Взрослые игры

      Первые раунды были разведкой. Хаск, с его аналитическим, стратегическим умом, выстраивал вероятности, запоминая сброшенные карты, вычисляя риски. Он играл как шахматист, на десять ходов вперёд.       Энджел же был стихией. Он играл на интуиции, на провокации, на едва уловимых изменениях в выражении лица Хаска. Он блефовал с безрассудной храбростью, заставляя даже непроницаемого кошака на секунду задумываться.       Но очень скоро стало ясно — они зашли в тупик.       Хаск понимал, что Энджел слишком хитер и осторожен. Любая его стратегия предугадывалась и парировалась. Любой блеф Энджела наталкивался на ледяную стену логики Хаска. Их фишки перетекали с одной стороны стола на другую и обратно, но баланс не нарушался. Счёт был почти равным.       Розовые глаза выглядели невероятно острыми в тени чёлки, как тонко расколотый лёд. Энджел презрительно смотрел на уголки карт, а затем слегка прищурился. Хаск чувствовал себя ребенком в ожидании праздника. Они сидят как в самый первый раз, когда Энджел пришёл к нему, но в этот раз Хаск совершенно его не недооценивал. О, Энтони умело строил из себя идиота. Но в этот раз Хаска этим не проведёшь. Теперь это битва на равных. Двух злобных циничных гениев, что только и жаждут, когда второй сдаст позиции и наконец-то победит.       Они мухлевали. Оба. Тонко, изящно, так, что даже опытный дилер не мог ничего заподозрить. Хаск ловким движением пальцев менял карту из рукава, Энджел вытаскивал из-под манжет с помощью паутины припрятанные карты. Они ловили друг друга на жульничестве, и это был отдельный, скрытый от глаз толпы поединок — битва ловкости рук. Но даже читерство не давало решающего преимущества. Они знали приёмы друг друга. Они прекрасно знали на что были способны сами и на что был способен оппонент.       Игра могла длиться вечность. Она уже длилась несколько часов. Толпа, сначала бушевавшая, теперь притихла, заворожённая этой странной, гипнотической битвой, где не было ни побед, ни поражений, только бесконечное, изматывающее напряжение.       И будь сейчас другая ситуация, Хаск в жизни бы не согласился прервать этот поединок, чтобы понять их выносливость в игре, где главная валюта — чтение эмоций, счёт и умение шулерить. Но сейчас главное — интерес толпы. Если грешники разойдутся, то их ставка автоматически исчерпает себя. Это будет глупо.       Хаск положил карты на стол. Он посмотрел на Энджела. В глазах паука он уловил ту же мысль.       — Знаешь, — тихо произнёс Хаск, и его голос в тишине зала прозвучал как удар гонга. — Предлагаю довериться судьбе. Дать ей решить всё за нас. Один раунд. Честный. Без стратегий. Без блефа. Только карты.       Энджел медленно выдохнул. Его взгляд смягчился, в нём на миг промелькнуло что-то похожее на облегчение.       — Довериться судьбе, — повторил он, и губы его дрогнули в едва заметной, почти печальной улыбке. — Да. В нашей ситуации… это, пожалуй, лучшее решение.       Они оба отложили все скрытые карты, все фишки-дубликаты, все магические отвлекающие манёвры. Дилер, побледнев, взял новую, запечатанную колоду. Разорвал целлофан. Перетасовал с таким тщанием, будто от этого зависела его вечная душа.       Тишина в зале стала абсолютной, плотной, как вакуум.       Первая карта легла перед Энджелом. Паук взял её в руки, чтобы посмотреть, что ему преподнесла судбба. Туз червей. Идеальное начало.       Вторая — перед Хаском. Тот, не чураясь, взял карту в руку, чтобы зрители позади также могли увидеть его улов. Туз пик.       По залу прокатился сдавленный вздох. Аудитория, которая смотрела на карты Энджела, была искренне уверена, что победа на стороне паука. Толпа за спиной Хаска уже все как один знали, кому достанется главный приз.       Третья карта. Пальцы Энджела дрогнули. Он поднял взгляд на Хаска, и в его кварцовых глазах вспыхнул огонь чистой, неразбавленной азартной лихорадки. Десятка пики.       Медленно, будто под водой, Хаск поднял угол своей карты. Бумага была холодной под его подушечками. Он увидел красный уголок. Черви. И цифру десять.       Двадцать одно.       Они оба замерли, ожидая, когда дилер скажет вскрываться. Каждый был уверен в своей победе.       Именно в этот миг, когда тишина в зале достигла точки разрыва, двери казино с грохотом распахнулись настежь.       На пороге стоял одинокий грешник. Его одежда была грязной и порванной, глаза дико горели фанатичной одержимостью в обрамлении тёмных кругов. В его дрожащих руках был не демонический ствол, а нечто угловатое, грубо сколоченное из обломков ангельского металла — кустарная, но оттого не менее смертоносная самопалка.       — ДАСТ! — его хриплый рёв разрезал тишину, полный ненависти и болезненного вожделения. — Ты будешь МОИМ! Я заслужил! Я всё отдал за твои постеры, за твои фильмы! ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ МОИМ!       Взгляд сумасшедшего метнулся по залу и намертво зацепился за Энджела, который застыл у стола, карты всё ещё в руке. Паук оторопело моргнул, мозг отказывался обрабатывать абсурдность ситуации. Фанат? Сейчас? Когда на кону буквально всё? У судьбы и правда дурные шутки.       — Подожди… — начал Энджел, инстинктивно поднимая руку, но это было ошибкой.       Фанат воспринял жест как отторжение. Его лицо исказилось гримасой безумной ярости.       — НЕТ! ТЫ МОЙ! ИЛИ НИЧЕЙ!       Он вскинул грубое оружие вверх. Ствол, заряженный куском святого серебра, собранным из осколков копьев, выточенным в грубую пулю, нацелился прямо в грудь Энджела. Мир замедлился.       Энджел увидел вспышку в дуле. Услышал хлопок. Сгусток ослепительно-белого света, оставляя за собой шлейф священного дыма, помчался к нему. Он даже не успел среагировать.       Но кто-то успел.       Розовое пятно рубашки Хаска метнулось перед ним. Быстро, решительно, нарушая все законы физики и самосохранения. Хаск не оттолкнул Энджела. Он шагнул ему навстречу, подставив себя между пауком и смертью.       Раздался глухой, влажный звук, похожий на удар молота по мясу. Пуля, предназначавшаяся сердцу Энджела, вошла в мышцу плеча Хаска, обдав шерсть и плоть обжигающим холодом святого металла. Хаск дёрнулся всем телом, его левая рука безвольно повисла. Хаск отлетел назад, ударившись о край стола и грузно осев на пол.       Зал ахнул единым, леденящим душу звуком.       Энджел застыл на миг, мозг отказался обрабатывать картинку. Хаск. Пуля. Грудь. Падение. Затем мир сузился до одной точки. Он рванулся вперёд, падая на колени рядом с распростёртым телом.       — Хаск?!       Кошак лежал на спине, глаза широко распахнуты. Они были огромными, стеклянными от шока, но в них не было боли. Он упорно искал глазами Энджела. Когда нашёл, губы Хаска дрогнули, из них вырвался хриплый, булькающий выдох, окрашенный розовой пеной.       Толпа вокруг них была странно тихой. Даже дыхание сотен грешников, казалось, замерло, скованное ужасом и непониманием происходящего. А Энджел стоял, и смотрел на безвольное тело Хаска, истекающего кровью.       Сумасшедший фанат всё ещё целился в них. Его трясло, оружие ходило ходуном, но направление не менялось — Энджел видел чёрное жерло самодельного ствола, нацеленное прямо ему в грудь. Там, где секунду назад стоял Хаск.       — ТЫ! — заорал фанат, делая шаг вперёд. — ТЫ ИСПОРТИЛ ВСЁ! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ МОИМ! Я ЗАСЛУЖИЛ! Я БЫЛ ОДЕРЖИМ ТОБОЙ КУДА РАНЬШЕ!       В голове Энджела что-то щёлкнуло. Время словно споткнулось, и вместо этого зала, вместо этого безумца с оружием, перед глазами встало другое лицо. Другая комната. Вместо выстрела — удар. Холодный блеск лезвия.       Он снова был там. На съёмках. Или после? Он уже не помнил точно. Помнил только толпу обезумевших фанатов, прорвавших оцепление. Помнил визг, крики, вспышки камер. И рядом — знакомый запах дорогого парфюма, смешанный с запахом крови.       Валентино.       Они шли к выходу, когда фанат выскочил из толпы. С ножом. Длинным, узким, похожим на стилет. И безумные глаза, устремлённые на Валентино, на его идеальный костюм, на его надменную улыбку.       — ТЫ! — закричал тогда фанат, совсем как этот сейчас. — ТЫ РАЗБИЛ МОЮ ЖИЗНЬ! Я ПОТЕРЯЛ ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!       Энджел помнил, как Валентино замер. Как на его лице мелькнуло что-то — не страх, скорее раздражение, словно муха назойливая зажужжала. А потом тёплая, сильная рука схватила Энджела, за локоть и резко дёрнула.       Не в сторону. Не за спину.       Вперёд.       Энджел споткнулся, не удержал равновесия и рухнул прямо под удар. Холод вошёл в живот так легко, так неожиданно, что он даже не сразу понял, что произошло. Только когда нож вышел, оставляя после себя жгучую, раздирающую боль, и фанат замер, глядя на свои окровавленные руки, словно сам не веря в содеянное. Энджел не мог на него злиться. Кажется, этот грешник и сам был не рад, что случайно ранил его.       А Валентино уже был далеко. Телохранители оттеснили его к машине, и напоследок Энджел увидел лишь мелькнувший алый пиджак и безразличный взгляд, скользнувший по нему, по его ране, по лужице крови на асфальте, с какой-то странной алачностью. Что тогда было в голове Валентино? Без понятия. Энджел, наверное, никогда не узнает, что руководило Валентино тогда.       «Энджел Даст должен выжить, а остальных уберите. Свидетелям скажите, что его поранил собственный фанат. Народ любит такое», — донёсся приказ, прежде чем дверь машины захлопнулась.       Потом была больница. Долгое восстановление. И молчание. Энджел тоже никому не рассказал, как всё было на самом деле. Что не фанат целился в него. Что Валентино просто… прикрылся им. Поставил под удар, как щит, как расходный материал, и ушёл.       Зачем рассказывать? Кому какое дело? В Аду все друг друга предают. Это закон выживания. Валентино был честен хотя бы в этом — он никогда не обещал быть другим. А Черри не нужно лишний раз волноваться, она и так рискует жизнью на битве за территории.       — ТЫ МОЙ! ИЛИ НИЧЕЙ! — голос фаната вырвал его из воспоминаний, и Энджел моргнул, возвращаясь в реальность.       Перед ним стоял безумец. С оружием. Нацеленным в него. Потому что этот фанат хотел именно его — Энджела Даста, звезду, кумира, объект одержимости. В этот раз всё честно. Всё по-настоящему. Удар предназначался уже ему. Не Валентино. Так отчего…?       Энджел медленно перевёл взгляд вниз. На Хаска, который лежал на полу, зажимая рукой дыру в собственном плече. На кровь, которая всё ещё текла, пропитывая дорогую рубашку, которую Хаск надел сегодня, наверное, чтобы произвести впечатление на толпу. На остекленевшие от шока глаза, которые искали его, Энджела, и нашли.       — Ты… не поранился? — прошептал Хаск.       И мир Энджела раскололся. Хаск никогда не был тираном, не так ли? Он определенно был зависим от него, настолько, что готов был умереть за него. Но он точно не тиран. Не такой как Валентино.       Тираны не бросаются под пули. Тираны прикрываются другими. Тираны смотрят, как ты истекаешь кровью. Тираны не спрашивают, не поранился ли ты, когда сами лежат с простреленной грудью.       Значит, Хаск…?       Энджел не успел додумать эту мысль. Внутри него что-то оборвалось, и наружу хлынула ярость — такая чистая, такая всепоглощающая, что он сам испугался её силы. Но испуг длился секунду. А потом осталась только цель.       Фанат даже не понял, что произошло. Серебристо-серая масса вылетела из руки Энджела быстрее, чем он успел нажать на спусковой крючок во второй раз. Паутина спеленала безумца мгновенно, превратив в бездвижную статую, только глаза продолжали бешено вращаться за тонкой плёнкой.       В зале кто-то завизжал. Кто-то бросился к выходу. Толпа заволновалась, но Энджел уже не видел никого. Он смотрел на Хаска. На дымящуюся от святой пули грудь. На кровь.       И в голове билась одна-единственная мысль, заглушающая всё: «Он не ушёл. Он не отбросил меня. Он встал между мной и смертью. Почему? ЗАЧЕМ?»       Потому что тираны так не делают.       Потому что Валентино так не делал.       Потому что Хаск — не Валентино.       Энджел рванул к нему, падая на колени, прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровь, и чувствуя, как собственные пальцы дрожат так сильно, что он едва может контролировать их.       — Дурак, — прошептал он, склонившись над Хаском, и в голосе не было привычной язвительности, только надломленная, сорванная хрипота. — Какой же ты дурак. Зачем? Зачем ты это сделал?       Хаск попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса.       — Я же говорил… — выдох дался ему с трудом, — что не дам тебе умереть…       Энджел зажмурился на секунду, чувствуя, как защипало в глазах.       — Не смей умирать, — выдохнул Энджел, прижимая ладонь к ране сильнее. — Слышишь? Не смей. Хаск, я не смогу без тебя!       Веки Хаска дрогнули, и на миг в затухающих глазах мелькнуло что-то тёплое, удивлённое, почти нежное.       К нему подбежал бледный как смерть дилер.       — Мистер Энджел… — его голос дрожал.       Энджел даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к лицу Хаска.       — Слушай сюда, — голос Энджела был низким, ровным и полным такой ледяной ярости, что дилеру захотелось отступить. — Этого ублюдка — на растерзание. Самому злобному, самому изобретательному мучителю, что есть у нас. Пусть его истязают. Долго. Больно. Он должен получить по первое число. ПОНЯТНО?       — Д-да, сэр!       — И срочно вызовите Кармилу Кармайн. Скажите, что просит Энджел Даст. И что это касается Хаска. Быстрее!       Не дожидаясь ответа, он наклонился к Хаску. Осторожно, с невероятной нежностью, он подсунул руки под спину и колени и поднял его. Хаск был тяжелым, безвольным грузом в его руках. Энджел, не обращая внимания на кровь, заливавшую его собственную одежду, достал из кармана припрятанный кристал Асмодея и активировал его на глазах малочисленных свидетелей. Даже страшно представить какие слухи пойдут о его персоне сегодня. Мало того, что показал свою силу, так ещё и показал, что владеет кристаллом Асмодея. Наверное, о нём будут говорить такое, что даже изобретательный Аластор вряд ли смог придумать что-нибудь такое.       Он оказался в роскошном будуаре. Осторожно опустил Хаска на широкий диван. Руки дрожали, когда он рванул остатки окровавленной рубашки, обнажив рану. Она была ужасной. Небольшое входное отверстие и огромный, рваный выход, из которого сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Ангельское серебро тлело внутри, замедляя регенерацию демона до черепашьей скорости.       Энджел прижал смятую рубашку к страшной ране, пытаясь заткнуть поток. Собственные пальцы стали липкими и тёплыми.       — Хаск, — его голос сорвался на шёпот, полный отчаянной мольбы, которую он не произносил, кажется, со времён смерти Черри. — Пожалуйста, не умирай. Слышишь? Не смей. Не смей умирать.       Он сидел на полу, прижимая окровавленную ткань к груди того, кто был его тюремщиком, противником, смыслом и проклятием, и понимал со всей ясностью обречённого: если этот демон закроет глаза навсегда, то в этом Аду для него не останется ничего. Ни света, ни смысла, ни даже ненависти. Только бесконечная, холодная пустота.       Кармила появилась как тихий смерч — без предупреждения, в сопровождении двух своих безмолвных дочерей. Она вошла в будуар, и её холодный, оценивающий взгляд сразу же упал на тело Хаска на диване и на бледного, окровавленного Энджела, прижавшего к ране уже пропитанную насквозь рубашку.       — Отойди, — её голос не терпел возражений. Энджел машинально отпрянул, освобождая место. Он застыл у стены, наблюдая, как девушки молниеносно разворачивают стерильное поле, инструменты, которые скорее напоминали изысканные орудия пыток, и пузырьки с мазями, от которых воздух начал горько пахнуть магией и целебными травами.       Операция была молчаливой и жутко эффективной. Кармила работала быстро, её движения были выверенными и безжалостными. Она вырезала обугленные края плоти, извлекла осколки ангельского серебра пинцетом, который светился холодным синим пламенем, и наложила швы из тончайшей, похожей на паутину, саморастворяющейся нити. Магия лилась с её пальцев, сдерживая внутреннее кровотечение и начиная процесс регенерации, который ангельский металл так яростно пытался подавить. Дочери поддерживали её, подавали нужные инструменты и подпитывали магией.       Когда последний шов был наложен и рана затянута плотной, всё ещё зловещей на вид, но стабильной повязкой, Кармила сняла перчатки и обернулась к Энджелу. Её взгляд был таким же острым, как скальпель.       — Ранение куда серьёзнее, чем было у тебя, — констатировала она ровным тоном. — Лёгкое задето, ангельская зараза глубоко проникла.       Энджел, который всё это время стоял, не шелохнувшись, будто и сам был ранен, сделал шаг вперёд. Голос сорвался, выдавая истерику, которую он сдерживал силой воли:       — Кармила… он выживет?       Женщина посмотрела на него прохладно, чуть склонив голову набок. В её глазах мелькнуло что-то похожее на усталую снисходительность.       — Энджел, я уверяю, что он будет жив и здоров уже в течение трёх месяцев. Уж поверь. — Её тон не оставлял сомнений. Она не давала ложных надежд, это был медицинский прогноз, вынесенный лучшим хирургом, которого он когда-либо знал.       Воздух вырвался из лёгких Энджела долгим, сдавленным стоном облегчения. Он не заметил, как сам начал дрожать. Ноги подкосились, и он опустился в кресло рядом с диваном, машинально хватая безвольную, всё ещё прохладную руку Хаска.       Кармила тем временем собирала инструменты.       — Передай ему, что у него полный постельный режим, — сказала она, не оборачиваясь. — И через две недели я отправлю к тебе дочерей, для осмотра больного. Пусть они тоже тренируются.       Она была уже в дверях, её девочки стояли с чемоданами наперевес, когда остановилась и бросила последний взгляд через плечо. Глаза, холодные и ясные, встретились с растерянным взглядом Энджела.       — Постельный режим, — повторила она, и в её голосе впервые прозвучал едва уловимый оттенок… назидательности? — подразумевает абсолютный покой тела. Всеми возможными способами. Понял?       Энджел, весь в мыслях о Хаске, о его бледном лице, о слабом, но ровном дыхании, машинально кивнул, даже не вдумываясь в смысл сказанного. Он сжал руку Хаска в своих и прижался лбом к её тыльной стороне, закрыв глаза.       — Понял… Спасибо, Кармила.       Она задержалась на секунду, изучая эту картину — могущественного оверлорда, сломленного страхом и облегчением, прикованного к руке того, кто был причиной всего этого бардака. На её губах дрогнула тень чего-то, что можно было принять за мимолётную, очень сухую усмешку.       — Иногда я забываю, что любовь делает с сильными мира сего, — тихо произнесла она, скорее себе, чем ему. И, не дожидаясь ответа, вышла, мягко прикрыв за собой дверь.       Тишина, густая и тяжёлая, снова заполнила комнату. Её нарушало только ровное, чуть хриплое дыхание Хаска. Энджел сидел, не двигаясь, держа его руку, как якорь в шторме собственных эмоций. Слова Кармилы о «покое тела» наконец дошли до его сознания, но не задев ни один нерв. Раньше он бы обязательно взбеленился или ехидно посмеялся с таких неуместных комментариев. Сейчас единственное, что имело значение — это слабый, но упрямый пульс под его пальцами. Хаск был жив. И Энджел никуда не уйдет, пока тот сам не прогонит.