочется. Боже. Тоже почесть. Увидеть Хаска слабым, ха, да если ему предоставится такая ситуация, то он немедленно сольёт фотографии в сеть, чтобы кошак потерял авторитет в глазах грешников и перестал называться сильнейшим.       В общем… Хаск умудрился быть… Сложным.       Блять, Энджел, наверное, и подумать не мог, что за душой этого парня скрывается настолько многогранная личность.       Энджел откинулся на спинку дивана, чувствуя, как в груди что-то сжимается — не больно, а… тесно. Словно его собственное нутро, привыкшее быть пустым эхом чужих желаний, вдруг наполнилось чем-то густым, тёплым и абсолютно чужим. Это было похоже на паническую атаку, только наоборот — не холодный ужас пустоты, а удушающая жара присутствия.       И несмотря на все свои достоинства и недостатки, оставалось то, что не давало Энджелу покоя. Какого-то черта Хаск всё ещё не пытался сломать его. В плане… Энджел буквально сидит у него на цепи, треплет нервы и постоянно своевольничает. Но Хаск будто и не замечает свободолюбие паука. Словно его устраивает извечный сарказм Энтони, слегка драматичное поведение и постоянную болтовню под боком. Даже за попытку расторгнуть контракт Хаск ничего ему не сказал, а сделал вид, словно ничего не было. Будто кот одним мгновением забыл и про драку и про кристалл Асмодея. Словно день истребления выпал из событий и никак не повлиял на жизнь Хаска.       А вот Энджел прекрасно запомнил события драки и думал, что в этот раз он точно перешёл все границы. Энтони же буквально объявил ему войну за титул. Какой адекватный Оверлорд отреагирует на это так спокойно? Да ни один! При этом Хаск явно признавал силу Энджела, он даже посоветовал ему тренировать левое предплечье. Так, между делом. Сукин сын!       И это было очередной странностью. Как назвать их отношения? Кто они вообще друг другу? Чего ждёт Хаск, держа Энджела под боком и не используя в своих коварных замыслах? В какие игры он там играет, что Энджел, знаток человеческой души, ни черта не понимал. Какую роль он должен играть? Дева в беде? Да вроде играл. Трикстер? Было. Защитник? И это тоже было. Что Хаск от него хочет? Что Энджел должен сыграть?       — Всё хорошо? — Плеча осторожно касается крупная лапа. Жёлтый взгляд беспокойно пробегает по лицу Энджела.       — Да. Просто не думал, что сегодняшний приём выдастся таким…       «…таким невыносимо философским для меня самого», — мысленно заканчивает он фразу, чувствуя, как под прикосновением лапы замирает каждая мышца. Не от страха. От… внимания. Такого простого и прямого, что ему некуда деться.       Хаск не убирает лапу. Тяжёлая, тёплая точка реальности посреди хаоса мыслей.       — «Таким»? — переспрашивает Хаск. — Ты же сам хотел провести открытие нашего общего детища сегодня, как открытие сезона. Ты не рад видеть Вельвет в платье того же цвета, что и твой костюм? Или Кармила опять поворчала по поводу охраняемости объекта? Если тебя расстроило отсутствие хрустальных люстр, то в качестве моральной компенсации я всё же поставил золотые унитазы в вип-комнатах.       Хаск предлагал ему посмеяться или посплетничать о платье Вельвет, которое явно было из прошлой коллекции, а может поругаться на придирчивость Кармайн к системе безопасности. Это было бы так удобно.       Согласись, посмейся, сыграй роль уставшего соратника или привередливой зазнобы, что только и ищет повод, как поскорее бы сбежать с приёма.       Энджел поворачивает голову, чтобы опустить каверзную шутку, и их взгляды встречаются. В жёлтых глазах Хаска он не видит расчёта. Он видит усталость от собственной маски. Ту самую, которую Хаск так отчаянно носит. И в этот миг Энджел понимает, что они — зеркала. Кривые, потрескавшиеся, но отражающие одно и то же: пустоту под позолотой ролей.       — О, милый, мне просто скучно, — выдыхает Энджел, и в его голосе пробивается настоящая, неигровая хрипотца. — Просто… Думаю, стоит пройтись и поприветствовать гостей. Это же наш приём, а я сижу тут как затворник, и лишь наблюдаю со всем со стороны. Немного некрасиво получается.       Он делает слабую попытку отстраниться, но Хаск не отпускает. Вместо этого его пальцы слегка сжимают ткань пиджака на плече Энджела.       — Стой, — голос Хаска звучит негромко, но с металлической нотой, которая не терпит возражений. — Я пройдусь с тобой.       Энджел замирает на полшага, чувствуя, как эта фраза пронзает его фальшивую небрежность насквозь. Он медленно оборачивается, и на лице расцветает сладкая, ядовитая, идеально отрепетированная улыбка.       — Ох, котик, — тянет он, нарочито томно. — Хочешь украсть всё моё внимание для себя? Какой же ты жадный.       Хаск не огрызается, не отмахивается, просто смотрит. И в его взгляде плохо скрываемое беспокойство. Этот взгляд, такой прямой и неигривый, заставляет улыбку на губах Энджела стать чуть более хрупкой.       Хаск молча подставляет локоть. Старомодно, почти галантно. И этот жест настолько неожиданный и лишённый цинизма, что у Энджела на мгновение отключается внутренний диалог. Он просто машинально закладывает руку под мышку Хаска, и они начинают двигаться вдоль сияющих игровых столов, мимо рулеток и карточных столов, где души грешников ставятся на кон с лёгкостью фишек.       Они проходят мимо. Кармилла и Зестиал на балконе, два силуэта на фоне кровавого неба, наблюдают за происходящим свысока, как божества. Вельвет, заметив их, бросает Энджелу вызывающий взгляд и целенаправленно направляется к самому дорогому автомату. Между ними относительно недавно выстроилось странное перемирие, основанное на взаимном уважении к амбициям и мастерству манипуляции. Но конкуренция никуда не делась. Каждый из них всё ещё пытался показать друг другу, что он круче.       Но всё это — фон. Шум, свет, лица — всё расплывается, становится акварельным пятном. Вся реальность Энджела сужается до одного: до твёрдого, тёплого предплечья под его пальцами, до тихого ритма шагов, которые синхронизируются с его собственными. До осознания того, как хорошо ложится его рука в сгиб локтя Хаска. Как бархат его перчатки контрастирует с грубой фактурой дорогой ткани пиджака.       И как их костюмы — его, цвета кровавой розы с золотом, и Хаска, глубокого антрацита с такими же золотыми акцентами — идеально гармонируют.       И тут сердце болезненно бьёт рёбра.       Физическое ощущение, будто под дых, вышибая весь воздух из груди и оставляя после себя ледяную, тошнотворную пустоту.       Какая же дрянь.       Уязвимая, беззащитная, постыдная нежность, которая разливается по жилам вместо адреналина. Эта абсолютная, доверчивая удовлетворённость от простого прикосновения в толпе. От того, что его ведут. От того, что он не один.       Что-то похожее уже случалось. Такое же было с Валентино. Хуже любого провала, любого разоблачения. Потому что это нельзя контролировать. Это нельзя превратить в спектакль, нельзя спрятать за маской. Это просто есть. Глупая, иррациональная, животная привязанность. Та самая слабость, которую он высмеивал и эксплуатировал в других тысячу раз.       Он — Энджел Даст, виртуоз чужих желаний, — сейчас готов променять весь этот блестящий зал, всю свою власть, всё своё искусство на то, чтобы этот момент длился вечно. И от этого осознания его тошнит.       Он замирает на секунду, пальцы непроизвольно впиваясь в ткань пиджака Хаска. Тот тут же ощущает это напряжение. Поворачивает голову, вопросительно подняв бровь.       — Что? — голос Хаска тихий, только для него.       Энджел выдыхает. И на его лицо возвращается улыбка — на этот раз немного стеклянная, с тенью чего-то настоящего на дне.       — О, сладкий, я просто думаю… какое же наше казино шикарное. Прямо дух захватывает. Хочу сыграть.       Энджел вырывает руку из-под локтя Хаска так резко, что тот на мгновение теряет равновесие. Но это уже не имеет значения. Всё его существо, вся накопленная за века энергия манипулятора фокусируется в одну яркую, ослепительную точку.       — Сыграть? — переспрашивает Хаск, но его голос тонет в новом, взвинченном тоне Энджела.       — Дорогие гости! — голос Энджела, сладкий и пронзительный, как бокал, который разбивают для тоста, режет гул зала. Он взмахивает рукой, и все взгляды, как по волшебству, прилипают к нему. К ним. — Кажется, мы, хозяева этого чудесного вечера, заскучали друг от друга! А на скучном приёме скучают все. Не находите? Так давайте добавим перчинки!       Публика замирает, потом начинает ахать и перешёптываться — это же спектакль! Бесплатный и от самих хозяев!       Хаск стоит как вкопанный. Его лапа, только что державшая теплоту, повисла в воздухе. Он видит блеск в глазах Энджела лихорадочный, почти панический. Он пытается поймать его взгляд, протянуть руку, чтобы остановить этот безумный танец, но Энджел ловко отпрыгивает, превращая движение в часть шоу.       И в этот момент, проходя мимо так близко, что его шепоток слышен только Хаску, он бросает, и в этом шепоте — ледяная сталь и отчаянный вызов:       — Ну же, Хаск. Ты же любишь играть? Сыграй со мной.       Энджела буквально трясёт от страха и ненависти к себе, к своей глупой натуре, что постоянно тянулась к теплу. На кой чёрт, ему даровали мозги, если он никогда не умел ими пользоваться? Снова. Он снова позволил себе привязаться? И к кому? К тому, кто однажды уже передавал его! Блять! И в этот раз привязанность куда серьезнее, чем было до этого.       Однажды он уже позволил себе привязаться так. Валентино научил его, что любовь — это яд, который пьют добровольно, а потом годами отхаркивают. Он уже горел. Второй раз он не полезет в пламя. Лучше взорвать мост сейчас, пока ещё можно спастись бегством. Куда угодно. Лишь бы подальше от этих пронзительных золотых глаз, которые видят слишком много.       Хаск медленно опускает руку. Весь его облик меняется. Из растерянного, обеспокоенного кота он в один миг превращается в Оверлорда. Плечи расправляются, взгляд становится тяжёлым и нечитаемым. Вся мягкость, всё то неуклюжее участие, что было в нём секунду назад, испаряется, замещаясь холодной, опасной сдержанностью. Публика, затаив дыхание, ждёт его ответа.       Он делает шаг вперёд, навстречу взглядам и свету. Его голос, когда он наконец говорит, не громкий, но он несётся по залу, заставляя смолкнуть последний шёпот.       — Разве я могу тебе отказать? — Шепчет Хаск, но в замершей тишине зала, Энджелу кажутся эти слова громом. — Что ты хочешь, дорогой?       — Отдашь мне свой титул сильнейшего, если я выиграю, милый? — Улыбается Энджел, и зал замирает, услышав ставки. Все зависают, не предполагая, что настолько важное звание может так просто перейти от одного оверлорда к другому.       Хаск щурится, наблюдая хитрый блеск в глазах паука, и думает, что это было такой невероятной удачей сесть когда-то играть с ним в Блэк Джек. Подумать только, куда их привела судьба. И всё началось с одной партии в карты, а сейчас…       Хаск готов был отдать Энджелу собственную жизнь, что тут говорить о каких-то глупых титулах. Вот только… Он совершенно не готов отдать Энджелу его самого. Год ещё не прошёл, и в случае, если Хаск потеряет звание сильнейшего, то Энджел перейдёт в право владения к следующему сильнейшему. К самому себе. Хаск не мог этого допустить. Не сейчас, когда у него ещё было время насладиться этими моментами.       При этом — отказаться, значит признать слабость, показать, что Король Азарта зависим от мнения грешников и боится сыграть с Энджелом Дастом. Это сильный удар по его репутации и популярности его казино. А значит, Хаск явно потеряет звание сильнейшего в этот же момент, и Энджел окажется на вершине пищевой цепи. Патовая ситуация. Стоит признать, Энтони умело расставил крючки. Но и Хаск уже давно изучил его приёмы.       — Тебе нужна такая глупость, мой драгоценный? — Хаск усмехается, склонив голову и довольно щурясь, найдя изъян в этой сделке. — Меня интересует, что хочешь предложить мне ты взамен на этот титул? Есть что-то, чем ты меня хочешь заинтересовать?       — Ох, и правда, я и так твой, милый. — Плотоядно улыбается Энджел, а затем склоняется над столом, и Хаск сходит с ума от промелькнувшего в кварцовых глазах азарта, пылающего страстным огнём. — Хотя… Что насчёт моей души, сладкий? Получить меня всего, раз и навсегда? Мы с тобой любовники, но так у тебя будет уверенность, что моя любовь никогда не угаснет. Не так ли?       А затем Энджел поворачивается в сторону зрителей и обольстительно улыбается склоняет голову в бок, создавая игривый образ.       — Что скажите, дорогие наблюдатели? В случае моего проигрыша я стану собачкой на цепи Хаска. Каждый в аду будет знать, кому я принадлежу, раз и навсегда, без возможности возврата. Достойная цена звания сильнейшего грешника в аду? Не находите?       Наблюдающие за ними восторженно аплодируют и подбадривают оверлорда криками и улюлюканьем. А Хаска буквально трясёт от возбуждения. Энтони, сукин сын, сводил его с ума. Казалось бы, он и так уже был весь его, но… Никто в Аду об этом не знал. Не знал о том, что паук сидит у него на цепи и находится рядом с Хаском не по собственной воле. Но сейчас… О, если Энджел проиграет, то каждая псина в аду раз и навсегда будет знать, кому он принадлежит, кто несёт за него ответственность и чей он. У Хаска дыхание перехватывает от этого жуткого чувства собственничества и одержимости.       Да, конечно. Он обещал отпустить Энджела. Он и правда это сделает. Но… Никто ведь не запрещает ему поиграть на нервах окружающих? Дать насладиться мыслью, что весь Ад будет знать, что Энтони — весь целиком зависит от Хаска.       — Ты и правда знаешь, как заинтересовать. — Мурлычет Хаск, продолжая жадно наблюдать за розовым взглядом, что в ответ прожигал в нём дыру. — Мой драгоценный, тебе кто-нибудь говорил, что ты восхитительный искуситель?       — Милый, поверь, я слышал и не такое, но мне очень приятно, что ты заметил мой талант. — Говорит Энджел с лёгкой саркастичной усмешкой, и отворачивается спиной, чтобы пройти к пустому игровому столу. Дилер отодвигает стул, помогая ему присесть, и Энджел благодарно кивает, улыбаясь так искусно, что работник смущённо тянет уголки губ в ответ. Хаск прикрывает глаза на секунду и думает, что он и правда сильно нагрешил при жизни, что в аду ему выделили личного демона в лице Энджела Даста.       Толпа восторженно гудит. Для всех это выглядит как странные брачные игры между двумя сильными оверлордами. Король Азарта против Короля Веселья. И ставки соответствующие битве. Звание сильнейшего и душа. Конечно, так думает толпа. В глазах Энджела и Хаска настоящая ставка — мнение толпы. Они, как настоящие бизнесмены, знали, что всё в этом мире начинается с людей. Стоит Энджелу проиграть, и он вряд ли уже сможет хоть раз претендовать на звание сильнейшего, а значит паук, не догадываясь о планах Хаска, навечно будет сидеть на цепи. Стоит проиграть Хаску, и это будет означать для него смерть Энтони, не догадываясь, что тот передумал умирать ещё во время истребления.       — Во что желаете сыграть? — Делано спрашивает дилер, не зная даже, что ожидать от игры своих хозяев. Они оба являлись владельцами заведения и было бы глупо помогать одному, подставляя другого. Остаётся только наблюдать за битвой двух могущественных существ и раздавать им карты.       Хаск и Энджел переглянулись. Искра понимания пробежала между ними, быстрая и острая, как ток.       — Давай сыграем в то, с чего всё началось, дорогой, — голос паука был сладким, как мёд. — В нашу старую добрую классику. В простую и честную «21».       Уголок губ Хаска дрогнул. Ирония. Начать и закончить там же, чем всё началось. Где он впервые позволил этому прекрасному, опасному пауку затянуть себя в сети. Он кивнул, не сводя с Энджела взгляда.       Но они оба знали — один раунд ничего не решит. Не с такими ставками. Не между такими игроками.       — Было бы неинтересно решить всё за один раунд, не так ли? — мягко начал Хаск, его пальцы постукивали по стопке фишек перед ним. — Ты же хочешь подольше оттянуть этот момент, мой дорогой? Насладиться процессом?       Энджел усмехнулся, поджав губы. Он взял свою стопку фишек, перебирая их с лёгким, гипнотическим звоном.       — О, милый, ты читаешь мои мысли. Один раунд — это для любителей. Для нас… это должен быть турнир. До последней фишки. До последнего нерва.       Они договорились играть до полного разорения одного из них. Фишки символизировали не деньги, а их ходы, их блеф, их психологическую выносливость.       Игра началась.