Взрослые игры

      Грудь всё ещё ныла при каждом вдохе, а бинты противно тянули кожу. Но Хаск понимал, что больше не мог лежать. Тело затекло, мысли спутались, а присутствие Энджела, который сидел в кресле с телефоном и делал вид, что не следит за каждым его движением, начинало постепенно раздражать. После пробуждения они практически не разговаривали. Вообще. И это неимоверно бесило. Раздражал этот грустный взгляд полный невысказанных мыслей, раздражало собственное беспомощное тело, да и вообще раздражало всё. Хаск ненавидел чувствовать себя беспомощным. И если он не знал, что можно сделать с этим, то он предпочитал уходить от проблем. В прямом смысле.       Он откинул одеяло. Медленно, стараясь не задеть рану, спустил ноги на пол. Пол был холодным.       — И куда это мы собрались? Ты очнулся пару часов назад и уже спешишь на подвиги? — Раздался голос Энджела. Слегка удивлённый и напряжённый. Будто в таком состоянии Хаск может далеко сбежать.       — В ванную, — хрипло ответил Хаск, не глядя на него.       — О, — Энджел отложил телефон и выпрямился в кресле. — Помочь?       — Нет.       — Хорошо. — Энджел кивнул, но всё равно сидел с напряжённой спиной, готовый подскочить в любой момент.       Опираясь на край кровати, Хаск попытался встать. Пол под ногами качнулся. В груди кольнуло, потом резануло, и он замер, сжав челюсть, пережидая волну боли.       Со стороны Энджела что-то дёрнулось, но Хаск только показал рукой протестующий знак, показывая всем видом, что помощь ему всё ещё не нужна. Сделав короткий вдох, Хаск собрался. Выпрямился. Сделал шаг. Второй. Ноги держали, хотя казались чужими. Третий — и мир снова качнулся, но он устоял, вцепившись в спинку стула.       — Ты молодец, — раздалось сзади. Уже ближе.       Хаск обернулся. Энджел стоял в двух шагах, все шесть рук скрещены на груди, плечи расслаблены, будто просто проходил мимо, но напряжение сквозило в каждой линии его тела, как бы он ни притворялся.       — Я сказал, мне не надо помогать.       — А я и не помогаю. — Энджел сделал шаг назад, поднимая ладони. — Я просто иду в ту же сторону. Совпадение.       Хаск фыркнул и двинулся дальше. Медленно. Очень медленно. Каждый шаг отдавался в груди тупой пульсацией. Но он шёл. И Энджел шёл следом, держа дистанцию ровно настолько, чтобы при желании успеть подхватить, но не настолько, чтобы это выглядело как опека.       У двери ванной Хаск остановился. Прислонился плечом к косяку, переводя дыхание. И вдруг усмехнулся. Сухо, хрипло, но вполне искренне. В голове пронёсся разговор, старый-старый, когда Хаск ещё сидел на цепи у Энджела.       — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Если бы мы с тобой и правда были персонажами какого-то дешёвого порнофильма, то это чертовски символично.       Энджел замер. Прищурился.       — Ты сейчас о чём?       — О том, — Хаск повернул голову, и в его глащах мелькнуло что-то тёплое, — что когда-то я пытался дотащить тебя до ванной с перебитой ногой. А теперь я ковыляю с дырой в груди. Как думаешь, сценарист пытался что-то этим сказать?       Энджел смотрел на него секунду. Другую. А потом его лицо расплылось в той самой улыбке — острой, довольной, чуть опасной.       — Кажется, наш сценарист просто пытался написать дешёвое порно с элементами хоррора.       — Я бы сказал — трагикомедию с плохим сценарием, — поправил Хаск       Энджел улыбнулся, хотя улыбаться не хотелось совершенно. Окей. Кажется, давно настала пора поговорить начистоту, потому что сейчас Энджел Даст точно знал: Хаск любит его. Правда любит. Так сильно, что полез под пулю вместо него.       Тогда возникал другой вопрос: «Какого чёрта, он посадил его на цепь?». И что Энджелу делать с чувствами, что, кажется, Хаск ему тоже нравится? Такой сценарий он давно уже не проигрывал. И это пугало до чёртиков.       — Знаешь, что самое смешное в плохих сценариях? — Энджел шагнул ближе, но не для того, чтобы помочь. Просто чтобы быть рядом. — Герои никогда не говорят то, что думают. Ходят кругами. Делают вид, что всё в порядке, а зритель орёт в экран: «Да признайся ты уже, идиот!»       Хаск замер и слегка приподнял брови.       — И что, по-твоему, должен сказать герой?       Энджел смотрел на взъерошенную шерсть, на то, как напряглись плечи под бинтами. И внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Хотелось крикнуть. Что-то сказать. Да хотя бы прости-напросто обнять без всех этих слов о чувствах и прочей дребедени, которую в обычный день он мог вываливать из себя часами.       Но вместо всего этого он пожал плечами — всеми шестью руками сразу, небрежно и слишком уж театрально, за что самому себе хотелось вмазать.       — Откуда мне знать? Я вообще-то порноактёр, а не сценарист. У меня специализация слишком конкретная для таких вопросов.       Хаск хмыкнул. Сухо и коротко. Энджел увидел, как его спина едва заметно опустилась — будто он выдохнул что-то тяжёлое, что держал в груди.       — Ладно, — голос Хаска прозвучал глухо. — Тогда я в ванную.       Он оттолкнулся от косяка и шагнул внутрь. Движение вышло резче, чем следовало — боль стрельнула под рёбра, и Хаск сдавленно зашипел, хватаясь за край раковины.       Энджела подбросило мгновенно. Он оказался рядом раньше, чем успел подумать — две руки легли Хаску на плечи, ещё одна придержала за локоть.       — Тише, сладкий, — выдохнул он. — Куда ты так разогнался? Унитаз никуда не убежит.       Хаск замер под его ладонями. Не стряхнул руки, но и не расслабился. Просто стоял, глядя в стену перед собой, и дышал мелко, осторожно, будто каждый вдох требовал разрешения.       — Ты можешь отпустить, — голос Хаска прозвучал глухо, без злости. Просто констатация факта.       — Могу, — согласился Энджел. Но не отпустил.       Тишина повисла вязкая, плотная. Такая, в которой слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана. Как тикают чьи-то нервы. Как бьётся сердце — слишком громко, слишком быстро, у обоих.       — Зачем ты это делаешь? — спросил вдруг Хаск. Не оборачиваясь. Всё так же глядя в стену.       — Что именно?       — Сидишь тут. Смотришь. Помогаешь. Ты можешь идти и вернуться, когда я приду в норму. Я не держу тебя. Я знаю, что тебе будет проще без меня. После всего, что я натворил, я явно не заслужил твоей заботы.       Энджел медленно, очень медленно убрал руки.       — Хочешь честно? — спросил он, и голос прозвучал неожиданно устало. Без обычной театральности. Без масок.       Хаск коротко кивнул. Всё ещё не оборачиваясь.       — Я люблю тебя, — искренне выдохнул Энджел.       Хаск медленно, очень медленно повернул голову. Встретился с ним взглядом в зеркале. В его глазах — усталость пополам с чем-то, что Энджел побоялся бы назвать надеждой.       — Что ты…?       — Люблю тебя, — перебил Энджел. Слова вырвались сами, резкие, как выстрел. — И кажется, давно. Понял, когда не смог тебя бросить на растерзание ангелам. И я не хочу, чтобы ты умирал. Никогда.       Он замолчал. Грудь вздымалась часто, поверхностно, будто он пробежал марафон. Хаск смотрел на него — застывший, бледный, вцепившийся в раковину так, словно это единственное, что удерживало его в вертикальном положении.       Энджел криво усмехнулся. Губы дрожали.       — Правда забавно, Хаск? Ты предал меня. Посадил на цепь, как собачонку. А я всё равно люблю тебя. — Он пожал плечами — дёргано, неестественно. — Для меня это, конечно, не ново. Влюбляться в тех, кто делает мне больно, это прям мой конёк. Но всё равно… забавно.       Голос сорвался на последнем слове. Энджел зажмурился, пытаясь удержать то, что уже подступало к горлу — горячее, солёное, неконтролируемое. Он не должен был плакать. Он должен сдержаться. Чёрт побери, он же актёр!       Но сейчас — не вышло сыграть.       Плечи дрогнули. Один раз. Второй. А потом его прорвало — беззвучно, страшно, всем телом. Он закрыл лицо верхними руками, но слёзы всё равно текли, просачиваясь сквозь пальцы, капая на пол, на его собственную грудь. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел, что не может остановиться. Ненавидел, что Хаск видит его таким — разобранным, голым в самом страшном смысле этого слова.       А потом его дёрнуло вперёд.       Хаск — раненый, едва стоящий на ногах Хаск — просто сгрёб его в охапку. Обеими руками. Крепко. Так, что Энджел впечатался лицом в его макушку. Хаск прижал его к себе и держал. Просто держал.       — Энтони, — выдохнул он. Голос глухой, хриплый, надтреснутый. — Я люблю тебя.       Энджел замер. Дыхание сбилось. Его так давно никто не называл. Энтони. Не Энджел, не Даст, не «детка» в чужом равнодушном рту. Энтони. Словно он снова стал собой. Настоящим.       — Тогда почему?.. — голос сорвался, сломался пополам. Он отстранился ровно настолько, чтобы поднять заплаканные глаза. — Почему ты сделал меня своей собачкой, Хаск? Почему цепь? Почему… я думал, что тебе просто нравится власть. Что ты, как все. Что я для тебя — вещь.       Хаск смотрел на него. В жёлтых глазах — боль. Старая, застарелая, которую он носил в себе с того самого дня. Он поднял руку, стёр большим пальцем слёзы с щеки Энджела. Нежно. Так, как никогда раньше не прикасался.       — Я боялся, — сказал он глухо. — Ты хотел себя убить, Энтони. Я видел это в твоих глазах. Каждый грёбаный день видел, как ты угасаешь. Как ты улыбаешься всем вокруг, а внутри тебя уже почти ничего не осталось.       Он замолчал.       — И я подумал… я, блять, подумал, что если посажу тебя на цепь, то смогу контролировать. Смогу удержать. Смогу не дать тебе сделать последний шаг. Я не хотел власти над тобой. Я хотел… я просто не хотел тебя терять. И придумал самый идиотский, самый жестокий способ, потому что я трус и мудак, и я не знал, как иначе.       Энджел смотрел на него. Слёзы всё ещё текли, но теперь в глазах появилось что-то ещё — понимание. Страшное, горькое, выворачивающее наизнанку. Хаск не наказывал его. Хаск пытался его спасти. Криво. Уродливо. Так, как умел. Как спасал себя самого все эти годы в Аду — цинизмом.       — У нас и правда всё тяжело, — выдохнул Энджел. Губы дрогнули в подобии улыбки — мокрой, солёной. — Мы два сломанных придурка, Хаск.       — Знаю, — Хаск прижался лбом к его лбу. Закрыл глаза. — Но я хочу попробовать. С тобой. Если ты дашь мне шанс. Я не обещаю, что не накосячу снова — я старый, упрямый и привык всё решать в одиночку. Но я обещаю… я клянусь, Энтони, что больше никогда не сделаю тебе больно специально. Никогда не посажу на цепь. Никогда не предам твоего доверия.       Энджел всхлипнул. Уткнулся носом в его шею. Вдохнул запах — больничный, чужой, но под ним — родной, тот самый, от которого внутри всегда что-то переворачивалось.       — Хорошо, с тобой я готов, — прошептал он.       Хаск отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. Взгляд серьёзный, без тени насмешки.       — Энтони, ты самый сильный грешник из всех, кого я когда-либо видел. Ты просыпаешься каждый день и продолжаешь бороться. После всего дерьма, что с тобой сделали. После всего, что ты сам с собой сделал. Ты всё ещё здесь. Всё ещё способен любить. Всё ещё способен прощать. — Он сглотнул. — Ты сильнее меня в разы. Я восхищаюсь тобой.       Что-то звякнуло.       Тихо, мелодично — звук лопнувшего металла.       Энджел опустил взгляд. Золотая невидимая цепь, которую надел на него Хаск когда-то давно, метафорическая, но оттого не менее реальная — лежала на полу. Разорванная. Рассыпавшаяся звеньями по плитке.       Он смотрел на неё и не мог отвести глаз. А потом поднял взгляд на Хаска.       — Давай будем сильными вместе, — сказал он тихо. — Я больше не хочу быть сильным в одиночку.       Хаск ничего не ответил. Просто притянул его обратно — ближе, крепче — и зарылся лицом в белые волосы. В груди болело. От раны. От чувств.       Они стояли в тесной ванной, два сломанных идиота, и держались друг за друга, как за последний якорь в этом проклятом Аду.       Энджел первым разжал руки. Медленно, нехотя. Отступил на шаг, вытер щёки ладонями, вздохнул глубоко, будто сбрасывая с плеч что-то тяжёлое, что носил годами.       — Иди в кровать, — сказал он тихо. — Тебе нельзя долго стоять.       Хаск кивнул. Ничего не ответил — слова были больше не нужны. Он развернулся и медленно, придерживаясь за стену, побрёл обратно. Каждый шаг отдавался болью, но теперь эта боль ощущалась иначе. Как напоминание о том, что он жив. И о том, ради кого он хочет жить.       Он добрался до кровати, опустился на край, потом лёг — осторожно, на спину, глядя в потолок. Грудь ныла, но дыхание постепенно выравнивалось.       Через минуту скрипнула дверь ванной. Мягкие шаги. Энджел подошёл к креслу, взял телефон, покрутил в руках. Потом отложил. Подошёл к кровати.       — Можно? — спросил он негромко.       Хаск повернул голову, встретился с ним взглядом. В разноцветных глазах больше не было страха. Только усталость. И что-то тёплое, хрупкое, только начинающее прорастать.       Он подвинулся.       Энджел лёг рядом — осторожно, на боку, лицом к нему. Помедлил секунду. Потом протянул руку и положил ладонь Хаску на грудь — чуть выше бинтов, туда, где глухо и ровно билось сердце.       — Это не значит, что всё сразу станет просто, — сказал Энджел тихо. — Мы оба знаем, что не станет.       — Знаю, — ответил Хаск.       — И это не значит, что я сразу стану доверять тебе. В моей голове слишком много тараканов, чтобы просто так начать открыто говорить всё, что я думаю.       — Знаю.       Энджел кивнул. Его пальцы чуть сжались, ощущая под ладонью чужое тепло, чужой ритм жизни.       — И я люблю тебя, — сказал он.       Хаск накрыл его ладонь своей. Он не сказал «я знаю». Не сказал «я тоже люблю тебя». Просто закрыл глаза и позволил себе выдохнуть — впервые за долгое, очень долгое время.       За окном шумел Пентаграм-Сити. Где-то далеко гудели машины, кричали грешники, текла бесконечная, суматошная жизнь Ада. А в этой комнате было тихо. Только два дыхания, постепенно выравнивающихся в одном ритме. Только две ладони, сцепленные на груди, где под бинтами всё ещё болела рана, но уже не так сильно.       Им предстояло многое. Разговоры, которые они откладывали до лучшего момента. Старые обиды, которые нужно было перебрать по одной, как осколки. Привычка снова учиться доверять. Привычка быть не одним.       Но это всё — завтра.       А сегодня они просто лежали рядом. Двое взрослых, уставших людей, которые наконец перестали играть друг с другом.       Этого было достаточно.