Очаг

Больше всего Сайно не любит в своей профессии не поимку и арест опасных пустынников или щуплых учёных Академии, нарушивших её правила и законы, не постоянную физическую или умственную нагрузку и даже не отсутствие возможности помыться в течение нескольких дней, пока он на миссии, или доступа к любым другим человеческим стандартным удобствам, к которым привык. Больше всего он не любит вставать рано, когда птицы в Гандхарве только начинают петь, и быстро собираться, чтобы как можно дольше постоять на пороге комнаты, глядя на спящего мирно Тигнари. И хорошо, если он не проснётся! Потому что, если Сайно его разбудит, ситуация будет в несколько раз хуже: Тигнари будет провожать его с таким печальным и встревоженным взглядом, что Сайно не сможет найти себе место следующие несколько дней. Но они оба привыкли к этой рутине, и, Сайно отчётливо помнит, Тигнари был готов к такому ещё раньше, когда они только начинали встречаться в студенческие времена. Тогда юного Тигнари расстроило возможное отсутствие Сайно рядом в течение нескольких дней, которые легко могут превратиться в недели, но Тигнари всё же согласился быть партнёрами, и теперь они законные мужья, у которых есть приёмная дочка. Однако, когда в ходе разговоров об изменениях их рутины после рождения детей они затронули эту тему, Тигнари… только молча поёжился. Они толком и не обсудили ничего конкретного и разговор замялся, исходя из чего Сайно мог сделать точный вывод о том, что Тигнари жутко не нравится его профессия. Ему жутко не нравится просыпаться в одиночестве, когда Сайно бесшумно покинул их дом в Гандхарве несколькими часами ранее, обедать в одиночестве, думая о том, не придёт ли сегодня или завтра Сайно сюрпризом, постоянно переживать о его состоянии и здоровье, которое легко может подкоситься там, на миссиях, ибо Сайно «совсем себя не бережёт и даже не подозревает, как сильно это задевает Тигнари». И хотя Сайно спешит перед ним каждый раз извиниться, говоря, что совершенно не хотел его расстраивать… Тигнари только может расстроиться в ответ, но не извинить. Тигнари однажды проронил мысль, которая буквально вешала на него табличку отца-одиночки с несколькими детьми: как он будет одиноко по вечерам, уложив детей, ждать Сайно, на поддержку и помощь которого рассчитывал всю беременность, как будет самостоятельно растить детей, а у Сайно не будет даже возможности быть рядом и наблюдать за их взрослением постепенно, шаг за шагом, а не один раз в месяц, когда изменения существенно видны, и достижение того или иного жизненного рубежа не было бы им застигнуто. Сайно тогда ничего не сказал в ответ. Он понимает, что это суровая правда, но так же понимает, что он уже не может изменить сферу своей деятельности. У него нет диплома о завершении обучения в Академии, как у Тигнари, и он никак не сможет устроиться на такую же высокооплачиваемую работу, как работа генералом махаматрой. Поэтому Сайно отдал предпочтение варианту, по которому он не был бы дома постоянно, но при этом мог бы покрывать все желания и нужды Тигнари и своих детей и даже баловать их дорогими подарками. Это неправильно с точки зрения семейной психологии, но без денег они далеко уйти не смогут. Тигнари не стал с ним спорить, но так же и не поддержал. Сайно знал, что он разочарован таким выбором, но для Сайно этот выбор был наиболее правильным из немногих других. Он был уверен в том, что Тигнари сможет справиться с этим так же уверенно, как справлялся и ранее, а детям они объяснят, почему папы Сайно подолгу нет дома, и что он старается не только ради их успешного, но и безопасного будущего. Просто у папы такая работа. Папа правда их будет любить. Сайно каждый раз избавлялся от этих мыслей, потому что считал их слишком сентиментальными, и разрешал им забиться в его подсознание разве что тогда, когда в обнимку с Тигнари, слушая его сопение, лежал в их кровати, глядя в непроглядную ночную тьму спальни. Он определённо легко воспринимает и приживается к переменам в его, их с Тигнари жизни, но это — не те перемены, к которым можно было бы быстро привыкнуть, к ним, разве что, нужно быстро привыкнуть. Тигнари всегда говорил ему, что у них и так достаточно переживаний сейчас из-за постоянных неудач в становлении родителями, так что эта вина, которую испытывает Сайно на почве подобных мыслей, не должна быть чем-то серьёзным настолько, чтобы тревожить Сайновое сознание ежедневно и круглосуточно. Сайно молча согласился с мужем и правда старался минимизировать эти переживания, возводя в приоритет помощь с душевными терзаниями Тигнари. Но со временем, идущим без каких-либо существенных изменений в их жизни, переживания сошли на нет, и они правда зажили, как раньше, когда идей о родительстве ещё не было. Теперь они лишь иногда говорили о детях, напоминая друг другу, что всё ещё пытаются стать родителями, но приняли единогласное решение о том, что, пусть деторождение и является достаточно громогласным событием в жизни любого человека, они не будут менять их прежнюю рутину: Сайно останется генералом махаматрой, а Тигнари продолжит работать в Лесном дозоре и быть старшиной Гандхарвы, коим его назначили тогда, когда Умм, предыдущая старшина, отреклась от этого звания в силу возраста. В этом плане для них всё было слишком поздно менять. Однако, когда Сайно возвращался в родную, тёплую и всегда влажную Гандхарву, подобные переживания покидали его мысли и сердце. Ведь дома всегда лучше. Особенно зная, что дома тебя кто-то ждёт. Для Сайно Гандхарва была тихим островком спокойствия и умиротворения в его полной насилия и тьмы жизни, ибо профессия стала его жизнью, и как бы сильно он не пытался что-то изменить, поставив в приоритет Тигнари, их, пока ещё, нерождённых детей, и Коллеи — если и получалось, то плохо… Тигнари со временем перестал причитать ему по этому поводу, ибо может представить, как много для Сайно значит его работа, ведь Сайно воспринимает свою профессию не только как самоудовлетворение: «Видите, я к своим двадцати годам добился возможности стать кандидатом на должность генерала, в меня верит Азар и мудрецы, пока многие в Сумеру в двадцать лет и Академию ещё не заканчивают!», но и как долг перед страной, перед Великим мудрецом, коим сейчас является аль-Хайтам, перед Малой Властительницей Кусанали, будь она свята и здорова. Долг становится тяжёлым бременем для Сайно, грузом, который иногда так и норовит спасть с его спины и плечей, но Сайно привык так жить. И только Тигнари и Коллеи могут его спасти. И маленькие, несущественные мечты о том, что вскоре у него будет куда больше родных, любимых людей в его жизни, за которых можно было бы ухватиться. Ведь Сайно, каким бы хладнокровным вершителем правосудия он не был, проклятым носителем за собой зла и убийств, хранителем покоя и здравого смысла в Сумеру, которые иногда достижимы только благодаря достаточно жестоким методам решения проблем, любил, любит и будет любить всё и всех, кто заставляет его почувствовать себя счастливым. И кто заставляет почувствовать его покой. А покой — в глазах и улыбке Тигнари, в радостном, громком и ярком монологе Коллеи, в маленьких детских лисьих лапках, ушах и хвостах. Покой там, где дом, а дом — навсегда в Гандхарве. Там, где Сайно сейчас вдыхает полные лёгкие свежего воздуха тропического леса, ощущая запах влаги, немного неприятной сыри, а вместе с ними — такой приятный аромат цветов и свежих фруктов, персиков зайтун и яблок, которые хотелось прямо по дороге сорвать с дерева, и, не мóя, тут же откусить часть, ощущая приятную сладость на губах. Только Тигнари отругал бы его за то, что он немытыми руками ест немытый фрукт прямо с дерева… Ну и что, что в Гандхарве весь урожай всегда самый органичный и свежий? Вкусно же! В то время, как Сайно находил покой в Гандхарве, Гандхарва находила покой в нём: Сайно не запомнил, в какой момент все жители деревни, состав которых изредка пополняется новорожденными детьми, перестал бояться его, прозванного грозой Сумеру. В один момент он не мог без косых взглядов и ступить сюда, чтобы пройти прямиком к дому Тигнари и пригласить его на, до глупости мальчишеское, свидание, а в другой он ступает по знакомым, переплетённым между собой деревянным дорожкам Гандхарвы, которые иногда сменяются вытоптанной жителями деревни землёй, и ему все улыбаются, с ним все здороваются, и он с ними — тоже, даже не смотря на то, что он идёт прямиком к своему мужу, жаждая как можно быстрее провалиться в его объятия, а под боком — Коллеи, которая всегда рада его возвращению. Жители Гандхарвы однажды пошутили, что отныне, раз генерал махаматра здесь живёт, им не страшны больше набеги пустынников или внезапные… другие несчастные случаи, порождённые руками достаточно злых людей. Хотя Гандхарва и раньше не являлась местом, где расцветала всеми красками преступность, что не скажешь, например, про Караван-Рибат, за событиями в котором тяжело следить; сюда, разве что, иногда приходили «потерявшиеся» пустынники целыми караванами, чтобы выпросить денег или бесплатной еды или воды. Тигнари был рад, что у Сайно здесь хорошая репутация. Наверное, потому, что Сайно в Гандхарве — это всего лишь Сайно, который любит абсурдные шутки, Священный призыв семерых и тахчин, горячую ванную, сентиментальные, нежные объятия и поцелуи, читает иногда классическую литературу, которая в какой-то момент сменилась на психологическую про детей и отцовство. Он тут — Сайно, а не генерал махаматра, который выследит любого, кто нарушил мир и покой Сумеру, в кратчайшие сроки, арестует и приговорит к заключению или насовсем к смертной казни, а если потребуется — разберётся прямо на месте. А ещё Тигнари рад, что увидел настоящую сторону и внутренний мир Сайно, который он надёжно прятал под несколькими замками от внешнего мира. Потому что генерал махаматра не должен быть таким, не должен любить объятия, игры в карты по вечерам и кофе с сахаром. Но Сайно и не пытается быть им рядом с Тигнари или Коллеи — они, его семья, не должны видеть его таким. Поэтому Сайно выдыхает спокойно, прикрывает глаза на мгновение, прислушивается к шелесту листвы и пению птиц, звону колокольчиков, ласково повешенных на деревья жителями Гандхарвы, для атмосферы и уюта… — Пап, привет! И чувствует себя абсолютно спокойным и счастливым. Сайно улыбается, открывая глаза. — Привет, росток, — он оборачивается, тут же замечая перед собой подлетевшую к нему на всех парах Коллеи. Она сию секунду обвивает торс Сайно своими руками и прижимается к нему, утыкаясь ухом в его грудь, где-то в области сердца, и Сайно улыбается, обнимая её в ответ и ласково гладя по спине. Он ловит себя на мимолётном желании поцеловать её в макушку, но сдерживается, решая оставить эту нежность на более поздний вечер, когда они будут, вместе с Тигнари, наедине — на публике делать это, почему-то, не хочется. — Как дела? — Всё хорошо, спасибо, — быстро отстраняясь, отвечает Коллеи. Она смотрит приёмному отцу в глаза какое-то время и улыбается, хихикая, показывая рукой, что они могут поговорить по дороге в их с Тигнари семейный дом. Сайно кивает, покорно следуя за ней. — Я только с дежурства, думала в ночную смену сегодня побыть, но не выспалась ночью. Поменялась сменами с Амиром. — Почему спала плохо? Коллеи хмурится и замедляет шаг. Для того, чтобы посмотреть на неё снова, Сайно приходится остановиться и обернуться, выгнув в вопросительном жесте бровь: — Ну, вообще, он просил тебя не говорить об этом… — Тигнари? Коллеи едва слышно угукает. Сайно напрягается. — Но я скажу, — вздыхая, отвечает она. — Ответственность понесу сама, не маленькая ведь уже, — Коллеи делает несколько шагов вперёд, неловко прокашливаясь в кулак, чтобы сравняться с Сайно и посмотреть ему в глаза, стоя перед ним. Перед тем, как снова заговорить, Коллеи набирает побольше воздуха в лёгкие. — Папе было… плохо. В течение, наверное, всего этого времени, пока тебя не было. Сайно в вопросительном жесте выгибает бровь, кивая Коллеи, чтобы она продолжила. А сам напрягается: да, сейчас в Сумеру сезон дождей, и Тигнари вполне мог простыть. Но он привык к подобному климату и здраво распределяет своё время, чтобы не заработаться и не попасть под внезапно настигнувший Гандхарву дождь, чтобы не заболеть. Тигнари оберегает себя, и особенно усердно это начал делать незадолго до того, как они с Сайно начали пробовать зачать детей. — Эм… Это не что-то серьёзное, вроде бы? Я не знаю. Он просто начал спать больше, не хочет выходить днём из дома, потому что боится палящего солнца, хотя в лесу ещё относительно холодно… И с аппетитом у него проблемы, то много ест, то наоборот — ест, только если его заставить. Ну, и… Его недавно стошнило от запаха лекарства, которое мы часто используем. Он когда-то давно признавался мне, что запах этого лекарства настолько лёгкий и приятный, что даже его не раздражает, а тут вдруг… Просто вырвало. Сказал, что запах противный, хотя лекарство было свежее и сделанное в то же утро, когда он его и понюхал. — Понятно… — Сайно тихо хмыкает, складывая от недоумения руки на груди. Он ведёт плечами, дёргается, пока Коллеи под его боком тоже, визуально заметно, зажимается, скрещивает руки и начинает потирать нервно свои пальцы, облизывая пересохшие от порывов ветра губы. — А сегодня он нормально себя чувствовал? — Ну, он не жаловался ни на что… Хотя с самого утра бледный, и ел как-то неохотно, — честно признаётся она, глядя исподтишка на Сайно — она же знает, как он переживает за них двоих, и замечает в его глазах нескрываемое сильное волнения за Тигнари, которого оберегает, как зеницу ока. — Я себе уже надумала всякого, просила его объясниться передо мной, а он мне ни слова не говорит. — Не переживай, разберёмся. Ты, говоришь, только с дежурства? Журналы заполнила? — Ой, нет, я тебя увидела — и сразу к тебе, — Коллеи оглядывается на небо, подмечая расположение солнца на нём. — Я ещё успеваю на ужин, поэтому, если ты не сильно голодный, вы не могли бы меня подождать? Папа готовил что-то в обед, я думаю, что на ужин там хватит еды. — Конечно, мы тебя подождём, Коллеи. Заканчивай дела и не торопись сильно, а то ошибок наделаешь и переделывать придётся, — он ободряюще улыбается ей, приобнимая одной рукой. Коллеи улыбается ему в ответ, кивает, даже немного посмеявшись обнимает Сайно снова, счастливая из-за его пребывания здесь. Сайно ласково и любовно, по-отцовски принимает её в свои объятия, прижимая покрепче к себе, пока Коллеи сама не чувствует нужду в том, чтобы отстраниться для того, чтобы убежать дальше по делам. И зря только пристроили её в тринадцать лет в дозор, пусть и на полставки… — Всё в порядке. Я поговорю с ним как раз к моменту, когда ты придёшь. — Спасибо, пап, — Коллеи смотрит на него ещё совсем недолго перед тем, как быстрым шагом пойти дальше по деревянным доскам к спуску, который привёл бы её к мосту на уровень ниже от основной части деревни, где и расположился её собственный дом. Коллеи машет Сайно рукой напоследок, прежде чем убежать к себе, и Сайно машет и улыбается ей в ответ, пусть Коллеи этого и не видит, а затем продолжает дорогу к Тигнари, который, благодаря словам Коллеи, разволновал Сайно не на шутку. Сайно был почти уверен в том, что Тигнари достаточно самостоятельный и независимый валука шуна, которому не нужна излишняя забота со стороны для того, чтобы не заболеть и чтобы в последствии самостоятельно вылечиться. Сайно признаёт это со стыдом, но всё же, он скорее является человеком, которому нужна сторонняя забота и помощь тогда, когда он начинает болеть. Он, конечно, взрослый и осознанный человек, который к своим годам уже выучил, какие народные лекарства в каких случаях стоит принимать, но ему так нравится быть прижатым к груди Тигнари, чувствовать, как он гладит его по макушке успокаивающе, шепчет, что скоро лихорадка сойдёт, и Сайно снова может спать спокойно — фанатично, но Сайно бы болел ради таких моментов всегда, хотя Тигнари уделяет ему достаточно времени и внимания и в обычное время, когда Сайно полностью здоров и не жалуется на любые виды боли… Скорее всего, думается Сайно, эта болезнь Тигнари — случайность. Ибо Сайно сейчас, роясь в кармане своего плаща в поисках ключа от входной двери, в который раз думает о том, что Тигнари стал чрезмерно осторожным и очень бережно относиться к своему здоровью в тот временной период, когда начались первые его попытки забеременеть. Возможно, он просто неудачно попал под дождь, и, как всегда, не хочет, чтобы за него лишний раз переживала очень заботливая и добрая Коллеи или, ещё хуже, — Сайно, который и с работы примчит, чтобы рядом с ним побыть… Тигнари всегда неодобрительно фыркал в ответ на подобные жесты, но всё равно благодарно принимал тарелку горячего, приготовленного с любовью, супа или только что заваренного крепкого чая, в который предварительно была опущена ложка мёда для размягчения стенок горла. Но Сайно и Коллеи же просто его любили… И Тигнари, конечно, это знал, поэтому и старался закрывать на жесты помощи взгляд, даже когда говорил, что это всё ему не нужно; даже когда знал, что Сайно и Коллеи непременно точно заболеют этой же простудой сразу после того, как вылечится он. Это всего лишь была их любовь. Общая, сильная, семейная, одна на троих. — Нари! Я дома! Заходя внутрь, Сайно оглядывается по сторонам, боясь увидеть признаки действительной болезни Тигнари: обычно у него не находится сил, чтобы помыть посуду, а на столе тут же оказываются выложены липа и мёд, его помощники во время простуды. Но дом по большей части выглядит чистым, разве что раковина действительно забита грязной посудой, — Сайно неприятно ёжится от этого факта — но всё же видит лежащую на полотенце рядом с раковиной уже чистую, помытую посуду, на которой даже отсюда видно капли воды. Так ещё и на плите стоит накрытая кухонным полотенцем форма, и Сайно унюхивает приятный аромат несладкого йогурта, витающий в воздухе, вперемешку с приятным ароматом запеченной курицы. Сайно делает ещё несколько шагов внутрь, скидывая с себя чёрный плащ, чтобы оставить его на прибитых к стене Тигнари крючках для верхней одежды, и оставляет свою обувь на коврике, промокшую и грязную от хождения по влажной земле. В Гандхарве по-другому не получается. Он также оставляет свой ключ на тумбе, мимолётно оглядывает себя в зеркале и думает о том, чтобы пойти первым делом найти Тигнари, делая несколько шагов в сторону их маленькой кухни, но Тигнари находит его первее — выныривает из своей спальни в коридор, выглядящий слишком по-домашнему, уютно и мягко, в своей домашней одежде с ласковой и влюблённой улыбкой на лице. И с пледом, накинутым на плечи, который укрывает его тело почти полностью — только ноги немного внизу торчат, да кончик хвоста качается. — Ты не умеешь ходить беззвучно, а? — Тигнари улыбается ему, скидывая с плечей плед. Он складывает его в воздухе, пока Сайно смотрит на него, не спеша подходить, когда Тигнари складывает тёплый плед и кладёт его на одну из полок шкафа, возле которого остановился, выходя из спальни. Сайно улыбается, но тут же вспоминает разговор с Коллеи ранее и оглядывает Тигнари с головы до ног, не находя абсолютно никаких зацепок к тому, что он болен. Вердикт один: «Странно. Выглядит вполне здоровым». — Я специально хожу громко, чтобы ты услышал меня и с другого конца леса, — шутя отвечает он, чтобы не привлекать внимание к своему поведению, словно он чего-то выжидает от Тигнари. Тигнари бы непременно заметил его подозрительно внимательный взгляд в противном случае. — О, Дендро Архонт, за что мне достался муж-вьючный як? — Тигнари подходит ближе, и, взяв лицо Сайно в свои ладони, целует его, прикрывая глаза. Сайно вздыхает в поцелуй, жадно обхватывая нижнюю губу Тигнари, но поцелуй совсем не выходит мокрым и вещающем о желаемом интимном продолжении, а, скорее, чувственным, разделяющим между двумя целующимися радость. Радость от пребывания дома. — Устал? — Устал. Тигнари смеётся негромко, прижимаясь к плечу Сайно и вдыхая его запах. Отстраняется, убирая с горячей Сайновой кожи прохладные руки с мягкими подушечками, едва цапнув смуглую кожу напоследок. — Голодный, да? Я тоже голодный. Но я приготовил тахчин, пошли ужинать, а там ещё Коллеи подойдёт… — Тигнари поворачивается в сторону кухонного гарнитура, оглядывая забитую всякой посудой, чистой и грязной, его поверхность, и вздыхает, улыбаясь в знак извинения. — Только мне бы сначала прибраться здесь немного, посуду помыть. А потом сядем ужинать. — Хорошо, — кивает ему Сайно, ловя себя на мысли, что хочет поскорее переодеться в такую же домашнюю, как у Тигнари, одежду, сняв с себя привычную для генерала махаматры рабочую одежду. Он вздыхает, устало потирая шею, и думает о том, что ему бы не помешало помыться… — Я схожу в душ пока, ладно? Как раз успею, пока ты убираться будешь. На этом их идеи и сходятся: Тигнари кивает ему, лишь напоминая, где лежат чистые полотенца и его домашняя одежда, и Сайно уходит в маленькую ванную комнату, закрываясь там, чтобы принять горячий, расслабляющий после особенно тяжёлого дня душ. А Тигнари остаётся хозяйничать на кухне: перебирает чистую посуду, раскладывая её по отведённым для конкретных видов посуды разным полкам и ящикам, отставляет форму, в которой ещё шипит йогуртовая корочка горячего тахчина, на стол, где помимо неё находят для себя место три тарелки, три пары столовых приборов вилка-нож и три стакана. Валука шуна быстро сервирует стол и отходит обратно к раковине, чтобы помыть использованную в ходе готовки ужина посуду. Когда Сайно выходит из душа в чистой, свежей и пахнущей приятными травами домашней одежде, он чувствует себя хорошо. Кажется, что именно принятие душа помогло ему очистить голову от лишних мыслей в ходе его отпуска, потому что всё, что теперь волнует Сайно — это Тигнари, Коллеи и их ужин, и в его мыслях больше нет места ни работе, ни любой другой бытовой проблеме. Хотя Сайно всё ещё считает, что Гандхарва не совсем симпатизирует ему с точки зрения удобств, он чувствует себя здесь невероятно счастливым. Наверное, только из-за людей. Пока что, только двух. Заходя обратно в помещение маленькой кухни, совмещённой со столовой, он видит Тигнари, достающим из ящика несколько овощей. Тигнари ловит его взгляд и улыбается, кивая на стол, где уже всё засервированно, в стаканах налита вода, и у Сайно мурашки по коже бегут, когда сквозь открытое окно на кухне прямо возле стола подувает порывами ветер, скользя по его ещё немного влажной коже. — Садись, я сейчас салат доделаю, как раз Коллеи прибежит, — ласково говорит ему Тигнари, и Сайно, как самый лучший и покорный муж, прислушивается к его словам, отодвигая тихо, чтобы не тревожить чуткий слух Тигнари, стул, со вздохом искреннего облегчения падая на него. Он не видит, что Тигнари следит за его действиями, выкладывая на разделочную доску листья салата и другие необходимые ему для блюда овощи, а потом вдруг резко останавливается, размахивая хвостом и говоря с нескрываемой ухмылкой: — Я такой голодный, съел бы порцию для троих. — Ты что, не ел сегодня ни разу, раз такой голодный? — обеспокоенно сразу же отвечает ему Сайно. Тигнари закатывает глаза, но ничего не говорит в ответ, только улыбается, пуская тихий смешок. В тишине, которая обычно требуется Сайно в вечер по его вовращении домой, чтобы отдохнуть от работы и настроиться на долгожданный, дорогой его сердцу отдых со своей семьёй, Сайно смотрит на открывающийся из их окна на кухне пейзаж, подпирая голову рукой, и лишь иногда обращает внимание на раздающиеся звонкие звуки соприкосновения ножа с деревянной доской где-то за его спиной, где Тигнари режет овощи. Куда больше Сайно симпатизируют звуки пения птиц и шелеста листвы от редких, но очень приятных порывов ветра. Сайно вздыхает, прикрывая глаза на мгновение, вдыхая свежий аромат любимого тахчина, заботливо приготовленного для него Тигнари… Генерал махаматра оборачивается, глядя на Тигнари, раскачивающего довольно своим пушистым хвостом. Сайно хватает нескольких секунд раздумий для того, чтобы подняться со стула и, абсолютно не стесняясь, подойти к Тигнари со спины, чтобы обнять, обхватив руками грудь, целуя Тигнари куда-то в шею, которую не закрывали бы его угольные волосы. Валука шуна смеётся, наклоняя голову в сторону, чтобы Сайно открылась бóльшая площадь для поцелуев, и Сайно только крепко прижимается к нему со спины, укладывая подбородок на плечо. Тигнари вкусно пахнет цветами… и чем-то ещё невероятно приятным. — Люблю тебя, — тихо говорит Сайно, а Тигнари в ответ на его слова улыбается, облизываясь, и кивает слабо, отвечая ему тихим «Я тоже». Сайно опускает голову ниже, так, чтобы уткнуться носом в плечо Тигнари, закрытое тканью лёгкой домашней туники, и расслабляет всё тело, позволяя рукам упасть ниже груди, на живот Тигнари, который… Что? Сердце Сайно пропускает один удар и тут же начинает стучать в учащённом темпе, норовясь выпрыгнуть из его смуглой груди. Тигнари, уже не сдерживаясь, смеётся, когда хватка Сайно на его животе становится крепче, когда он убирает свою голову с плеча Тигнари и пытается заглянуть ему в лицо, параллельно ощупывая буквально увеличившийся в размерах с прошлого раза, как Сайно видел Тигнари, живот. Он ведёт одной ладонью ниже, где низ живота ощутимо выпирает по сравнению с плоской поверхностью лобка Тигнари, и Сайно только неверяще тихо зовёт его по имени, пока Тигнари — хитрый жук! — оборачиваться не спешит. Сайно снова обхватывает ладонями его живот, слабо надавливая — твёрдый… Не сильно, конечно, но разве на таком сроке положенно? Сайно крепко цепляется за него обеими своими ладонями, глядя в стену напротив них неверяще, пока зверь внутри него мечется из стороны в сторону, не зная, куда себя деть: Тигнари что, правда забеременел тогда? Что теперь будет с их рутиной? Почему Тигнари ничего не сказал Сайно раньше? Почему он молчит сейчас, только глупо посмеиваясь??? Все вопросы лезут к Сайно на язык, и он было открывает рот, чтобы задать первый, но Тигнари убирает лапы со столешницы, о которую опирался, пока Сайно крепко его обнимал, и накрывает ими руки Сайно на своём животе, стискивая их покрепче. Сайно, кажется, и хочет попытаться найти в этом действии скрытый смысл, однако не успевает ничего сделать, потому что спустя десять секунд молчаливых объятий со сложенными на животе Тигнари руками он всё же делает шаг назад, забирая руки, чтобы Тигнари мог повернуться к нему с нежной, какой-то новой, неясной ещё для Сайно отцовской улыбкой на своих устах. — Ну, вот и познакомились, — выдыхает Тигнари, глядя на Сайно, который стоит напротив него и всё ещё глупо пялится, то открывая, то закрывая рот. Тигнари смеётся, одной рукой снова опираясь о столешницу, а вторая остаётся лежать у него на выпуклом животе, который Сайно теперь чётко видит исходя из натянутой немножко по бокам ткани — теперь её видно ещё чётче, потому что Тигнари надавливает своей рукой сверху, натягивая её. — Я всё стоял и думал, когда ты поймёшь наконец… — Нари… — Сайно облизывает губы, чувствуя, как в глазах наливаются слёзы. Он снова подходит чуть ближе к Тигнари, укладывая неспешно свою ладонь поверх ладони Тигнари на животе, и смотрит ему в глаза, видя только искрящиеся от радости Тигнарины глаза напротив. Мокрые, к слову, тоже. Такие, словно Тигнари вот-вот заплачет. — Нари, ты что?.. Ты беременный?.. — Ага, — Тигнари на выдохе начинает смеяться, и Сайно видит, как из его глаза неспешно вытекает блестящая на солнце слеза, скатывающаяся ниже по его бледной щеке. Тигнари шморгает носом, всё ещё улыбаясь, и накрывает своей второй рукой руку Сайно, продолжая смотреть прямо ему в глаза. — Две недели назад догадался. Тебя так давно… не было, а это не та новость, которую можно было бы просто хладнокровно написать в письме, — и, хотя это совершенно не свойственно уравновешенному и спокойному Тигнари, он начинает, нервничая, достаточно быстро говорить, то и дело плача, шморгая носом и убирая-возвращая обратно глупую улыбку на своих устах. У Сайно в мыслях и груди неразбериха, на мгновение он понимает, что внутри него разрастается в ускоренном темпе паника от непонимания происходящего, но затем она быстро сменяется восторгом и искренним удивлением, ибо они с Тигнари так сильно этого хотели, так давно начали пробовать, так долго ждали, когда наконец станут родителями, и, видимо, надежда и ожидание, которые они оба носили в себе в течение долгих месяцев, так бурно проявляются сейчас смешанными эмоциями, но точно искреннего и настоящего счастья. — Я тебе старался намекать, но… — А прямо сказать? — наконец говорит Сайно, и Тигнари в ответ сначала некоторое время молчит, а затем снова смеётся, обеими руками обнимая Сайно, прижимая его поближе и покрепче к себе. Сайно обнимает его в ответ, утыкаясь носом в плечо, и целует выглядывающую сквозь воротник туники фарфоровую, любимую кожу, чувствуя, как его туника намокает там, куда утыкается в неё носом Тигнари. Сайно гладит Тигнари по спине, отрывает голову от его плеча, чтобы увидеть, как Тигнари поджал уши из-за проявляющихся эмоций, и накрывает ладонью щёку Тигнари, слегка оттягивая за неё голову Тигнари от себя, намекая, чтобы муж взглянул на него. Когда Тигнари отстраняется от Сайно, шмыгая носом и глядя радостным взглядом заплаканных от счастья глаз, Сайно, для Тигнариного удовлетворения, удерживает с ним зрительный контакт несколько секунд, прежде чем прижаться к его губам нежным поцелуем, в ходе которого опускает руку на лисье плечо. Тигнари целует его желанно, горячо и слишком сильно, что Сайно отстраняться аж никак не хочется — но он это делает, чтобы прижаться своим лбом ко лбу Тигнари и прикрыть глаза. Взяв его за ладонь, Сайно крепко переплетает их пальцы, и шепчет отчётливо: — Я так рад. Я так рад, Нари, — Сайно открывает глаза и отстраняется, чтобы снова взглянуть в Тигнарины глаза, и вытирает второй ладонью с его щеки слёзы, хотя и сам чувствует, что уже проронил несколько. Тигнари шмыгает носом, кивает часто, но коротко, но всё ещё ярко и очень широко улыбается, заглядывая Сайно глубоко в глаза. Сайно кажется, что он ещё никогда не был настолько счастлив. — Ты будешь папой, Нари… — Ты будешь папой, Сайно, — Тигнари смеётся, обхватывая смуглое лицо обеими лапами, и целует Сайно снова, отдаваясь полностью в поцелуй. Он в скором времени отстраняется, но только для того, чтобы начать зацеловывать лицо Сайно полностью, а не только губы, и Сайно только замечает, как активно Тигнари начал вилять хвостом от радости, наконец, перестав плакать. А то у Сайно сердце от такого зрелища разрывается. — Ты представить себе не можешь, как тяжело и мучительно хранить эту тайну наедине. Я каждую ночь мечтал о том, как наконец скажу тебе об этом, а ты всё никак не писал мне, что приедешь! — И всё равно ты ничего мне не сказал. Я первый догадался, — констатирует факт Сайно, чуть ли не вздёргивая подбородок от гордости, а Тигнари в ответ только смеётся и закатывает глаза, снова горячо целуя Сайно в щёку. — Архонта ради… Я даже сидя в столице чувствовал, что что-то не так. У меня какой-то трепет в сердце был. — Но не приезжал, — с вызовом в глазах Тигнари смотрит на него, предварительно отстранившись, чтобы снова установить зрительный контакт с мужем. Сайно хмыкает, виновато отводя взгляд куда-то в сторону, и Тигнари только поспешно улыбается, говоря, что не винит Сайно ни в чём и ему не стоит испытывать вину или извиняться за что-то настолько несущественное. Так они и стоят, держась крепко за руки, глядя друг на друга, пока оба не опускают взгляд на живот Тигнари. Взгляд Сайно, обращённый туда, сопровождается перемещением его ладони туда же — Тигнари, не медля, накрывает его руку своей. — Они, наверное, тоже рады тебя видеть. — Они? — с предыханием переспрашивает Сайно, тут же шокированно расширенными глазами взглянув на Тигнари. Тигнари снова смеётся, кивая, и гладит свой маленький беременный живот, не сводя взгляд с лица Сайно. — Дендро Архонт, Нари! — Ну, я же предупреждал тебя, что у нас повышенные шансы иметь двойню, — Тигнари смеётся, снова глядя на свой живот. — Я ещё никому не говорил о том, что забеременел. Меня только Умм осмотрела и послушала. Мы два сердцебиения услышали… — Два сердцебиения! — неверяще повторяет за ним Сайно, не зная, что ему делать и как вообще правильно он мог бы показать свои эмоции, охватившие его в момент. Наконец, Сайно подхватывает Тигнари двумя руками под ягодицами и поднимает вверх, пока Тигнари успевает только ухватиться руками за шею Сайно, обнимая, перед тем, как Сайно его закружил, глядя на довольную, светящуюся от искреннего восторга морду Тигнари. — Малая Властительница Кусанали, Тигнари! — Всё, всё, отпусти меня! Я понял, что ты рад! — Тигнари смеётся, и Сайно кружит его после озвученной мысли ещё совсем немного, всё же опуская Тигнари обратно на ноги, но тут же крепко обнимает его, раскачивая в своих руках. Тигнари смеётся, хлопая его по спине, и размахивает хвостом, пока Сайно, Тигнари ощущает, аж трясётся от пробирающей его радости. Валука шуна довольно подставляется под объятия мужа, прикрывая глаза, но когда слышит хлопок входной двери — сразу же их открывает, обращая взгляд на стоящую на пороге Коллеи. — Привет, — с мягкой улыбкой говорит она, снимая обувь и тёплую — ибо по вечерам, в силу времени года, достаточно прохладно на улице — накидку, оставляя её на своём предплечье. Тигнари отпускает Сайно из объятий, дёргая его за руку, и Сайно, в слезах и с красным носом, поворачивается к дочке, которая от вида её двух отцов сразу же меняется в лице, переставая улыбаться и в удивлении вскидывая брови. — Что случилось? Почему вы плачете? Тигнари коротко смеётся, вытирая осторожно костяшкой согнутого указательного пальца уголки глаз от слёз, пока Сайно повторяет… смысл его действий, но не в точности его действия: для того, чтобы Сайно убрать любую видимость присутствия ранее слёз на его лице, ему нужна, в лучшем случае, салфетка, но пока что он утирает своё лицо ладонями, шморгая несколько раз, пока Коллеи подходит к ним ближе в недоумении и слабом шоке, не понимая, что происходит. Сайно и Тигнари переглядываются. — Она не знает? — Нет, я не говорил… — Не говорил что? — с ещё большим испугом переспрашивает Коллеи, и оба родителя видят, как нервно учащённо у неё вздымается и опускается грудь, как нервно она встряхивает плечами несколько раз, учащённо хлопая тёмными ресницами. Сайно молча подходит к ней, мягко оглаживая её плечо несколько раз, пока Тигнари поправляет полы своей туники, улыбаясь. — Ну? Почему вы молчите?! — Коллеи, золото моё, — Сайно немного наклоняется, чтобы взглянуть ей в лицо, и Коллеи видит, как у него снова подступают к глазам слёзы, когда он открывает рот, чтобы закончить мысль. Тигнари в стороне фыркает, когда Коллеи пытается найти в нём объяснение их поведения, и всего лишь кивает ей, мол, «Подожди, твой отец тебе сейчас всё скажет». Она снова смотрит на Сайно, который, всё же, находит в себе силы, чтобы закончить начатую фразу на грани слёзы: — Ты будешь старшей сестрой, Коллеи. Коллеи молчит всего несколько мгновений. — Что?!

***

Новость о том, что у главы Лесного дозора, Лесного стража Тигнари, будут дети, разлетелась по Гандхарве быстро, норовясь так и выскочить скорой вестью к жителям соседних деревень. Тигнари было от этого ни холодно, ни жарко — он спокойно принял сплетни о своей персоне, ведь сам посплетничать про других всегда любил, да и его общественное мнение и его контролирование Тигнари мало интересует. Он живёт для себя, просыпаясь с первыми лучами солнца и подмечая в зеркале изменения своего тела, округлившуюся ещё сильнее грудь и низ живота, начинающий выпирать сквозь тунику для сна. Улыбается, играясь с ним пальцами, и полный воодушевления и восторга собирается в обход леса, чувствуя себя хорошо и полным сил для работы. Коллеи и Сайно хлопотали не меньше. Говоря о сплетнях, генерал махаматра сам стал их распускать, не скрывая от своих подопечных и близких знакомых в городе, что скоро станет отцом, с нескрываемой гордостью и высоко поднятым подбородком делясь новостями. Кавех, как потом Сайно рассказал Тигнари, даже заплакал! К слову, Кавеха Сайно встретил не только тогда, когда рассказал о главных актуальных новостях, — аль-Хайтам тогда пригласил его выпить пива в таверне после работы и поужинать, и неудивительно, что вместе с аль-Хайтамом пришёл и Кавех, которым Сайно и сказал, что собирается стать отцом — но и несколькими неделями позже, когда снова был в городе по работе. В этот раз несколько его рабочих недель прошли лишь в компании документов из рабочего архива в академическом корпусе матр, а не в задушливой пустыне, что означало, что Тигнари не будет о нём волноваться лишний раз, и Сайно был этому чрезмерно рад. В один из вечеров, возвращаясь с работы, Сайно задумался о том, что, наверное, не хочет брать доставку из ресторана, а с удовольствием съел бы что-то, приготовленное своими руками… И ноги завели его на Большой базар к разнообразию товаров на стендах лавок и торговых палаток. Готовить что-то вычурное и дорогое ему совершенно не хотелось: не только потому, что они с Тигнари отныне решили отказаться от лишних дорогих покупок, чтобы направить все финансовые траты лишь напрямую на их будущих детей (хотя их финансовое положение вполне позволяет им продолжать баловать себя дорогими товарами разного бытового характера), но и потому что Сайно устал с работы и не хотел бы ещё несколько часов возиться на кухне перед тем, как наконец садиться ужинать. Поэтому, уцепившись за идею приготовления обычного мясного стейка с каким-то простым набором овощей в виде гарнира, Сайно вздохнул, прогуливаясь по базару по пути к мясным лавкам, по пути продолжал косо поглядывать на лавки, владельцы которых продавали детские товары. Пора бы, наверное, задуматься об этом… Хотя Тигнари всего на шестнадцатой неделе, и сам ещё говорил о том, что не стоит так рано браться за покупку детских вещей. Плохая примета, видите ли — с каких пор он в них так сильно верить стал? Мама довела? Сайно хотел купить всё, что ему необходимо, не привлекая лишний раз чужое внимание, но оно его всё равно настигло: спустя десять минут пребывания на базаре, Сайно услышал, как в толпе его окликает знакомый голос, и обернувшись Сайно увидел подходящего к нему и размахивающего параллельно в приветственном жесте рукой Кавеха, рядом с которым шла мадам Фарузан. Сайно поёжился. Этой встречи ему ещё не хватало… — Сайно! Привет! — подойдя, Кавех расправляет руки, намекая на объятия, и Сайно в ответ скромно обнимает его одной рукой, в другой держа сумку с уже купленными свежими овощами. Он кивает стоящей неподалёку Фарузан, которая кивает в ответ, поправляя очки. Кавех смеётся от восторга, вызванного встречей, и, когда отстраняется от объятий, Сайно кажется, что Кавех вот-вот заплачет от непонятно почему накатившей на него радости. — Как дела, папаша? — Как видишь — живой, — отшучивается Сайно, отходя на полшага от них, чтобы смотреть в глаза высокому Кавеху было легче. — Здравствуйте, мадам Фарузан, — наконец, по-людски здоровается с ней Сайно, обращая на неё внимание. Она хмыкает в ответ в своей манере, складывая руки на груди. — Не ожидала, что наша с Кавехом рабочая встреча прервётся неожиданным визитом старого друга. Добрый вечер, Сайно, — «скромно» отвечает она, и Сайно хочется фыркнуть в ответ, но он делает это, разве что, в уме. Он не хочет сейчас говорить с ней… С Кавехом, если честно, тоже, но по большей части только потому, что устал после работы и совершенно не ожидал встречи с кем-либо из своего скромного круга знакомых. В любом случае, компания архитектора приходилась ему куда больше по душе, чем компания Фарузан. Надо же как-то скрасить эту кислую встречу, думается Сайно, и он, оглядев Кавеха и Фарузан с абсолютно разными выражениями лиц, решает рискнуть, обдумав перед этим свои слова раз сто, и не поймёт ли эту иронию мадам Фарузан: — А Хайтам не будет против таких рабочих встреч? Он, наверное, тоже ждёт деловых встреч с тобой, — говорит Кавеху Сайно, расплываясь в широкой улыбке. — А почему он должен быть против? И что ты имеешь в виду под деловыми встречами с ним? Нам нечего с ним обсуждать, — выгибает бровь Фарузан, снова дёргая оправу очков на своей переносице, и Сайно еле сдерживается, чтобы не прыснуть в кулак. Кавех тут же наливается краской, глядя на Сайно в немом шоке. — Сайно! — Сайно всё же проигрывает сам себе, видя, как у Кавеха челюсти сжались, и он улыбается, хохоча. Кавех тут же переводит взгляд на Фарузан, которая ищет в «своём юноше» объяснение Сайновой «шутки». — Не обращайте внимание, мадам Фарузан, это глупая ирония генерала махаматры, не имеющая… абсолютно никакого смысла. И она… Не совсем к Вам относится, — и спешит перевести тему, пока Фарузан не продолжила задавать ещё более абсурдные и постыдные вопросы. Его взгляд падает на сумку в своих руках: — К слову, Сайно, передай это Тигнари, ладно? Я уж думал, что Коллеи заедет за ними, но, видимо, ты обогнал её. Сайно забирает из его рук сумку, поблагодарив заранее, и только потом, заглянув в неё, понимает, за что благодарит вообще: в сумке лежат несколько деревянных баночек, в которых обычно хранят всякие кремы, а с ними ещё несколько мешочков, завязанных верёвкой, на содержимое которых взглянуть так не удаётся. — Что это? — Тигнари просил купить ему несколько кремов, чтобы… Ну, скажем, коже помочь, — Кавех чешет затылок, пытаясь найти необходимые слова для объяснения действия этих кремов. — Они, может, растяжки и не уберут, если уже сформировались, но хотя бы для профилактики Тигнари пусть мажет… Я потом напишу письмо ему, где укажу, что тут и к чему. А травки он отдельно просил купить, — Кавех взмахивает рукой, доставая из сумки один из нескольких мешочков, — это полезные травы из Фонтейна, мне мама передавала, поэтому пусть Нари не беспокоится об оплате, ладно? Пусть считает, что мне это досталось бесплатно, а за кремы пусть не переживает, это так, подарок от меня, скажем, — смеётся он, кидая мешочек обратно в сумку. Сайно кивает ему, говорит тихое «Спасибо» и берёт сумку в ту же руку, в которой держит и свою сумку с овощами. — Там один из кремов тоже из Фонтейна, я маму попросил прислать, так что фактически это и от неё подарок. А с травами пусть чай пьёт! Или, если захочет, пусть в косметологии использует, в ступе перетрёт и что-то с ними придумает, в его положении они будут очень полезны. Пахнут приятно, действие у них на организм сильное… — А что, Тигнари заболел? — перебивает Кавеха Фарузан, и Сайно даже не знает, благодарить её за это или, наоборот, проклинать — ибо Кавех мог бы болтать и дальше, если бы ему не закрыла рот Фарузан, но, наверное, толкования Фарузан сейчас будут ещё более абсурдными, чем бубнёж Кавеха. Да и к тому моменту, как Кавех насильно закончил свой монолог, он и Сайно, кажется, вообще забыли, что рядом с ними стоит Фарузан. — Это что-то серьёзное? Кавех и Сайно молча переглядываются, не находя правильных слов, как бы грамотно можно было ответить Фарузан. Сказать напрямую? А знает ли вообще Фарузан о том, что род Тигнари способен вынашивать и рожать детей? Или соврать? А вдруг узнает правду, и потом Сайно и Кавеху припадёт за то, что они ей тогда соврали — а ведь она припомнит! — Мадам Фарузан, да там… — Нет, мадам Фарузан, — теперь Кавеха перебивает Сайно, и он на мгновение ловит себя на мысли, что они втроём сейчас будто находятся в какой-то дешёвой комедии, где главному герою вечно что-то мешает, — ничего серьёзного. — А о чём вы тогда говорите? Сайно вздыхает. Вот… старая карга, не успокоится же… — Мадам Фарузан, мы ничего не говорили Вам, потому что не знали, знаете ли Вы о таком и изучали ли литературу о валука шуна, — объясняет Сайно, пока она вдумчиво его слушает, и выражение её лица становится всё более и более озадаченным. — Мы с Тигнари ждём детей. Мужчины валука шуна могут вынашивать и рожать детей, и, вот… Как-то так, — заканчивает мысль он, видя, как от главного смысла его озвученной мысли Фарузан шокированно расширяет глаза, вскидывая брови, и как её плечи от шока тут же опускаются. Сайно переглядывается с Кавехом, который только неловко, нервно хихикает. Они впервые понимают, что не знают, какой будет реакция Фарузан… Которая всегда, в принципе, была достаточно предсказуемой женщиной. Она молчит ещё некоторое время перед тем, как грозно сжать ладони в кулаки и приставить их к своим бёдрам — если подумать, что она старушка на пенсии, а Сайно — её непоседливый внучок, то такая ситуация вполне бы имела какой-то смысл. Но так как Фарузан является старушкой только морально, на деле имея тело молодой девушки, а Сайно, вообще-то, занимает социальную позицию на несколько ступеней выше Фарузан, и вообще это, по идее, Фарузан должна его бояться, а не наоборот, то эта ситуация становится ещё в несколько раз смешнее — Кавех спешит отойти на несколько шагов в сторону, чтобы не мешать их зрительному контакту. — Как беременный?! Сайно, ты что с ним сделал?! — Фарузан, наверное, могла бы схватить Сайно за воротник, если бы у Сайно он был, но он в своей рабочей одежде, и, так как на улице достаточно жарко, он даже без плаща, поэтому учёная продолжает стоять с руками на своих бёдрах, как-то по-особенному смешно гневно глядя на Сайно. — С моим любимым Тигнари! — она убирает руки с бедёр, хлопая ладонями, а затем тут же охает, помолчав всего несколько мгновений. — Архонты, а как же моя дорогая Коллеи на это отреагировала?! — Мадам Фарузан, всё правда хорошо! — со смешком отвечает ей Сайно, ибо чувствует, что, если не поторопится, то она его загрызёт прям здесь на месте, а Кавех будет свидетелем и потом будет составлять протокол для матр, давая показания. — Тигнари сам этого хотел, мы это планировали, всё в порядке! Мы счастливы! Коллеи отреагировала абсолютно спокойно, она, наоборот, даже очень рада, она готовится стать старшей сестрой, мы все рады, что всё сложилось именно так! Фарузан молчит, прожигая его взглядом, а затем снова складывает руки на груди, поправив очки и подперев одной из них подбородок. — Да-а? — она всё ещё недоверчиво выгибает бровь, но затем выдыхает, когда Сайно в подтверждение ранее сказанных им слов кивает. — Ну, ладно, поверю… Я, правда, пересмотрю свой рабочий график на наличие свободных дней. Постараюсь заехать в Гандхарву, проведать Тигнари и Коллеи! — восклицает Фарузан. Сайно в ответ думает о том, что неплохо будет потом уточнить у неё, когда она конкретно собирается приехать, чтобы и самому в это время отпросится у аль-Хайтама в отпуск. А то одна Коллеи не справится со спасением Тигнари от излишне старческой заботы мадам Фарузан… — Пока сама не удостоверюсь в том, что они счастливы — не поверю не единому слову! — Они вряд ли ждут гостей, мадам Фарузан, — спешит извиниться Сайно, пожав неловко плечами. — У нас много хлопот, нам некогда уделять внимание другим людям. — А я прихожу даже тогда, когда меня не ждут!

***

— Не говори мне, что ты её тогда не успокоил, — Тигнари параллельно тяжело вздыхает, вытирая салфеткой уголки глаз от выступивших в порыве смеха слёз. Сайно выдыхает сквозь зубы, качая головой и закрывая от стыда лицо ладонями. — Дендро Архонт, Сайно, я бы там на полу от смеха валялся! — Я думаю, что валяться на плитке на Большом базаре — это плохая идея. Особенно для беременных лисов, — заботливо, но с улыбкой, отвечает ему Сайно, беря Тигнари за руку. Тигнари улыбается ему в ответ, расслабляясь в кресле, и кладёт вторую свою лапу на уже достаточно большой живот, который растягивает ткань домашней одежды всё больше и больше. Сайно оглядывает Тигнарину одежду, поджимая губы: — Я посмотрю тебе что-то на несколько размеров больше, когда в следующий раз буду в городе, хорошо? Тебе же больше не комфортно в этой одежде. Тигнари фыркает, кривясь. — Не выражайся так, словно я поправился на десять килограммов. Я, конечно, не отрицаю, но всё же, — Тигнари опускает голову на высокую мягкую спинку кресла и вздыхает, всё ещё придерживая на лице улыбку. Закрывает глаза всего на несколько секунд, прежде чем открыть их и заново взглянуть на Сайно, так и продолжающего глядеть на Тигнари с такой любовью и заботой, что аж искры из глаз сыпятся. — Тебя это обидело? Прости. — Нет, я не обиделся, просто беременным людям такое обычно не говорят, Сайно, — Тигнари хрипло смеётся, разглаживая большим пальцем сжатую в своей ладони смуглую руку Сайно. Он всё равно выглядит так, словно чувствует себя безумно опечаленным из-за этой ситуации, и Тигнари бы хотел встать с кресла и поцеловать его в лоб, чтобы доказать, что не обижен, но из-за своего большого (и это ещё не полный срок!) беременного живота Тигнари предпочитает остаться в кресле и только шлёт Сайно воздушный поцелуй, расплываясь в нежной улыбке, чтобы хоть как-то приободрить. Тигнари затем укладывает вторую лапу обратно на свой живот, гладя его, и размахивает хвостом, ибо пребывает в хорошем настроении. — А что потом было? И что, Кавех всё это время просто стоял в стороне, пока мадам Фарузан гнобила тебя за то, что ты меня обрюхатил? Сайно качает головой, фыркает от смеха и облизывает губы, прежде чем продолжить: — Он её успокоил, а потом она сказала, что ей нужно выпить чай с ромашкой после услышанных новостей, — Тигнари коротко смеётся от услышанного, но Сайно всё равно продолжает. — Она извинилась, сказала, что пойдёт домой, ибо они с Кавехом там и так уже несколько часов время вместе проводили… Кавех предложил провести её до дома, а она отказалась, ушла сама. Ну, Кавех тогда мне и сказал, что мы можем в таком случае прогуляться ещё немного вместе, если я никуда не тороплюсь. Отвёл меня к детскому отделу на базаре, сказал, что это будет его первый подарок лисятам… — Но он правда хорошие кофточки подарил… — с такой милой материнской заботой на выдохе говорит Тигнари, и Сайно видит, что он чуть ли не начинает плакать, поэтому тут же встаёт, чтобы подойти его и обнять, а Тигнари только сладко смеётся, принимая мужа в объятия.

***

А как воодушевилась перспективой роли старшей сестры Коллеи! Тигнарина мама, Фахте, всегда с момента её появления в жизни Сайно и Тигнари считала её родной внучкой, а когда недавно проведала сына, который теперь в положении, нашла время для того, чтобы поговорить с Коллеи о роли старшей сестры, потому что взрослая лисица и сама имела как старших, так и младших братьев и сестёр в своей семье, поэтому знала, какие эмоции Коллеи сейчас, в ожидании, может испытывать. Когда по Гандхарве начали расползаться слухи, что старшина ждёт детей, деревенские жители поздравляли не только Тигнари, но и Коллеи, ибо все знали, что Коллеи законно является приёмной дочкой Сайно и Тигнари, а значит законно будет иметь, пусть и не родных, но, всё же, братьев и сестёр. Во время одного из многочисленных разговоров с Коллеи об этом, Тигнари в очередной раз напомнил, что они с Сайно очень рады иметь её в своей жизни, и совсем не считают её неродной или какой-то отчуждённо чужой — они её любят, она им родная, пусть Тигнари и не рожал её, но, так как у него такая возможность есть, Сайно шутил однажды, что она действительно рождённая ими девочка, и они от неё просто это скрывают. Ну и что, что у них разница в возрасте одиннадцать лет? Поэтому и скрывают, как сказал тогда Сайно! Для Коллеи, которая всё ещё старается привыкнуть к тому, что она умеет и готова научиться нести ответственность за что-то очень дорогое и ценное, новость о беременности Тигнари была очень большой честью. Ибо Тигнари уже тогда сказал, что с радостью примет от неё помощь, но, конечно, не будет её заставлять выполнять какие-либо действия. Коллеи сама почувствовала, что горит невероятным желанием помогать ему теперь во всём, что отныне ему в положении будет делать трудно: она легко брала на себя все обязанности по дому, менялась с ним сменами, если он плохо себя чувствовал (а он чувствовал себя плохо достаточно часто, Коллеи переживала и не могла места себе найти в этих ситуациях, но Тигнари успокаивал её тем, что это просто из-за того, что он вынашивает не одного ребёнка, а сразу двоих, у него такие сильные симптомы и последствия), была инициатором приготовления еды, ухаживала за ним и следила всячески, чтобы он себя берёг (хотя Тигнари и сам хорошо справлялся — просто Сайно попросил Коллеи следить за ним, вот она и выполняла послушно отцовскую просьбу). Возможно, из-за того, что Коллеи начала больше и чаще бегать по всяким делам по Гандхарве и постоянно переживала за Тигнари, она начала быстрее уставать, и отныне даже не лежала допоздна, читая инадзумские романы, полученные в качестве подарков на всякие праздники от отцов — она быстро засыпала, крепко спала всю ночь и просыпалась рано утром по звону будильника, когда было время идти на дежурство, а следом — выполнять множество обязанностей и прямых просьб Тигнари, прежде чем снова опуститься в кровать вечером и уснуть крепким сном. Но перед тем, как уснуть, Коллеи часто думала… о всяком. О том, как изменится их с Тигнари и Сайно быт, когда дети родятся — а каждый день это время приближалось, и Коллеи считала архонтовским благословением то, что она может наблюдать вблизи за тем, как растут и развиваются её братья или сёстры и как рад этому Тигнари, сияющий и искрящийся во время беременности. Конечно, она не думала о том, что Сайно и Тигнари перестанут заботиться о ней так сильно, как заботились до этого; не думала и о том, что они насовсем про неё забудут, поглощённые заботой о родных детях. Они регулярно напоминали ей о том, что то, что происходит, и вскоре произойдёт, абсолютно никак негативно не повлияет на их отношение к ней, и они не станут её забывать, а наоборот — постараются уделять ей только больше времени, чтобы она не чувствовала себя забытой. Именно эти напоминания, оглашаемые вовремя, не прекратившаяся любовь и забота по отношению к ней помогли Коллеи выстроить хорошую, здоровую картину их семейного будущего в своих мыслях, и теперь изредка она рисовала в своём блокноте Сайно, Тигнари и себя между ними, держащую за ручки двух маленьких лисят, которые захватили её сознание целиком и полностью. Ибо это же так невероятно — иметь братьев или сестёр! Архонта ради, как же она мечтает о сёстрах! Но, конечно, не расстроится, если в итоге родятся мальчики… Она будет любить их не меньше и удостоверится в том, что дарит им достаточно сестринской любви, которую сама хотела бы получить, когда игралась с детьми других жителей Гандхарвы, думала целыми днями о том, как вскоре наконец сможет подержать на руках маленьких детей Сайно и Тигнари, её братьев или сестёр, встречи с которыми дождаться не может. Коллеи пыталась всячески поощрять свои позитивные эмоции, которые испытывала, думая о будущей роли старшей сестры, и однажды, вернувшись домой вечером с дежурства, её взгляд упал на висящие над её рабочим столом пяльца, на которые была натянута канва, на которой уже были вышиты конкретные рисунки. Точно, вот оно! Коллеи долго ломала голову над тем, что такого она могла бы сделать напрямую для детей, а не для Тигнари, который их вынашивает, пока они ещё не родились, и, наконец, придумала — она может сшить для них мягкие игрушки! А идея, какой конкретной формы эти игрушки должны быть, пришла к ней куда быстрее идеи в принципе что-то сшить — она сошьёт для них игрушки в виде пустынных лисиц, на которых так похожи все представители рода валука шуна. Поэтому, когда Сайно вскоре приехал в Гандхарву, чтобы повидать Тигнари и Коллеи, она, старательно прячась от Тигнари, попросила его привезти ей из города определённый метраж тканей цветов охры, коричневого, чёрного, розового и белого, которые понадобятся ей во время шитья. Сайно никак не прокомментировал выбор конкретной палитры, но Коллеи подумала о том, что он, наверняка, сам догадался — генерал махаматра же, всё-таки. Коллеи очень ждала папу Сайно в следующий раз с тканями, которые должна была получить так же в секрете от другого, беременного папы, как и просила их купить, и Сайно покорно исполнил её требования, всё чётко и ясно так, как она просила: конкретный метраж, конкретные цвета, конкретно в секрете от папы Тигнари. Коллеи только отдала ему долг, как матры, когда получала ткань, чётко выкрикнула «Спасибо!», а потом расслабилась и со смехом обняла, ибо это же, всё-таки, её папа! Однако, как бы сильно Коллеи не старалась прятаться от валука шуна, который в своём положении теперь требовал в три раза (за себя и за двоих детей) больше внимания и заботы, он настиг её прямо в разгар секретного дела — пришёл в её дом тогда, когда она сшивала между собой заготовки тел пустынных лисичек, предварительно аккуратно вырезанных. Тигнари не сразу понял, что к чему, и только заинтересованно, как полагается любому любящему родителю, поинтересовался, что это будет и с какой целью шьётся. Ну, тут, скорее, виновата была уже Коллеи, ибо сама сдалась и рассказала всё, стоило ей только взглянуть в такие нежные и красивые папины глаза… — Я… Решила сшить маленьких пустынных лисичек… Для братьев или сестрёнок. Тигнари сразу изменился в лице, — но не в негативном смысле этой фразы! — открыв рот в удивлении. Закрыл его, не найдя слов, которые мог бы сказать. Сначала Коллеи подумала о том, что он по каким-то причинам посчитал это плохой идеей, но он улыбнулся буквально в следующее мгновение после того, как Коллеи об этом подумала. Засмеялся нежно, глядя на Коллеи, и она с ужасом подорвалась со стула, когда увидела, что его глаза полны слёз. — Всё хорошо, Коллеи! — спешит оправдаться он, но подносит руку к глазам, чтобы вытереть подступающие слёзы. Коллеи борется с желанием обнять его и стоит, глядя на то, как он вроде и смеётся, а вроде и начал же только что плакать — что ей делать?! Почему она довела его до слёз? Она же не хотела, она думала, что ему понравится эта идея! — Малая Властительница Кусанали, клятые гормоны… — Тигнари продолжает смеяться, но точно так же продолжает плакать, и сам обнимает Коллеи, прижимаясь щекой к её щеке, прогибаясь в спине так, чтобы его округлившийся живот не мешал им обниматься, и Коллеи, всё ещё не до конца осознавая, в чём проблема, только обнимает его в ответ, чувствуя себя безумно неловко. Тигнари ласково гладит её спину и шмыгает носом, пока у Коллеи чуть сердце из груди не выпрыгивает! — Это очень мило, Коллеи, это… Это хорошо, я не расстроен, не думай, — он отстраняется, чтобы взять дочку за руки и посмотреть ей в глаза. Коллеи всё ещё выглядит встревоженной. — Но почему ты плачешь? Я не хотела доводить тебя до слёз, пап… — признаётся она, стыдливо вжимая голову в плечи, ибо правда думает, что это она виновата. Тигнари фыркает, снова разражаясь смехом. — Я просто подумал о том, какой хорошей старшей сестрой ты будешь, и мои гормоны довели меня до слёз, — улыбается ей с клыками и зубами он, ярко и солнечно, так что Коллеи начинает улыбаться снова, в этот раз сама обнимая его. Тигнари только гостеприимно принимает её в объятия, целуя в щёку, и снова гладит её по спине, чувствуя, как Коллеи вжалась своим маленьким, едва курносым носиком в его плечо. — Я уже люблю их, пап… — И они тебя уже любят, Коллеи. Им очень понравятся эти мягкие игрушки…