Очаг

Тигнари никогда ещё не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, во втором триместре его беременности. Даже с учётом того, что его состояние явно нельзя приравнять к состоянию здорового человека, ибо он страдает от постоянной тошноты и сонливости, быстро устаёт и часто сталкивается с головокружением. Но он был счастлив, какими бы негативными последствиями не сопровождалось то, чего он так долго и верно ждал. Ему не было приятно светящее прямо в лицо солнце по утрам, от которого приходилось кривиться, нехотя поднимаясь с кровати, но теперь валука шуна просыпался с удовольствием, улыбкой и горящими глазами, чувствуя, словно вот-вот готов закричать от восторга и счастья. Гандхарва бы его за это не отблагодарила, но и он лис достаточно сдержанный и эмоционально зрелый, поэтому кричал, разве что, в своих мыслях, лелея мечты о том, что совсем скоро его, по-детски красочные для взрослого человека, мысли и мечты станут реальностью. Долгожданной и уже любимой реальностью, и сейчас Тигнари разве что со смехом вспоминает свои слова о том, что никогда не захочет иметь детей в будущем, пока был подростком и над ним подшучивали родители, говоря, чтобы он в столице, пока в Академии учится, сильно не торопился со взрослой жизнью. Сколько бы времени не прошло с их первых с Сайно свиданий, пока оба были ещё студентами, сколько бы вежливых и искренних улыбок Тигнари не повстречал в своей жизни с того момента, Сайно был его всем, его улыбка была для Тигнари всем миром, минутной слабостью, островком спокойствия и тишины в их порой громкой жизни. И Тигнари неимоверно, чрезвычайно сильно рад тому, что у него есть возможность хранить от Сайно… небольшой секрет, появления которого они вдвоём так долго ждали. Хранить этот секрет наедине с самим собой и теми людьми, доброчестными и порядочными жителями Сумеру, которые заберут от Сайно и Тигнари самые лучшие привычки и черты, было для Тигнари ничем иным, как благословением Дендро Архонта — мама Тигнари, впрочем, выразила такую же мысль вслух, пища от восторга и счастья. Это было для Тигнари умиротворением, покоем в водовороте постоянных, привычных для его жизни событий и перемен, но наравне с тем, как он был рад хранить эту тайну, ему до жути сильно хотелось поделиться ею с кем-то другим — и не просто с кем-то другим, а конкретно с Сайно. Именно Сайно, как второй родитель этих детей, должен был узнать об этом секрете первый, порадоваться так же сильно, как порадовался этому Тигнари, и уже потом они смогут рассказать об этом их родителям, друзьям, любимой дочке и другим людям, которые входят в их тесный круг общения… Тигнари чувствовал себя прекрасно, прячась по вечерам и ночам от лишних глаз и ушей в своей спальне и глядя на свой маленький, ещё не так сильно заметный живот с улыбкой и ощущением, словно все его тревоги, страхи и переживания больше не имеют никакого смысла. Потому что вот оно, его счастье, спокойствие и самые горячие и искренние чувства — его дети, маленькие лисята, которые совсем скоро появятся на свет яркими лучами солнца и осветят жизнь Тигнари небывалой радостью, заботой и любовью, которую он с гордостью, особой нежностью и трепетом в груди примет. Ибо уже принимал однажды и принимает до сих пор от Коллеи, его родной, любимой девочки. Тигнари больше не чувствовал себя так одиноко, когда Сайно возвращался в столицу на работу. Ну, может, иногда гормоны брали вверх, и Тигнари, даже не смотря на присутствие в его жизни новых, долгожданных маленьких валука шуна, всё же расстраивался, скручиваясь импровизированным клубком на их с Сайно кровати, но вовремя вспоминал о лисятах, которые вряд ли хотели бы, чтобы папа расстраивался. Тигнари всегда был серьёзным человеком, которому трудно было пасть на колени перед волной сильной любви и заботы, но он растаял от своей беременности. Он никогда не думал, что это отразится на нём настолько сильно: пусть он и испытывал теперь постоянно тошноту, а приступы уже, казалось, привычной для него головной боли участились, и его быт изменился под влиянием на него теперь ещё более сильной осторожности и не самых благоприятных последствий беременности, он был счастлив. Тигнари был уверен в том, что он самый счастливый человек во всём Тейвате. Он без конца теперь трогал свой живот, — особенно тогда, когда о беременности узнали Сайно и Коллеи, и теперь Тигнари не приходилось от кого-либо скрываться, а значит, о главных событиях в его жизни теперь мог узнавать кто угодно — общался с лисятами (но делал это преимущественно наедине, ибо считал, что разговоры с его детьми — их интимные разговоры всего на троих, ибо лисят, всё-таки, двое, и других слушателей и участников в их диалоге быть не дожно), всячески уже начинал с ними сюсюкаться и, Тигнари признаёт это абсолютно без стыда, мог расплакаться отныне от любых мыслей и визуализаций их будущего, где был бы он, Сайно, Коллеи, лисята, которых он бережно носит под сердцем, и, возможно, могли бы быть ещё и другие лисята, если они с Сайно задумаются о ещё одном пополнении в дальнейшем… Это всё было таким новым для Тигнари, таким иногда странным и неизведанным, но он был чрезмерно, искренне счастлив. Не только потому, что он скоро станет папой, но и потому, что Сайно и Коллеи испытывали точно такие же чувства. И если Сайно, к сожалению, не мог на постоянной основе быть рядом с Тигнари, то Коллеи была рядом с ним всегда. Она будто стала его вторым хвостиком — ходила теперь зачастую за ним, ухаживала, следила, чтобы никакая угроза не мешала его размеренной, спокойной жизни в ожидании родительства, и, конечно, была рядом со своими будущими братьями или сёстрами всё время, чтобы следить за их постепенным ростом. — Такие большие уже, — с предыханием говорит Коллеи, прижимаясь головой к животу Тигнари, на который так же положила свои ладони, бережно и очень осторожно. Тигнари улыбается в ответ на её слова, положив свою лапу на макушку дочки, и ласково перебирает её зелёные волосы, распутывая появившиеся из-за ветра на улице небольшие колтуны. Он и поверить сейчас не может, что Коллеи когда-то правда боялась потрогать его живот и даже спросить о разрешении сделать это — Тигнари тогда сильно удивился, думая, что Коллеи изначально будет уверена в том, что ей никогда не будут запрещены подобные действия, а она ещё и сомневалась, думая, стоит ли делать это. — Лисята… Тигнари прыскает от смеха, думая, как бы можно было нежно ответить Коллеи, но нежность так и исходит из его сердца, выливаясь в слова: — Это они ещё маленькие. Будут больше, но точно не больше средних размеров туканов. У тебя в руках точно поместятся, — отвечает с заботой он, сам, как шоколад на жаре, плавясь от собственных слов — ему не верится в то, что всё это происходит! Прошло уже несколько месяцев, как он старается привыкнуть к переменам в своём теле и жизни, и Тигнари всё ещё иногда проигрывает своим гормонам, когда думает о том, что внутри него растут и развиваются две будущие жизни, которые, он точно убедится в этом, проживут спокойную и мирную жизнь в любви и заботе, которые им будут дарить не только родители, но и старшая сестра. Коллеи отстраняется, глядя на Тигнари, и улыбается, подсаживаясь на диван к его боку, чтобы обнять. Валука шуна ласково, но крепко обнимает Коллеи одной рукой, продолжая удерживать вторую на своём животе и нежно разглаживает ею натяную кожу его большого живота, скрытого тканью туники. Хорошо, что Кавех передал ему кремы, которые помогут с профилактикой растяжек… Коллеи укладывает свободную от объятий с папой вторую руку на его живот тоже, ласково гладя, и улыбается, опуская голову на Тигнарино плечо — он укладывает свою голову на её, прижимаясь к ней щекой, но сначала целует Коллеи в макушку, прикрывая глаза. — Не иди в ночную смену сегодня, ладно? Посидим вдвоём, ты отдохнёшь… Можешь со мной в кровати поспать, если хочешь. — А как же ответственность и взрослая жизнь? — шутя, тихо бурчит Коллеи, едва вздрогнув плечами из-за смеха. Тигнари цокает, явно подозревая, кто наговорил ей таких жизненных мудростей, и стискивает её в своих объятиях крепче, накрывая её ладонь на его животе своей. — Ответственность и взрослая жизнь подождут, когда у меня пляшут гормоны и когда маленькие лисята хотят побыть со старшей сестрой. Пусть наш самый ответственный со взрослой жизнью генерал, — причитая, шутит Тигнари, и Коллеи абсолютно уверена в том, что в его словах минимум серьёзности, — сам справляется с её последствиями и составляющими, а мы поужинаем питой, почитаем деткам на ночь и сами наконец выспимся, а то заработаешься и будешь потом испытывать выгорание и вечную усталость, а я — ходить весь день вялый и, в принципе, и так уставший… Верь мне, я твой отец и знаю, о чём говорю…

***

Накануне дня рождения Коллеи, в начале мая Тигнари, прихватив с собой льняную сумку, внутри которой был кошелёк с морой и две фляги, до краёв наполненные водой, отправился в город, чтобы купить вместе с Сайно дочке подарок на день рождения и проведать мужа, которого к тому моменту не видел уже больше недели (это ничто по сравнению с ситуациями, когда Сайно не был дома больше четырёх недель, но гормоны, вызванные беременностью, заставляли Тигнари скучать по Сайно и спустя достаточно короткое в разлуке время). У него был вариант отправиться несколькими днями позже вместе с несколькими своими соседями, знакомыми из Гандхарвы, но Тигнари подумал, что ехать в столицу одному будет выгоднее: так он, возможно, сможет быстрее добраться до города, а значит, он как можно быстрее встретит Сайно и не проведёт слишком много времени на солнце, что спровоцировало бы перегрев и солнечный удар, который ему, беременному, совершенно не нужен. В Сумеру нет высокоточных наук, как, например, в Фонтейне, хотя и в Фонтейне учёные зачастую не могут руководствоваться лишь своими технологиями, всё ещё отдавая предпочтение старым источникам информации, которую медики собирали… не самыми гуманными способами. Но, в отличие от Фонтейна, в котором активно процветают новые технологии, которых раньше не знало человечество Тейвата, в Сумеру врачи и учёные могут опираться лишь на книги, исходя из которых Тигнари уже пересёк половину своей беременности, и, опираясь на собственные расчёты и научную литературу, мог быть на сроке от семнадцатой до девятнадцатой недели. Все его симптомы и банально размеры указывали как раз на это, и Тигнари даже не знал, радоваться ему из-за того, что половина беременности уже прошла, или нет — всё же, он признаётся, что быть в положении ему понравилось… Тигнари и правда был большим уже сейчас. Он был уверен в том, что его размеры соответствуют среднестатистическим размерам при беременности двойней, даже, возможно, он был немного больше этих среднестатистических размеров, но, не смотря на все его убеждения о том, что он знал, на что идёт, и был к этому готов, справляться с симптомами и последствиями его многоплодной беременности всё ещё было тяжело, хотя у него за спиной четыре месяца привыкания к тому, что вскоре его поглотят кардинальные изменения (и уже начали поглощать). Хотя его первый триместр уже давно прошёл и токсикоз должен был тоже исчезнуть, Тигнари всё ещё иногда мог испытывать тошноту, которую мама в письмах описывала как вполне ожидаемое явление из-за того, что дети давят ему на поджелудочную. Уже на этом сроке Тигнари столкнулся с отёками и одышкой, но пока что они, наверное, не такие ощутимые, как будут вскоре… Тигнари иногда ловит себя на мысли, что об этом лучше не думать, чтобы не запугивать себя и не забивать голову лишними тревогами, так что старался отвлекаться на всевозможные вещи, которые приносят ему позитивные эмоции и делают его по-настоящему счастливым. К списку этих вещей вполне можно отнести эту идею визита Сайно в городе. В Сумеру действительно было жарко и душно, и хотя Тигнари совершенно не любит такую погоду, она не волновала его так сильно, как могла бы, пока он думал по дороге в город о том, что можно было бы купить для Коллеи в качестве подарка и чем бы они с Сайно могли поужинать вечером — это такие маленькие и совершенно незначительные, привычные для их семейного быта вещи, но именно они каждый раз вызывали на лице Тигнари нежную улыбку, по которой сразу можно было догадаться, о чём или о ком он думает. Когда Тигнари оставлял свою лошадь, на которой прибыл из Гандхарвы в столицу Сумеру, в стойле на въезде в город, он чувствовал себя странно. Сначала он подумал о том, что, скорее всего, это из-за того, что он давно не пил воду, и вот-вот у него может случиться перегрев, но по большей части эти странные ощущения не были похожи на то, как он чувствует себя, когда проигрывает перед жарой и палящим солнцем, и они распространялись в области его живота, который уже было отчётливо видно со стороны. Тигнари испугался, что эти шевеления-ощущения в его животе могут означать, что с детьми что-то не так, поэтому, выглядев в поле своего зрения ближайшую лавочку в тени, решил незамедлительно двинуться к ней, чтобы посидеть и перевести дух: во-первых, так бы он успокоился, а во-вторых смог бы подумать, что ему делать, если действительно происходит что-то плохое. Даже думать об этом не хочется. Теоретически, здесь, недалеко, в десяти минутах ходьбы, живёт Сайрус, к которому Тигнари мог бы заглянуть в гости, ну или, в крайнем случае (при очень плохом раскладе событий), Тигнари мог бы отведать Бимарстан, переплатив им лишнюю копейку за то, чтобы они срочно его осмотрели. Он не любил себя накручивать все прошедшие месяцы беременности, избегая бессмысленных страхов и тревог, но почему-то сейчас, испытывая давление не только из-за жары и солнца, но и из-за толпы и городской суматохи и шума, Тигнари напуган. Он даже не сможет объяснить, почему он вдруг испугался, но сейчас, одной рукой держась за живот, а второй, дрожащей, крепко держа флягу с водой, Тигнари, сбивчиво дыша, то ли из-за того, что накрутил себя, то ли из-за того, что это действительно происходит, чувствует, как к глазам подступает предобморочная темнота. Он, дрожа и испытывая сильную тревогу, опускается на лавку, стараясь расслабиться, нервно гладя свой живот лапой и облизывает губы, стараясь размеренно и глубоко дышать. Всё хорошо. Он и его дети в безопасности, ничего не происходит, а подобные шевеления внутри себя Тигнари испытывает ещё давно, так что… О. Что же, это определённо был пинок. Тигнари притуплённо смотрит в небо ещё какое-то время, прежде чем опускает взгляд на свой живот, чувствуя ещё один, но уже посильнее, пинок от одного из своих детей. Его лисёнок что, всё это время ворочался внутри Тигнари, не в состоянии уснуть, а теперь, когда родитель наконец добрался до пункта назначения, решил напоследок ещё и пинками удивить? Тигнари опускает ладонь на то место, куда ранее ударил его ребёнок, и он снова невесомо толкается внутри, то ли рукой, то ли ногой ударяя прямо в то место, которое накрыл своей лапой родитель. Тигнари прыскает от смеха и чувствует, как появившаяся ранее внезапно тревога плавно покидает его сознание и грудь, возвращая сердцу размеренный ритм стука. Он только что впервые почувствовал, как толкаются его малыши! Он никогда в жизни счастливее не был! Удивительно, ну, или это совпадение, случившееся благодаря милости Малой Властительницы Кусанали, что Тигнари только что прибыл в город, намереваясь сразу же отправиться в Академию, чтобы встретиться с Сайно, который должен прямо здесь и сейчас об этом узнать. Он будет в восторге! — Тигнари! А, да… «В восторге будет ещё кое-кто, помимо Сайно» — думает Тигнари, когда поворачивает голову в сторону и видит приближающегося к нему Сайруса. Тигнари явно не исключал, что встреча с приёмным отцом Сайно будет возможна: в конце концов, Сайрус жил на самой окраине города в менее индустриализированном от центра столицы районе. Да и, к тому же, Тигнари и Сайрус виделись в последний раз достаточно давно — несколько месяцев назад, когда Тигнари приезжал вместе с Коллеи и Сайно в город для того, чтобы поужинать с Сайрусом у него дома и рассказать, что Сайрус скоро станет дедом. Так что, в отличие от своих родителей, Тигнари виделся с Сайрусом достаточно редко, и сейчас был чрезмерно рад его увидеть: он улыбается, намереваясь подняться с лавки, придерживая живот, чтобы встать и поприветствовать свёкра, но Сайрус, Тигнари отчётливо это слышит, шикает на него, ещё и размахивая рукой, намекая, чтобы Тигнари не вставал. — Сиди-сиди, папаня! — ворчит он, подходя ближе и наклоняясь, чтобы поприветствовать Тигнари короткими объятиями. Они обнимаются совсем недолго, а затем Сайрус отстраняется, чтобы сесть рядом, и почти сразу опускает свой взгляд на увеличившийся с того времени, как он его в последний раз видел, живот Тигнари. И смеётся с каким-то неописуемым восторгом, — интересно, кого Тигнари это напоминает? — спрашивая, можно ли потрогать; Тигнари легко разрешает, и Сайрус почти сразу кладёт свою большую смуглую ладонь на живот Тигнари, скрытый под тканью лёгкой, просторной кофты. — Изменился за несколько месяцев, а, лис? — Да, есть немного, — хохочет Тигнари, и Сайрусу остаётся только рассмеяться в ответ тоже — Тигнари может догадаться, что подобную реакцию у Сайруса вызвало видение того, как забавно дёргается большой живот Тигнари, пока он смеётся. Пока Сайрус, бубня какие-то сюсюканья, гладит и смотрит на его живот, Тигнари дёргает ухом, оглядываясь по сторонам, прежде чем взглянуть на сумки Сайруса, с которыми он пришёл, и которые сейчас стоят у лавки на щебневой дорожке. — По магазинам ходил? — А? А, да, мясо надо было купить, овощи всякие, а то дома вся еда закончилась. Ещё и сезон посева скоро, у-у-у! Семян купил, буду огород засаживать, гляди, если Нафис перестанет бурчать на меня каждый день, глядя на мой «увядающий» огород, то прорастёт всё! Идиот старый, только и умеет каркать, а у меня потом не выживает в огороде ничего! — Тигнари смеётся из-за упоминания о своём наставнике, свободной ладонью размахивая в воздухе, чтобы небольшой его поток охладил вспотевший лоб и шею Тигнари из-за жары — так действительно становится легче. — А ты к муженьку сюда приехал? — Ага. Он ко мне редко приезжает, но я к нему — ещё реже, — отшучивается Тигнари, пока Сайрус цокает и отмахивается в его привычной старческой манере. — Вот это так бы и дал ему по шее! Мужа и детей бросил, сам где-то выгуливает свои… вот эти вот! — Сайрус складывает руки на груди, вздыхая тяжело и потирая переносицу переносицу, прикрыв глаза. — А вы бы хоть зашли ко мне сегодня, а то мне же скучно одному! Я тебя так давно не видел, соскучился уже, а ты вон, огромный какой уже! В следующий раз, гляди, увижу уже тогда, когда внуки родятся и дедом законным буду! Тигнари улыбается ему, кивая, и прикидывает в голове примерный план своих дальнейших действий, раздумывая над тем, найдётся ли у них свободный часик, чтобы заскочить к Сайрусу на ужин. А потом ловит себя на мысли, что это хорошая идея: ему в моменте, почему-то, так перехотелось сегодня заниматься чем-то бытовым, чем он всё время занимается в Гандхарве, и даже не находит в себе больше сил приготовить им с Сайно ужин… Вот и договорятся с Сайрусом, чтобы прийти к нему на ужин, и убьют двух зайцев одним выстрелом: Сайрус останется доволен, что дети и внуки про него не забыли, а Тигнари и Сайно поужинают в хорошей компании, а то, Тигнари уверен, Сайно, даже живя в одном городе со своим отцом, всё ещё редко с ним видится. И Сайрус явно пилит ему мозги из-за этого похлеще Тигнари. — К слову, о внуках, — прерывает создавшуюся тишину Тигнари, снова ласково опуская ладонь на свой живот. — Один из них толкался буквально за несколько минут до того, как ты пришёл. Впервые толкался. — Впервые толкался?! — Сайрус тоже поспешно кладёт руку на живот Тигнари, и Тигнари, слегка посмеявшись в ответ, замирает, прислушиваясь к ощущениям и шевелениям внутри себя, ожидая, что лисёнок, как по заказу, снова толкнётся сейчас тоже, но… Ничего не чувствует. Уснул, что ли?.. — Ну-ка, внучата, порадуйте деда, ну! — Мне кажется, что они уснули… — вздыхает Тигнари, видя, как тут же меняется в лице Сайрус. — Не шевелятся… — Ну, как так-то?! Ни вы, ни Нафис, ни даже внуки меня не любят! — Сайрус, мы все любим тебя! Вечером, когда Сайно и Тигнари всё же зашли к Сайрусу на ужин, захватив с собой бутылку мондштадского одуванчикового вина, Сайрус снова предпринял попытку выждать и почувствовать пинки своих внуков. И снова ничего не ощутил.

***

Тигнари спалось беспокойно в третьем триместре его беременности. Может, дело было в том, что он много нервничал и думал о всяких первых пришедших в голову переживаниях — а потом ловил себя на слезах, появившихся на щеках совсем внезапно, когда смотрел на переливающуюся белую луну. В одиночестве. Может, дело было в дискомфорте — с большим, уже на двадцать пятой неделе своего срока беременности, животом иногда Тигнари находил себя натруженным даже из–за бытовых и стандартных для него действий. Он действительно больше не то что не мог, а не хотел наклоняться, делать резкие движения и особенно повороты, из–за которых грузно кружилась голова, и тем более приседать — без помощи посторонних рук ему теперь было трудно встать. Тигнари знал, что всё будет именно так ещё с того самого дня, как впервые заметил у себя увеличение груди, низа живота и странного опухания ореолов, — но в глубине души такого долгожданного и желанного — хотя сейчас часто хотелось плакать в конце дня из–за усталости, дискомфорта и неприятных мечущихся ощущений внутри себя. По–другому быть и не должно: в конце концов, ему сказали, что он вынашивает двоих детей, и его импульсивное и отличное от тогдашнего, привычного, состояние было вполне объяснимо ударившими в голову гормонами и зарождающимися в сознании животными и человеческими материнскими инстинктами, да и, посоветовавшись со своей мамой, Тигнари точно заверил себя в том, что это ожидаемое и вполне обычное состояние для него, беременного и уже активно готовящегося к скорому появлению собственных детей. И всё ещё, Тигнари иногда было до жути страшно. Даже будучи, хоть и поверхностно, осведомлённым в психологии людей, он, к сожалению, не мог найти грамотное объяснение берущим верх по вечерам, а иногда и по утрам, что потом растянется на весь день, страхам. Тигнари соглашался, когда ему говорили о том, что его страхи сейчас — это просто последствия переживания нового опыта, который ещё никогда ранее с ним не происходил, и послевкусие характерной для беременных лисов эмоциональности и особенно сильной чувствительности, но сколько бы Тигнари сам не успокаивал себя, сколько бы его не успокаивали другие, близкие люди, — Сайно и Коллеи в первую очередь — страх никуда не исчезал, а просто уверенно срезался, корнем оставаясь в подкорке мозга Тигнари. А потом снова давал плоды в виде слёз и испуганных глаз, поджатых ушей и хвоста у Тигнари — он чувствовал себя совершенно беспомощным и жалким, но ничего не мог с этим поделать, проигрывая собственным эмоциям. И гормонам тоже. Сайно и Коллеи заставляли его поверить в то, что эти эмоции и переживания — не пустые, но и уделять им столько своего внимания Тигнари правда не стоит, так как они не несут в себе никакого смысла. Тигнари боится стать плохим отцом для своих детей, которые уже скоро явятся на свет яркими расцветающими подсолнухами, но он уже успешно вырастил и воспитал Коллеи, став для неё хорошим примером для подражания и папой, которым она действительно гордится. Тигнари боится остаться в одиночестве, но у него есть Сайно, давший клятву о вечности и неразлучности, у него есть Коллеи, которая в любой момент подаст руку, как однажды любезно подал ей руку сам Тигнари, и скоро у него будут маленькие лисята, которые наполнят дни позитивными эмоциями и приятными воспоминаниями. Лисята, чьими родителями будет он и Сайно. Сайно, каждый день молящийся Дендро Архонту за покой и благополучие в жизни своих уже любимых, но ещё не родившихся детей, своей любимой дочки Коллеи и своего любимого, единственного партнёра навеки Тигнари. На самом деле они ещё давно стали маленькой семьёй, когда только Сайно признался Тигнари в желанной вечности вместе с ним, и в днях, которые хотел бы провести только с Тигнари, и чуть позже они уже стали родителями, когда Сайно вернулся из Мондштадта с напуганной, худенькой и совсем крошечной Коллеи, укутанной в огромный плащ, который смешно свисал между её тощих маленьких ножек и ручек ещё меньше. Она тогда совсем не улыбалась, только хмурилась или испуганно глядела по сторонам, то ли со страхом, то ли с любопытством разглядывая всё вокруг, и плакала по ночам, просыпаясь от кошмаров. А через несколько лет, проведённых в Гандхарве, ставши добропорядочным и гордым лесным дозорным под наставничеством Тигнари, она уже смеялась и улыбалась каждый день, любезно подавая каждому жителю Гандхарвы руку помощи. В настоящее время, когда она напоминала об этом Тигнари всякий раз, как только слышала от него слова про него в роли плохого папы, она доводила его до слёз: он знал, что это правда, но не мог принять такую простую истину, и внутренний конфликт и спор выходили слезами и грустно поджатыми к голове ушами, жалобно поджатым к животу пушистым и большим чёрным хвостом (который во время беременности, казалось, распушился и стал ещё длиннее и гуще) и руками, бесцельно опущенными на всё тот же большой и ноющий живот. Лисята в такие моменты, казалось, тоже были против откровенной лжи в голове папы, пинались и всем своим присутствием показывали, что Тигнари не прав. Иногда его это успокаивало и он возвращался в строй стабильного эмоционального фона, не пестрящего резко негативными эмоциями в виде излишней агрессии или слёз. Он правда пытался до последнего гордо держать осанку и позицию, но Сайно и Коллеи, всегда находящиеся рядом, вовремя говорили, что яркие эмоции — это точно не то, чего ему стоит стыдиться, особенно будучи в таком положении. Тигнари чувствовал себя хорошо, когда они позволяли выплакаться в свои плечи, и ему правда становилось легче. И он правда был им благодарен. А ещё Тигнари стал очень много отдыхать… от отдыха. Благодаря тому, что он ушёл в отставку и полностью посвятил себя декретной жизни будущего родителя, у него теперь целые дни были свободными, а Коллеи и его знакомые избавляли его ещё от более мелких дел, абсолютно не связанных с работой: помогали стирать бельё, готовить пищу, когда ему это было особенно тяжело делать, и, в конце концов, просто были рядом. Именно поэтому сейчас Тигнари, предварительно поев и приняв тёплую приятную ванну, мирно спал в своей кровати на горе подушек, чтобы было помягче и поприятнее. Он укрыл себя хвостом, дёргая иногда во сне смешно ресницами, носом или ушами — Сайно всегда нравилось на это смотреть, но его, на данный момент, нет рядом с Тигнари, хоть он и уехал в столицу несколько недель назад и уже скоро должен был вернуться. И Тигнари снился сон… Ему показалось, что во сне едва скрипнула дверь, и из–за этого он дёрнул инстинктивно лапой, хмурясь и навостряя уши — будто где–то вокруг него спрятался хищник, вот–вот готовый напасть на него и лежащих возле него лисят, маленьких и укутанных в пелёнки, лица которых он не может увидеть из–за белых тканей, в которые они укутаны, и тумана, скопившегося ранним утром в деревне Гандхарва, но он чует своим острым нюхом и ощущает нежным трепетом сердца, что это они — его крошечные, только–только явившиеся на свет, любимые и дражайшие лисята, которых он защищая укрывает длинным хвостом, пряча от поджидающего где–то поблизости хищника. Он то и дело оглядывается по сторонам, успокаивая своих кряхтящих лисят мягкими поглаживаниями ладонью, — отличие, наверное, только в том, что он ждёт двух лисят, а в пелёнках перед ним лежат трое, и все одинаковые, белые-белые, словно из фарфора. Тигнари обращает внимание на каждый мельчайший звук, дёрганно смотря по сторонам, но только лишь потому, что его родительский инстинкт кричит ему о том, чтобы он защищал детей. Он должен это делать. — Ш–ш–ш… Как шёпот густого тропического леса. — …Ш–ш… Нари… Чш–ш-ш… Он хмурится, дёргая ушами, и слышит раздающийся из-за деревьев и кустов смех… Животные хищники явно так не смеются. Значит, это всего лишь сон… А жаль… Тигнари так понравилось видеть своих лисят… Тигнари открывает глаза нехотя, хмурясь и пытаясь понять, сколько он спал, но по горящей на тумбе рядом свече и лёгкому лунному свету, проникающему в спальню сквозь плотный тюль, он с огорчением осознаёт, что сейчас едва ли восемь часов вечера. Значит, он спал от силы часа четыре — оно и понятно, почему так болят руки, почему ноет голова в зоне лба и висков и почему горло пересохло с привкусом желудочного сока, которым его регулярно тошнит каждое утро из–за давления плодов на поджелудочную. Сделать бы несколько глотков воды… — Проснулся, лис. Только сейчас Тигнари чувствует возобновившиеся поглаживания по своему плечу, перекату мышц на лопатках, едва скрытых тканью лёгкой домашней туники, растянутой из–за быстро растущего беременного живота. Тигнари вздыхает, мгновенно слабо улыбаясь, и прикрывает в расслаблении глаза: Сайно, пахнущий пустошью мёртвой пустыни и богатством и сочностью тропического дождливого леса одновременно, наклоняется и целует плечо Тигнари, ловко перепрыгнув невесомыми поцелуями на щёку, предварительно убрав в сторону чёрные, опустившиеся уже ниже плечей к груди волосы, от которых Тигнари, почему–то, не спешил избавляться. В лицо, однако, Сайно не торопится заглянуть, и поэтому отстраняется, оставляя Тигнари совсем в холоде и одиночестве, без своих горячих пустынных и крепких смуглых ладоней, из–за отсутствия которых на своих плечах Тигнари тут же неосознанно начинает скулить, мигом поджав едва уши. Сайно смеётся хрипло, едва различимо в скрежете уличных сверчков и перебора природных звуков, — шумящего неподалёку водопада, например — и тут же наклоняется снова, чтобы звонко поцеловать тонкую кожу ушей Тигнари, от чего лис расцветает снова, довольно улыбаясь и поджимая ноги. — Ну, Нари, — Сайно гладит его спину, останавливается пальцами на пояснице и едва надавливает — Тигнари в миг прогибается, заходясь мельтешащим по постели хвостом, — не хочешь посмотреть на меня? — Сайно надавливает пальцами сильнее и принимается растирать ими молочную нежную кожу на пояснице, то место, которое отзывается болью больше всего, и там, где выходит из неё пушистый полуночный хвост. Тигнари вздыхает расслабленно, мурча на выдохе и скуля. Сайно смеётся, когда слышит его реакцию, и видит, как у него тут же расслабляются плечи. — Правда? Настолько нравится? — Мг… Поэтому Сайно, как самый лучший и покорный муж, продолжает делать массаж Тигнари. Тигнари лежит неподвижно спиной к нему ещё как-то время, стуча хвостом по матрасу и мурча, пока не прерывает тишину, так и вдохновляющую уснуть снова: — Всё, всё, Сайно… Прекращай, я сейчас обратно усну… Сайно послушно убирает руку с его поясницы, подкладывая руку под голову, чтобы положить её на ладони и любоваться Тигнари… пусть и всего лишь его спиной. Они пребывают в тишине ещё какое-то время, и Сайно уже хочет было ласково попросить, чтобы Тигнари повернулся к нему, чтобы Сайно мог взглянуть ему в лицо, но Тигнари коротко оборачивается через плечо, улыбаясь, и, видимо, сам хочет повернуться к Сайно. Придерживая живот обеими ладонями по обе стороны, Тигнари, едва скривившись от неудобства и дискомфорта, медленно и неспеша поворачивается на другой бок, надавливая на матрас ногами и локтями. Сайно, вроде бы, и хочет помочь, но не знает как, и Тигнари шикает на него, говоря, что справится сам. И правда справляется — через полминуты он уже лежит лицом повёрнутый к Сайно, и, подложив одну руку под голову, виляет хвостом, вторую ладонь вытянув вперёд, жаждая взять мужа за руку. — Привет. Тигнари улыбается. — Привет. Сайно берёт его руку, нежно вкладывая его фенечью лапу в свою шероховатую мозолистую ладонь, и, придвинувшись на кровати ближе, целует покрытую мягкой и частой тёмной шерстью руку Тигнари несколько раз с небольшими перерывами, растворяясь в дарящих прикосновениях и поцелуях. Сайно прижимается к его ладони, то и дело снова касаясь нежных животных подушечек устами, а Тигнари только продолжает мурчать в ответ, прикрыв глаза. Когда Тигнари открывает их, он видит, что Сайно смотрит прямо на него, даже не скрывая любуясь его красотой, и одними только губами говорит мужу «Люблю тебя», прежде чем посмотреть на живот Тигнари. — Как тут мои и папины лисята любимые? — Сайно в миг подскакивает с кровати снова, а Тигнари смеётся, подвигаясь ближе к середине широкой деревянной кровати, чтобы Сайно с края не приходилось далеко тянуться и Тигнари всё ещё оставлял ему достаточно места для того, чтобы прилечь. Сайно руками заправляет белые волосы за уши и откидывает их за плечи, становясь перед кроватью на колени, и чуть вытягивается вперёд, чтобы положить ладонь на твёрдый, большой живот Тигнари — он в миг накрывает руку Сайно своей собственной, глядя ему в глаза и улыбаясь. Генерал махаматра смотрит на Тигнари в ответ какое–то время, а потом едва разглаживает кожу на животе Тигнари, глядя снова на него и выглядывающую бледную натяную кожу, всю в растяжках и проступающих венках. С одной стороны просматриваются тёмные узоры татуировки у Тигнари на бедре, там же едва заходит на бедро шрам от удара молнии. — Даёте папе отдохнуть от вас? Видели бы вы его сейчас, уставшего и сонного. — Неправда, — Тигнари зевает в кулак второй ладони, — совсем я не уставший и не сонный, — и подкладывает свободную руку обратно под голову, подавляя желание снова зевнуть. — И совсем они мне не мешают. Я их люблю. — Конечно. Я тоже их люблю. — Но ты не находишься рядом с ними круглосуточно, — Тигнари издевательски выгибает бровь и ухмыляется. — Я прихожу к ним по возможности, я уже им лично это говорил. И они знают, что я совсем не хочу такой нестабильности в наших отношениях, но у меня нет другого выбора, если я хочу обеспечить им хорошее будущее, — Сайно приближается к животу Тигнари впритык, оставляя на коже, ткань туники с которой убирает самостоятельно, несколько поцелуев. А потом, поднявшись, наклоняется к Тигнари и целует его тоже, ласково поправляя запутанные волосы у него на голове. Сайно садится на кровать снова, теперь уже расслабляя на матрасе и ноги, и ложится возле Тигнари, который всё это время смерял движения Сайно спокойным и заинтересованным взглядом. До тех пор, пока шевеления в животе Тигнари резко не перебились сильно ощутимым толчком изнутри, от которого ему показалось, что его сейчас стошнит. Тигнари вслух охает, тут же накрывая место удара рукой и кривясь от неприятных ощущений внутри себя, которые дополняют дискомфорт и неприятное полное чувство размеренных, но постоянных и многочисленных шевелений их с Сайно двоих лисят. — Что? Что такое? — Нет… Нет, ничего. Они просто пинаются. Ничего серьёзного. Сайно наигранно хмурится, глядя на живот Тигнари. — Разве можно так вести себя с папой? М? — комично причитает он, кладя одну руку на беременный живот мужа и гладя его. Не слишком напористо, но и не невесомо. — Делаете ему больно, так ещё и не извиняетесь — так нельзя. Вот родитесь на свет, папа Сайно будет вас учить манерам и этикету… — О, Дендро Архонт, не напоминай. Я стараюсь не думать об этом, особенно когда вспоминаю, что кто–то из них унаследует твой характер. — Ты имеешь что–то против моего характера? — Да. Ты вредный и неусидчивый. — Ты тоже вредный. — Я вынашиваю твоих детей и у меня гормоны — мне можно! Сайно и Тигнари смеются одновременно и заливисто. — Как там Коллеи? — Уже спит, — отвечает Сайно, и Тигнари думает о том, что он наверняка заходил к ней, прежде чем прийти к нему. — Бедная девочка так устаёт, что засыпает с уходом солнца и просыпается с его приходом. — Иногда я очень жалею о том, что не могу ей помочь… — Тигнари жалобно вздыхает, сводя брови и опуская ладонь на свой живот. — Мне кажется она очень рада, что ты ей не помогаешь, — Сайно замечает замешканное и недоумённое выражение лица Тигнари, но, прежде чем спешит объясниться, он накрывает ладонь Тигнари, крепко стискивая её своей рукой. — Ну… в смысле… Ты не перенагружаешься и выполняешь только одну, самую ответственную на данный момент задачу — вынашиваешь наших детей и её братьев… — Братьев? Они оба замолкают на какое-то время, и Сайно видит только, как Тигнари как-то хитро на грани издёвки улыбается, глядя на него с неверием и явно ожидая какого-то подвоха. Сайно, хоть и выглядит достаточно расстерянным из-за неоднозначной реакции на его слова Тигнари, всё же продолжает говорить, но уже менее уверенно (что потешно, ибо такое поведение, казалось бы, совершенно не присуще генералу махаматре. Тигнари очень рад, что Сайно позволяет себе быть собой на территории Гандхарвы, рядом с близкими ему людьми — ибо это тому доказательство): — Ну, да? — Ты уже решил за всех, что это будут сыновья? — Тигнари, хоть и продолжает смотреть на Сайно с хитрой и неоднозначной улыбкой, ласково заправляет выбившуюся из причёски белоснежную прядку за ухо Сайно, которая закрывает часть его лица и явно мешает её обладателю. — Абсолютно. Мы уже воспитали с тобой дочь, пора тренироваться воспитывать сыновей. — А что, если я хочу вырастить ещё одну дочь? А может несколько? Сайно молчит недолго, думая над ответом. — После этой беременности никто не забирает у тебя возможность вынашивать детей снова и снова. Будем пробовать до тех пор, пока не родится твоя долгожданная кровная дочка. У Тигнари сердце куда-то вглубь падает. Он возмущён! Он молчит, глядя на Сайно, и, в какой-то момент даже кажется, что он перестал шевелиться, только и хлопая густыми угольными ресницами в ответ на такие слова, сказанные явно с точно той же издёвкой, которая присутствовала в улыбке Тигнари ранее. — Я шучу, Тигнари. Шучу, — Сайно фыркает от смеха, ведя своей ладонью выше живота мужа, к плечу, чтобы стиснуть его в знак своеобразных объятий. Сайно неловко улыбается, извиняясь за неудачную шутку. — Прости. Я просто почти на все сто процентов уверен, что у нас будут сыновья, — а затем Сайно, если бы они сидели, а не лежали, полностью утопая в мягких подушках, мог бы гордо вскинуть подбородок, ухмыляясь с издёвкой. — Мне, как отцу, лучше знать. — Тебе? — Тигнари заливисто смеётся в голос, разглаживая ноющий живот. — Не смеши меня, отец. — Ну–ну, а что «материнское» чутьё подсказывает? Дочки? Тигнари тянет задумчивое «Хм», вглядываясь в тёмный, мутный потолок. Сайно едва задевает подушечками пальцев когтистую лапу Тигнари на животе, мол, спрашивая разрешения погладить его снова, но Тигнари продолжает удерживать там ладонь, ещё и издеваясь гладя ею живот, игнорируя явную просьбу Сайно — он только недовольно хмурится в ответ, но продолжает внимательно ожидать ответ Тигнари. — Ты мыслишь стереотипами. — Что? — «Материнское чутьё» и инстинкты не доказаны научными фактами учёными из Амурты. Какой из тебя учёный из Спантамада, если ты руководствуешься сырыми и богатыми стереотипами, а не научно доказанными фактами? Сайно хмурится: — Я давно отрёкся от звания учёного. Я генерал махаматра, а не кабинетный заучка со стопками книг и научных работ. — Отрёкся, потому что совесть бы не позволила сажать за решётку тебе подобных? — Может быть. И Тигнари действительно начинает испытывать вину и стыд за этот разговор, который своим же языком завёл в тупик. Он молчит какое–то время, думая и наблюдая за реакцией Сайно на подобные слова, а Сайно делает то, чего Тигнари больше всего боялся — замолкает и задумывается. Явно не о своих детях, не о беременном Тигнари и не о Коллеи. Тигнари ласково берёт Сайно за руку, кладя на свой живот и накрывая своей лапой сверху, чтобы своеобразно таким действием успокоить Сайно и заставить послушать Тигнари, отойдя от нагрузивших его сознание мрачных мыслей. И тогда поджавшему виновато уши лису приходится брать ситуацию в свои руки, раскрывая тайны давних мечт из пленительного сладкого мира разума и фантазий: — У меня будут две дочки. Может, не сейчас, потом. Но будут. Три дочки вместе с Коллеи. Сайно молчит в ответ, хотя точно слышал Тигнари — только упрямо прожигает его взглядом, и валука шуна упрямо смотрит точно генералу махаматре в глаза, обнимая живот. Через несколько секунд Сайно хмыкает, расплываясь в хитрой и самодовольной улыбке, и, явно кривляя Тигнари, отвечает: — Учёный из Амурты и руководствуешься научно недоказанными фактами? Тигнари не любит в Сайно только длинный язык и остроумие. Но никто не говорил, что у него длинного языка тоже нет: — А я давно отрёкся от звания учёного из Амурты, — Тигнари кривляет и дразнит Сайно в ответ, подкрадываясь к его лицу рукой и щёлкая за нос. — Я всего лишь лесной страж, глава Лесного дозора и старшина деревни Гандхарва, — и потом в этот же нос целует, прижимаясь лбом ко лбу Сайно, а затем — своей бледной щекой к смуглой щеке генерала махаматры, устало прикрывая глаза. Говорит на несколько тонов ниже: — И папа наших будущих детей. Они молчат так недолго, лёжа близко друг к другу, слушая отчётливое размеренное дыхание друг друга в тишине и полном умиротворении. Трещит на тумбе фитиль горящей светы, поют за окном, на улице, сверчки, и ночь радует их приятной прохладой ветра, который иногда, порывами, попадает в комнату, скользя по смуглой и фарфоровой коже. Сайно снова начинает говорить первый: — А мне всё ещё отцовское чутьё подсказывает, что это будут два сына. Вырастут и матрами будут, прям как папка. — Архонты, нет, — грузно выдыхает-стонет Тигнари, смеясь в конце, но этот смех больше похож на какую-то защитную реакцию или отрицание сказанных Сайно слов. Ну, или это нервное. — Матрами быть не позволю на правах отца. — Ты же не будешь решать будущее своих ещё неродившихся детей за них? Да, Кхафра? — Что?! Тигнари мгновенно забывает о теме их диалога до этого и звонко смеётся, забыв и про то, что в вечернее время суток в Гандхарве лучше лишний раз не шуметь, и про то, что сейчас живот снова неприятно болит и ноет из–за пары очередных пинков от детей. Он смотрит сквозь прищуренные от смеха глаза, в уголках которых уже скопились слёзы, на Сайно, и подмечает, что будь у него большие уши, как у валука шуна, он бы непременно стыдливо из–за непонимания реакции Тигнари поджал их вместе с хвостом. — Ты, ха–ха–ха, ты что… — Тигнари вытирает костяшкой указательного пальца уголки глаз от слёз, снова и снова разражаясь смехом. — Ты что, уже выбрал имена? — Ну… Да?.. — О, Дендро Архонт, Сайно! Тигнари снова заливается смехом, переворачиваясь на спину, и накрывает-стискивает одной рукой свой большой живот, который из-за смеха не слишком приятно трясётся. Когда валука шуна хочет успокоиться, слыша, что смеётся только он один, и поворачивает голову в сторону Сайно, чтобы узнать, в чём дело и почему Сайно не смеётся за компанию, он видит его виновато-недоумённое выражение лица и начинает смеяться только сильнее, стискивая глаза до слёз. Возможно, в этой ситуации и нет совершенно ничего поистине смешного, но Тигнари так хорошо сейчас, что он готов смеяться всю ночь напролёт, особенно из-за того, насколько потешной эту ситуацию делает Сайно! — Ладно… Ладно. Хух, хорошо, — Тигнари всё же вскоре успокаивается, вытирая выступившие в уголках глаз от смеха слёзы. Он смеётся в последний раз, поворачиваясь обратно к Сайно и глядя на его излишне серьёзное лицо, и затем кладёт ладонь ему на щёку, чтобы показать, что его смех был совершенно не в злорадствующем смысле. — Ты очень меня рассмешил. Ладно, почему именно ха… Как ты там сказал? — Кхафра. — Вот. Почему именно Кхафра? — Эм… Ну… — Сайно мешкается на секунду, бегая взглядом. — Это имя одного из влиятельных полководцев в истории Сумеру времён царя Дешрета. И оно означает мудрость, физическую и стихийную силу… — Кто бы сомневался, что ты выберешь имя для одного из твоих детей исходя из древней истории Сумеру времён Дешрета, — Тигнари вытягивает руку вперёд и ласково проводит коготками по светлым волосам Сайно, и он ластится в ответ, прижимаясь к тёплой ладони Тигнари, как кот. Однако всё ещё выглядит недоумённым и расстроенным. — Нет, Сайно, это очень забавно и мило с твоей стороны. Я не вижу в этом ничего плохого. И имя кажется мне красивым. Сайно усмехается, прижимаясь щекой к ладони Тигнари, и через короткое время отстраняется, чуть повернув голову, чтобы поцеловать внутреннюю сторону Тигнариной лапы, нежную и мягкую, с животными подушечками. — Я думаю, что кому–то тут тоже нравится это имя, — Тигнари опускает взгляд на живот и чуть приподнимается на кровати на локте для удобства. — Мы пока не знаем, кто из вас будет Кхафрой, но, наверное, он уже сам отзывается на своё имя, — Тигнари гладит живот свободной рукой, и, замерев в позиции, словно он его обнимает, приближается и целует Сайно, мягко накрывая губы мужа своими. Такая идиллия гораздо больше ему по душе — особенно, когда уши улавливают начинающийся за окном лёгкий дождь, который отскакивает от деревянно–соломянной крыши и остаётся каплями на крепких залакированных деревянных стенах снаружи. Тигнари поджимает уши к голове и едва скулит в поцелуй, чувствуя, как поясница от долгого положения лёжа начинает болеть, а локоть неприятно отдавливается кроватью. Он нехотя отстраняется, и Сайно как–то сочувственно проводит его взглядом, когда Тигнари аккуратно садится на кровати и выискивает взглядом оставленные возле кровати домашние тапки, посильнее кутаясь в тунику и накинутый сверху домашний кардиган. — Пойдём поужинаем хоть. Я жутко голодный. Сайно подаёт ему руку и помогает встать с кровати, придерживая за талию, обвитую своей смуглой рукой. Они стоят недолго на одном месте, пока Тигнари переводит дух и выравнивает дыхание от резкой смены положения, и медленно уходят из пропитанной теплом двух тел спальни, ловко, по–лисьи, ныряя в холодный зал. Сайно растопит сейчас камин и дом пропитается жаром трещащих в языках огня дровах, но пока они греют друг друга, стоя совсем близко под боком и согревая холодные руки теплом своих тел. Ночь оседает на Гандхарву тихим дождём и уютно доносящимся из дома главы Лесного дозора смехом. Перед тем, как его хижина ныряет в тишину и темноту, пройдёт не один час от начала ужина, и только тогда звёзды, благословляемые Дендро Архонтом, увидят мерную картину спокойствия и отдыха…

***

Третий триместр беременности правда ощущался слишком тяжело для Тигнари, но со временем он всё больше и больше начинал задумываться о том, что что-то точно было существенно не так. Он не мог понять, почему ему, привыкшему к большому количеству работы в день, — но ни в коем случае не к переработке, конечно — вдруг стало так тяжело и думать о любом виде работы, даже если речь идёт о простых бытовых обязанностях. Тигнари мог аргументировать это всё беременностью, тем, что для двойни он явно превышает среднестатистические размеры, что ему трудно, он не может долго стоять на ногах, а от любого движения или действия у него тут же появляется одышка. Он хотел помощи, но не хотел напрягать этим кого-то другого. Сайно утверждал, что будет помогать, когда беременность наконец настанет, когда их дети будут готовиться к появлению на свет… Но он не помогал. Тигнари понимал, что другой исход был бы невозможен: у Сайно слишком много работы и обязанностей, которые он не может бросить только потому, что его беременный муж нуждается в ласке и любви, но одновременно с этим Тигнари думал о том, что это ведь так просто звучит — просто дать ему заботу, которой он так жаждет, и он бы непременно успокоился, ему стало бы легче дышать и он смог бы ещё какое-то время после визита Сайно улыбаться, не забивая голову тревогами и тем, насколько ему тяжело. Но Сайно приезжал всё реже, и, хоть и действительно привозил множество необходимых им вещей, как и для их привычного супружеского быта, так и для их детей; хоть и действительно продолжал ухаживать за Тигнари и проявлять свою любовь в физическом контакте, так что испуганный реальностью Тигнари мог даже не думать о том, что Сайно отныне не считает его привлекательным или совсем нашёл себе кого-то другого (хотя Тигнари, пребывая в стыдливом и отчаянном одиночестве по вечерам, всё же думал об этом, поджимая пугливо уши и хвост) — Тигнари всего этого было мало. Он не думал о том, что что-то в плане работы изменится тогда, когда Сайно узнает о том, что всё же станет отцом. Для Тигнари мысли о подобном были бы всего глупыми мечтами, ибо он может себе представить, что это — быть генералом махаматрой, и он заранее понимал, что Сайно не сможет вдруг резко начать жить иначе. Это просто были обнадёживающие, детские и штучные мысли, которые никогда не стали бы реальностью. И Тигнари было так обидно из-за этого, что он плакал по вечерам, стыдливо обнимая себя и свой беременный живот хвостом и руками. Он никогда не говорил об этом с Сайно прежде: наверное, потому, что у них долгие месяцы никак не получалось зачать детей, но ещё и потому, что раньше одиночество и печаль не ощущались так остро и сильно, как сейчас, на пороге третьего триместра беременности. Тигнари был большим, он больше не работал в дозоре, потому что не мог позволить себе даже обычные физические манёвры и упражнения, вполне привычные для каждого дозорного, на время отдал должность старшины другому человеку, и теперь всё, что он делал — это сидел дома, читая старую отцовскую литературу или перебирая постепенно появляющиеся дома детские вещи для их с Сайно лисят. Он выходил на улицу, чтобы подышать свежим воздухом перед сном, — всё же, во время беременности это необходимо — но зачастую рядом с ним была Коллеи, и слава Дендро Архонту! Она мешала забивать Тигнари свою голову лишними страхами и тревогами, думать о том, как ему тяжело без Сайно, потому что все его обязанности, как бы ни было тяжело, во время его отсутствия выполняла Коллеи, которая так горячо вдохновилась ролью старшей сестры, что возложила на себя обязанности, ранее принадлежавшие либо Сайно, которого подолгу нет в Гандхарве из-за усердной работы, либо Тигнари, который не в состоянии отныне даже пол помыть в своём доме, ибо не может (и боится) нагибаться из-за существенных изменений своего тела. Тигнари никогда не хотел, чтобы это происходило именно так — не Коллеи должна была о нём заботиться излишне много, не она должна была следить за его здоровьем и состоянием, не она должна была спрашивать, когда Тигнари предположительно начнёт рожать, а Сайно. И однажды, когда Сайно, уставший с дороги, но имеющий очень мало времени для того, чтобы провести его с Тигнари и детьми, собирал для лисят детскую кровать, которую они с Тигнари решили, по крайней мере, на первое время, купить одну, но большую и широкую для двоих лисят сразу, Тигнари решил затронуть эту тему снова, нервно кусая клыками розовые губы, но… Не нашёл в себе сил, глядя на то, как Сайно, вытирая выступающий на лбу пот от жары и его копошения над деталями детской кровати, так над ней старался, то и дело подшучивая, смеясь и говоря, что уже совсем скоро тут будут лежать их дети. Это всё сейчас не имело никакого смысла… Последнее, на что Тигнари хотел бы тратить их время вместе — на ссоры и претензии по отношению друг к другу, кто и что сделал не так. Тем более сейчас, когда они, уже поздно вечером, в тишине сидели в их спальне, — потому что Сайно всегда нуждается в тишине после работы и обычно сам начинает диалог, когда чувствует, что готов к разговору — в умиротворении и любви, и Тигнари буквально мог вдохнуть её, ощутить, как она пробивается сквозь грудь к сердцу, стучащему учащённо и вызывающему волну жара по телу. Сайно был жутко уставшим, и Тигнари чувствовал себя не легче, сидя на кровати рядом, гладя ноющий живот, ощущая, как его лисята то и дело пинаются изнутри, что, конечно, является не только удовольствием для Тигнари, ибо это, по сути, контакт с ещё нерождёнными детьми, но и хорошим знаком, вещающим о том, что дети в норме, здоровы и им вполне хорошо жить внутри Тигнари, как, шутя, говорит Сайно. Они оба молчали: Сайно старался над сборкой детской колыбели, ибо хотел собрать её за один вечер, чтобы вычеркнуть этот пункт из списка дел, а Тигнари находил в этой тишине покой. Он только изредка дёргал ушами, прислушиваясь к тому, как шумит вода из водопада близь Гандхарвы, к сердцебиению и дыханию Сайно и к пению последних птиц за окном перед наступлением ночи. — У нас снова участились случаи плагиата среди студентов, — всё же начинает долгожданный валука шуна диалог Сайно, сев поудобнее на полу, чтобы размять спину и шею, и вздыхает, вытирая пот на лбу. Он поправляет собранный впопыхах пучок волос на голове и снова берётся прикручивать одну из стенок кровати к её основе, продолжая говорить: — Всё, как всегда, в конце каждого учебного года… Только в этом году их непривычно много. Некоторые не то, что фрагменты текста копируют из чужих дипломных работ или литературы, а внаглую могут даже всю дипломную работу переписать, взяв «в пример» какую-то из архива, написанную много лет назад, представляешь? Не припоминаю, чтобы в наши с тобой годы учёбы там подобная практика была распространена так сильно, как сейчас. Плагиат, копирование, студенты… Работа… Тигнари с трудом сглатывает, моргая, когда ощущает нависающую над его головой темноту, которая вот-вот нахлынет на него полностью потерей сознания. — Вроде мелкие дела, а всё равно нужно опрашивать и протоколы составлять, — заканчивает рассказ Сайно, проверив на прочность то, как он прикрутил одну из стенок к люльке. Он сдувает с лица нависающую светлую прядь, и, не оборачиваясь, чтобы взглянуть на Тигнари, берёт другую, которую необходимо прикрутить к противоположной стороне, и перемещается поближе к месту, где ему необходимо разместить эту стенку, тут же приставляя к ней отвёртку. — Я так устал от этой постоянной однотипной работы, но хорошо, что хоть в пустыню пока не езжу — там ещё более мелкие дела, которые моего внимания точно не заслуживают. Только трепал бы тебе нервы зазря. Устал от постоянной работы?.. Пустыня, дела, его внимание… Нервы Тигнари… Тигнари стискивает свою руку на животе, придавливая когтями ткань туники к коже, и открывает рот, чтобы вдохнуть полную грудь воздуха, но всё ещё продолжает сбивчиво учащённо дышать. Он закрывает глаза, пытаясь отдышаться, но не получается; Тигнари мотает головой в надежде, что это поможет ему прийти в себя, и, прокашлявшись, чтобы сказать хоть что-то в ответ, в моменте чувствует, как неясная злость и огорчение накатывают к его сознанию. Он фыркает, но менее злобно, чем это могло бы получиться. Снова мотает головой, стряхивая волосы, длинные и отросшие во время беременности, с лица, чувствуя, как всё его тело напрягается и расслабляется одновременно. — Сайно, я совершенно не хочу слышать про твою работу сейчас. За его словами следует тишина, и Тигнари даже чувствует, как у него ёкает сердце, когда видит повернувшегося к нему Сайно, раскрывшего глаза в полном недоумении. Он поднимается с колен, откладывает отвёртку на тумбу неподалёку от себя, и, переступая разложенные на полу для удобства детали от детской кровати, подходит к Тигнари, присаживаясь рядом с ним на кровати. — Нари, — он накрывает ладонью руку Тигнари, которую валука шуна держит ещё несколько секунд там же, где она и была, под ладонью Сайно, прежде чем вырвать из хватки мужа, также положив на свой живот. Тигнари вздыхает, пряча глаза за прядями волос, и слегка дёргает ушами, пока Сайно молчит. — Всё хорошо? — Нет, Сайно, — Тигнари поворачивается к нему, заглядывая в глаза, и хочет уже отказаться от идеи наконец высказаться, когда видит обращённый прямо к нему горячо любимый взгляд Сайновых глаз, но вся сдержанность и терпение Тигнари словно исчезают. Ну, или берут вверх гормоны, сильно повлиявшие на его эмоциональность… — Иногда мне кажется, что ты слишком занят своей работой и забываешь о том, что, вообще-то, рядом с тобой есть люди, которым ты нужен! Я уже не говорю про Коллеи, я говорю хотя бы про себя! Сайно, я ношу твоих детей, и ты представить себе не можешь, насколько это тяжело! А мне иногда, к тому же, кажется, что ты даже и не пытался это понять! Тигнари видит, как Сайно только нервно сглатывает в ответ, шепчет тихо тёплое и любовное «Нари…», тянется, чтобы взять мужа за руку и успокоить, но чувствует, что это — его единственный шанс высказаться сейчас. Пусть и в не совсем спокойной манере, ибо Тигнари чувствует, что не сможет сделать это, как сознательный взрослый человек, но легко аргументирует это гормонами и усталостью. Усталостью от того, что Сайно его не слышит, не заботится и не пытается понимать. — Я не хочу тебя ни в чем упрекать, но иногда мне кажется, что тебе стоит подумать не только о работе! Особенно сейчас, когда я нуждаюсь в твоей поддержке больше, чем когда-либо! — Тигнари сглатывает, дыша тяжело и сбивчиво, и только чувствует, как слёзы подкатывают к его глазам, когда видит, как виновато выглядит Сайно, нервно облизывающий губы и прячащий от Тигнари свой взгляд. — Мне жутко тяжело, Сайно! — голос Тигнари дрожит и в конце сламывается, когда Тигнари всё же начинает плакать, растягивая слова из-за необходимости вдохнуть и выдохнуть, чтобы попытаться успокоиться. Не получается. — Я устал быть один, я… Я думал, что мы будем проживать всё это вместе, что мы будем делать всё вместе. Я думал, что ты будешь помогать мне, но мне далеко недостаточно того, что ты приходишь всего на неделю после трёх недель пропажи, — когда Сайно всё же набирается смелости, чтобы взглянуть Тигнари в глаза, он видит только то, с каким разочарованием и печалью во взгляде смотрит на него муж. Сайно снова пробует взять его за руку, но в этот раз Тигнари легко даёт ему это сделать: и Сайно, аккуратно и нежно, но крепко обхватив ладонь Тигнари пальцами, подносит его руку поближе к своим устам и целует, прижимаясь к ней и капая слезами на бледную кожу Тигнари. — Это очень трудно, Сайно. Я не могу один. Мне очень нужен был ты, но я думал, что научусь с этим жить… Не научился. Мне с каждой неделей становилось только хуже. Тигнари знал, что Сайно будет молчать в ответ. Они сидят в тишине некоторое время, не глядя друг другу в глаза, а затем Сайно встаёт с кровати, но только для того, чтобы присесть перед Тигнари на колени, положив свою голову на его ноги. Тигнари чувствует, как его глаза заполняются слезами, и прикрывает веки, позволяя себе заплакать — ему очень не хватало этого. — Мне сейчас немного страшновато быть одному, особенно в таком положении, — со смешком отвечает Тигнари, шморгая и вытирая щёки от слёз. Сайно гладит его колени обеими руками и прижимается к ногам Тигнари щекой, когда Тигнари опускает одну из ладоней на его голову, перебирая пряди белёсых волос. — Мне… Мне просто было бы спокойнее, если бы ты был рядом. Особенно сейчас, когда у нас вот-вот появятся лисята, Сайно. Лисята. Которых мы так ждали… — Я… Я понимаю, Нари. — Нет, ты не понимаешь, — спешит поправить его со смешком Тигнари, перебирая пальцами белые волосы мужа. Сайно молчит немного, но затем снова продолжает говорить: — Хорошо, я не понимаю. Возможно, я и не пытался понять… — отчасти Тигнари рад, что Сайно пришёл к этому, по его мнению, правильному заключению, сам, но то, как печально это звучит из уст Сайно, заставляет Тигнари задуматься о том, как противно и плохо звучит это со стороны из уст его любимого человека и отца детей, которых он так бережно и любовно носит. — Я просто… Я не думал, что на меня навалится так много работы именно тогда, когда у нас получится зачать детей. Я вообще не знал и до сих пор, наверное, не знаю, как привыкать к этой новой рутине. Раньше мы оба были готовы терпеть такие разлуки в несколько недель, но сейчас… Да, это совершенно другое, — вздыхая, говорит он, и отрывает голову от коленей Тигнари, глядя ему в глаза. — Я мудак, Нари. Можешь сказать это вслух сейчас или интерпретировать как-то по-другому. Я никогда не думал, что моя работа влияет на твоё состояние так сильно, потому что ты мне этого не говорил… — Я не говорил тебе это как раз потому, что знал, что это ничего не изменит, — перебивает его Тигнари, но Сайно абсолютно спокойно воспринимает это, а Тигнари знает, что он бы просто потерял эту мысль, если бы выслушал Сайно до конца. — Ты дорожишь своей работой, Сайно, я понимаю. Но я был бы очень рад, если бы в приоритет между мной, детьми и работой ты ставил меня и детей. — Я ставлю, Нари, — спешит ответить Сайно, но Тигнари только фыркает в ответ, слабо качая головой. Сайно кладёт одну из ладоней не колено Тигнари, гладя его, и печально вздыхая, опуская взгляд на его живот. — Или нет… Но я попытаюсь потом, обещаю, я… Я просто… — Всё нормально, — затыкает его Тигнари, опуская руку на его смуглую ладонь на своей ноге. — Мне просто нужно привыкнуть к этому, наверное, раз я до сих пор не смог. Со временем будет не так обидно, ладно? Мне хватает хотя бы того, что ты признаёшь и понимаешь эту проблему и будешь предпринимать хоть какие-то попытки её исправить или совсем выкоренить из нашей личной жизни. Я ни в чём тебя не виню и не хочу, чтобы ты чувствовал себя ужасным мужем или отцом. Сайно терпеливо слушает Тигнари, молчит, а когда Тигнари всё же замолкает, облизав нервно губы… Тянется вперёд. Когда Сайно обнял его, крепко прижимая к себе, Тигнари, обнимая в ответ, подумал о том, что ему наконец спокойно. Спустя столько времени постоянных метаний и страхов, он, наконец выговорившись Сайно, почувствовал облегчение, и вспомнил, как легко было раньше делиться своими переживаниями с Сайно, и что раньше (и сейчас, в принципе, тоже) Сайно был тем, кого нужно было заставлять говорить о своих мыслях — но не Тигнари. — Я ни в коем случае не пропущу твои роды. Я мог ошибиться ранее, но я учусь на своих ошибках, — Сайно отстраняется, но только для того, чтобы взять лицо Тигнари нежно в ладони и посмотреть глубоко в глаза, а затем прижаться губами ко лбу мужа, снова зажимая его в объятиях. Сайно гладит его по спине, пока Тигнари вдыхает любимый, родной, Сайновый запах, целуя его в шею горячо и забвенно. — Пожалуйста, поверь мне, Нари, и прости меня… Хотя бы через какое-то время. Обязательно простит.

***

Когда Сайно по окончанию своего короткого отпуска снова уехал на работу в столицу, Тигнари окатило одиночество, казалось, с ещё большей интенсивностью. Хотя они с Сайно и поговорили об этом и решили все вопросы, Тигнари снова не мог найти себе места: в этот раз, вопреки своим прежним убеждениям, он блуждал по Гандхарве в течение целых дней, занимаясь любой работой, которая не доставляла бы ему особого труда, но при этом помогала бы избегать навязчивых мыслей, сеящихся в его голове, как рой пчёл, неприятно жужжащих круглосуточно. Перед тем, как наступила его беременность, Амайя, одна из жительниц деревни, также была в положении, и к этому моменту уже родила своего сына. Тигнари из-за беременности редко проведывал её и не присутствовал на её родах (у него был такой опыт из-за ещё одной жительницы Гандхарвы, его соседки, у которой он принимал роды несколько лет назад), но однажды, помогая старшему поколению с чистым бельём, он, схватив лёгкую плетёную корзину под мышку, проходил мимо её дома и невзначай дёрнул ухом тогда, когда уловил детский лепет, ласковый голос Амайи и второй, чей-то ещё голос, владельцем которого Тигнари легко индентифицировал мать самой Амайи. Он постоял недалеко от их дома совершенно недолго, около минуты, прислушиваясь к их дружескому разговору между тремя поколениями, и волна сентиментальности окатила его достаточно непривычной для него, самостоятельного и взрослого лиса, мыслью — он хочет к маме. Тогда Тигнари посчитал это внезапное желание чем-то поистине смешным, детским и не имеющим абсолютно никакого смысла внезапно промелькнувшим, словно молния, в его голове, однако шли дни после этой ситуации, а он, оставаясь наедине с собой и своими детьми, снова и снова рисовал в своём сознании образ мамы, замечательной лисоподобной болтливой и очень эмоциональной женщины, которая, безусловно, уже проведывала его во время беременности, но это было так давно, что Тигнари успел сильно соскучиться. Он понимал, доставая пергамент и перо с чернилами, что мама наверняка может не увидеть это письмо и приехать уже после его родов, ибо её работа переменчива, как и у её мужа, Мурзы, отца Тигнари, и она постоянно в разъездах, а Тигнари собирался отправлять письмо на их домашний адрес. Да будь воля Фахте, она бы всю беременность своего сына рядом с ним провела! Она его залюбливает, всегда окружала материнской заботой и вниманием, и если бы не работа, она бы ни на шаг от него не отходила, насовсем переехала бы в Гандхарву и до конца своих дней возилась бы с внуками, давая своему единственному сыну возможность отдохнуть! Но валука шуна — такие они, валука шуна — ведут отшельнический образ жизни навсегда заинтересованных в своей науке учёных и привыкли жить поодаль от людей, в менее крупных деревнях в глубинах леса, — из одной из них Тигнари и родом — хотя и большинство своей жизни многие из них проводят на работе, вдали от дома и семьи, хотя и считаются достаточно семейным народом. Так и есть! Просто некоторые из них слишком целеустремлённые трудяги — в пример можно привести, как минимум, маленькую, но такую любвеобильную семейную пару Мурзы и Фахте с их единственным ребёнком Тигнари. Так что Тигнари, отдавая своей птице для переписок конверт с письмом для мамы, оставалось только надеяться, что Фахте увидит его уже сегодня, ибо ему очень её не хватает сейчас, когда он внезапно стал очень уязвимым и сентиментальным. Тигнари наблюдал за улетающим своим туканом до тех пор, пока он не скрылся за листвой и корой тропических деревьев, и, вздохнув и обхватив одной рукой живот, поспешил обратно в дом, ибо ноги сегодня болели сильнее, чем обычно, и за ночь сильно отекли, что стоять на них невозможно. Его ожидания оправдались тогда, когда он проснулся однажды утром, услышав раздающиеся с зала голоса Коллеи и мамы. Её голос он точно ни с чьим другим не спутает. Тигнари поспешно встал, но всё ещё достаточно медленно для того, чтобы у него не закружилась голова от внезапного изменения положения, — при беременности это особенно сильно ощущалось! — прикрылся посильнее халатом и вышел к ним, сонный и обессиленный. Фахте тут же поменялась в лице, увидев его, и тотчас кинула на диван сумки, которым до этого никак не могла найти места. — Нари! — она быстро подошла к нему, чтобы обнять, и когда её руки зажали его в крепких и тёплых, материнских объятиях, Тигнари почувствовал себя на пике счастья и радости. Он крепко обнял её в ответ, вдыхая её сладкий запах корицы и сумерских роз, и завилял хвостом, выгибаясь в спине так, чтобы его большой живот не мешал их объятиям. Фахте отстранилась от сына, но только для того, чтобы, схватив его пухлое во время беременности лицо за щёчки, вглядеться глубоко в его в миг застелившиеся слезами глаза, и аж хохотнула, прижимаясь устами ко лбу и щекам, и так по кругу, зацеловывая сына и снова крепко обнимая. — Мой хороший, я так скучала! Почему ты раньше не писал, что тебе одиноко?! Тигнари совершенно не хотел тратить время на пустые разговоры. Посмеялся, сказав, что просто не хотел тревожить её, вечно занятую работой лисицу, а она, махнув рукой, начала громко и достаточно эмоционально, помогая себе жестикуляцией, кричать, что ни в коем случае её дорогой и единственный, любимый и неповторимый сынок не помешал бы ей, и что не надо было стесняться, как в подростковые годы, когда Фахте спрашивала его о любовных интересах в Академии! — Ма-а-ам! Зато Коллеи посмеялась. Они быстро позавтракали овощами и фруктами после того, как Фахте ещё полчаса уговаривала Тигнари пойти прилечь ещё ненадолго доспать, а то, видите ли, она помешала его драгоценному сну, а потом, прихватив внучку под один локоть, а беременного сына — под второй, Фахте, словно жила в Гандхарве и этом лесу всю свою жизнь, повела своих дражайших родственников в лес, гулять и дышать свежим воздухом. Шли они медленно, иногда делая остановки, чтобы Тигнари мог отдышаться или помассировать свою ноющую спину, и, в конце концов, дошли до ручья, аккуратно умостившись на крупных камнях у его берега. Тигнари молча с улыбкой наблюдал за тем, как Фахте и Коллеи общаются о вязании… или о чём-то таком, он даже не вслушивался, потому что всё, что ему нужно было знать, видеть и слышать сейчас — то, что он не один, а с мамой и дочкой. И даже если его, достаточно эгоистичное по отношению к Коллеи, желание побыть с мамой наедине брало вверх, то он вовремя вспоминал о том, что так думать не просто нежелательно, а нельзя, когда Фахте крепко обнимала Коллеи, тиская за щёки и щекоча под рёбрами, пока Коллеи обнимала в ответ и смеялась, уворачиваясь от такой устрашающей в её понимании щекотки. Когда Сайно только привёл маленькую Коллеи из Мондштадта пять лет назад, она уворачивалась от любого чужого движения, даже если к ней изначально не собирались прикасаться, и жутко пугалась любых проявлений любви и заботы, потому что думала, что это всё — обман, и что её снова потом загонят в палату для экспериментов… Но вот она сейчас — смеющаяся и солнечная, улыбается и сама подставляется в объятия бабушки, которая только и рада видеть свою внучку такой счастливой и распускающейся, как цветок. Фахте каждый раз спешила напоминать Тигнари, что то, какой стала Коллеи сейчас — плод их с Сайно стараний и усердной работой над психикой и состоянием бедной девочки, которая не справилась бы одна. Тигнари соглашался с мудрой мамой, улыбаясь, но понимал, что доля Фахте в становлении личности Коллеи тоже есть: ведь именно Фахте привила Коллеи интерес к шитью, вязанию и всем этим «бабушкинским», какими их называл Сайно в шутку, вещам, которым Коллеи не научилась бы сама (ведь у Тигнари, как никак, нет таких навыков, как у его мамы). Наверное, Тигнари был единственным из их маленькой семьи, кто не растрогался настолько сильно, чтобы заплакать, когда Коллеи впервые признала его родным вслух: потому что и Сайрус с Мурзой, друзья со времён учёбы Академии, и Фахте, и Сайно, конечно же, плакали, когда Коллеи назвала их дедушками, бабушкой и папой… Потому что, в свою очередь, Тигнари, получив впервые такое обращение, только побыл в шоке некоторое время, прежде чем улыбнуться и, с разрешения Коллеи, обнять её, виляя хвостом и поджимая от радостных эмоций уши. Сейчас, глядя на взаимодействия Фахте и Коллеи, Тигнари только молча сидит в стороне, улыбаясь и гладя живот, зная, как сильно его с Сайно дети будут любимы всеми их родственниками, друзьями и знакомыми, и, конечно, родителями. Это всё, о чём он только мог мечтать, когда встретил Сайно в Академии и позднее они начали встречаться; когда Сайно сделал ему предложение и они готовились к свадьбе; когда Сайно привёл домой их первую дочку Коллеи, которая незамедлительно стала обожаемой и горячо любимой; когда они с Сайно обсуждали пополнение, всевозможные страхи и тревоги, но в первую очередь, всё-таки, представляя и обговаривая счастье, детский топот, маленькие уши и хвосты валука шуна, которые грели бы Сайно и его холодное сердце. Фахте и Коллеи достаточно быстро обратили внимание на него, сидящего тихо в стороне, и, подкравшись поближе, обняли с обеих сторон — ибо мама, вообще-то, приехала в Гандхарву для того, чтобы спасать сына от одиночества! Тигнари смеялся, пока они окружали его не только своими руками и объятиями, но и одеялом заботы и любви, приговаривая что-то про ласку и сюсюкаясь с ним, но был рад, когда они, две игривые лисички (Фахте действительно ею являлась, а вот Коллеи они все иногда так называют!), наконец утихомирились, зажав его с двух боков объятиями и окружив теплом своих тел. Втроём они слушали шум воды, текущей в ручье, шелест листьев и пение птиц, каждый думая о чём-то своём, но, определённо, о чём-то хорошем. Вот, что делало Тигнари по-настоящему счастливым — его семья. Это характерно для валука шуна, и не только эта ситуация помогла ему прийти к такому заключению, конечно, нет. Но так приятно было иногда сидеть вот так, окружённым своей семьёй, и внезапно вспоминать об этом, тёплом и невероятно приятном чувстве, что ты нужен и что ты любим. Учитывая, что Тигнари чувствовал себя брошенным и невыносимо одиноким в течение нескольких последних недель, это времяпрепровождение с мамой и дочкой было как раз тем, что ему нужно было: и он наконец глубоко вдохнул и выдохнул, отпуская вместе с тем все страхи, вызванные на протяжении его второго и третьего триместра. Всё хорошо. Они с Сайно скоро станут родителями, и, пусть Сайно упустил и продолжает упускать очень многое из того, что связанно с их детьми, но он пообещал вернуться домой к предполагаемой дате родов, чтобы не упустить рождение детей. Их родители скоро станут дедушками и бабушкой, и Тигнари абсолютно точно уверен, что все трое они будут плакать, знакомясь с ушастыми внуками, а Коллеи скоро станет старшей сестрой, к роли которой так усердно готовилась последние полгода. Кавех и аль-Хайтам, в конце-то концов, станут дядями! Это даже звучит смешно, но так приятно! У Сайно и Тигнари уже почти всё готово и куплено для детей, не хватает только каких-то мелочей в духе запасной одежды на вырост, но это не так срочно и можно купить позже, пока что пользуясь самыми маленькими вещами, которые Тигнари регулярно достаёт из ящиков комода, любуясь и не веря в то, насколько эта одежда маленькая, и что его лисята будут такие же маленькие. И, пусть Тигнари тяжело даётся жизнь с большим беременным животом и всеми симптомами и последствиями беременности, которые бьют по нему, словно молотком по черепной коробке, и, пусть с каждым днём ему всё тяжелее и тяжелее долго стоять на ногах или выполнять какие-либо действия, но на инстинктивном для валука шуна и вполне здравом уме для обычных людей Тигнари понимает, что это то, чего он так давно хотел. Это то, чего они так давно с Сайно ждали, и Тигнари безумно рад, что у него есть шанс осуществить их давние мечты, и что их дом вскоре будет полон любовью и заботой в два раза больше, чем было раньше. Потому что скоро там будут два лисёнка, которые, Тигнари очень надеется, будут похожи на Сайно. Тигнари, Фахте и Коллеи проводили время вместе до тех пор, пока Коллеи не наступило время бежать на короткую вечернюю смену: Тигнари договорился о сокращении рабочих часов для неё, но только потому, что Коллеи сильно упиралась и говорила, что, не смотря на усталость в конце каждого дня, она хочет продолжать работать хотя бы понемногу каждый день. Фахте возмутилась из-за этого, поругала Тигнари и Коллеи, но она всё же убежала работать, а Тигнари успокоил маму и они решили, что пора возвращаться домой — уже вечереет, а Тигнари кроме мелкого перекуса, состоящего из питы и порезанных фруктов и грибов, который они взяли с собой на прогулку, с утра ничего не ел. По пути в дом Тигнари и Сайно Фахте поздоровалась и пообщалась с несколькими людьми, кого тут знает, а потом они поспешили домой вместе готовить ужин, перекидываясь короткими разговорами и вдвоём параллельно мурча в процессе. Когда ужин был съеден, Фахте и Тигнари по очереди занялись банными процедурами: мама быстро ополоснулась в душе, а Тигнари решил побаловать себя ванной, позвав маму разве что для того, чтобы она помогла ему залезть и вылезти из ванной, что ему достаточно трудно делать в одиночку. Всё ещё не до конца сухие, с мокрыми волосами и хвостами они уселись на мягкой, полной подушек и пледов кровати Тигнари, и, если свои волосы и хвост Фахте уже высушила и смазала необходимыми маслами достаточно быстро, как научилась делать из-за опыта постоянных путешествий пешком, то Тигнари делал всё размеренно, медленно, а до своего хвоста у его основания ему было тяжело достать из-за размеров своего тела. Фахте любезно предложила помочь, и, усевшись сзади Тигнари, стала бережно махровыми полотенцами высушивать его длинные, отросшие во время беременности, волосы и густой хвост, которым Тигнари до этого любовно закрыл свой живот, но ради мамы пришлось уложить его на кровать, чтобы ей было удобнее вычёсывать его гребнем и смазывать маслами. Тигнари грузно вздыхает в тишине, а Фахте, услышав его вздох, только ласково смеётся, положив одну из ладоней на его спину, чтобы погладить её круговыми движениями. Тигнари дёргает хвостом и ухом, и мама, поняв его реакцию и немой вопрос, спешит объясниться: — Мне тоже не нравилось быть беременной. Особенно в то время, когда мой начальник не разрешал мне уйти в декретный отпуск, и я вынуждена была до середины третьего триместра вдоль и поперёк снова обходить лес, а потом ещё и ехать на раскопки в пустыню, — Тигнари при упоминании своей ненавистной среды, недоверчиво выгнув бровь, поворачивается к матери, а она смеётся: «Да, в пустыню, Нари! Представь! А я беременная, вообще-то, была!», прежде чем хлопнуть его по плечу несколько раз, чтобы он вернулся в исходное сидячее положение и не скручивался, а то спина потом будет болеть ещё больше. — Ты ещё таким крупным лисёночком был, у меня живот был огромный, будто двойню носила. Вот и ездила по работе туда-сюда месяцами напролёт, ещё и без отца твоего. Ты даже не представляешь, как я наконец была рада вернуться домой! Ой, колтун, — шепчет не в тему она сама себе и прилагает немного больше усилий, чтобы вычесать образовавшийся колтун из шерсти на хвосте Тигнари. Он шикает, когда Фахте делает особенно неприятно, но она спешит его успокоить, говоря, что придётся немного потерпеть. И продолжает, когда колтун всё же оказывается вычесан: — Я домой только к тридцать второй неделе вернулась, меня аж родители не узнали. Уезжала худая с маленьким животом, а вернулась в такой форме, будто всю свою палеонтологическую группу коллег съела, — Тигнари фыркает от смеха с её сравнения, а Фахте качает головой, прикусывая губу и продолжая старательно вычёсывать хвост сына. — А папа? — аккуратно спрашивает он, глядя на прикроватную тумбу, где стоит рамка, внутри которой их семейная фотография: Сайно, Тигнари, Коллеи между ними и примостившиеся к ним Сайрус, Мурза и Фахте. Она была сделана несколько лет назад, когда они всем семейным составом не один раз собирались то в столице в доме Сайруса, то в Гандхарве в доме Сайно, Тигнари и Коллеи, то в деревне в глубине леса в доме Фахте и Мурзы, когда родители вместе с будущими мужьями обсуждали свадьбу, а Коллеи… Что-ж, для неё это просто была возможность не один раз в месяц провести время с семьёй, поесть вкусную еду и получить хорошие эмоции на несколько недель вперёд… — Папа… Твой отец примчал домой сразу же, как его родители написали, что я в деревне и во всю к родам готовлюсь. Они немного соврали, ибо я родила только через полтора месяца после возвращения домой, но зато я провела лишние шесть недель с ним вдвоём, — Фахте улыбается воспоминаниям, откладывая гребень и хватая бутылёк с ароматическим маслом, чтобы смазывать густую тёмную шерсть на Тигнарином хвосте. — Он и так нервный был из-за… всего этого. Я где-то на четырнадцатой неделе под дождь попала в тропиках, а потом в пустыню поехала сразу, ну, надо было мне из-за работы. А потом на неделю с температурой слегла… Мурза тогда с нашими начальствами страшно поругался, что чуть не уволился и не стал работать в своих личных интересах, ни на кого не полагаясь. Я его тогда еле убедила посидеть под чьим-то каблуком ещё хотя бы несколько лет, а потом пусть делает, что хочет, потому что я через несколько лет вернулась на работу и не только его работа приносила деньги в дом. А нам тебя нужно было растить, хотя родители были готовы помогать… Но… — Ты же упрямая, — заканчивает за неё мысль Тигнари, улыбаясь. Потому, что он упрямый тоже. — Да. Я же упрямая, — Фахте растирает масло своими ладонями и нежно кладёт их на хвост Тигнари, проходясь между рядами шерсти ласково и осторожно, чтобы не сделать сыну неприятно. — Ну, я посидела в декрете до твоих четырёх лет, а потом уже не могла дома сидеть. Я ведь привыкла много и часто работать, так что хорошо, что мой начальник, пусть меня простит Малая Властительница Кусанали, был хреновым мужчиной, который многие вещи заставлял нас делать ради собственной выгоды. Но, в отличие от Мурзы, мне было трудно устроиться в другое место, потому что я больше не знала никаких объединений палеонтологов вроде моего или, хотя бы, не знала, есть ли в них свободные места. К тому же, тогда к власти Азар пришёл, в стране была полная неразбериха, особенно с экономикой. Но меня мало волновали эти вещи из внешнего мира, потому что у меня теперь был ты, — Фахте тянет последнее слово, усердно разглаживая хвост сына, и Тигнари смеётся в ответ, мгновенно расслабляясь. Фахте вздыхает. — И мне больше никто кроме тебя не был нужен. — Даже папа? — Ну, не сравнивай вас двоих! Тигнари смеётся снова и расслабляется от её движений, аж спать хочется, но не надолго, потому что… — Ты из-за работы Сайно переживаешь, да? Что же… Видимо, у них с мамой всегда была какая-то подсознательная особая связь, раз им так легко прочитать мысли друг друга и закончить друг за друга мысль. Тигнари оборачивается, когда Фахте убирает с его хвоста руки, чтобы взглянуть ей в глаза, и, замешкавшись на секунду, слабо кивнуть, тут же поджимая губы и накрывая одной из своих лап живот. — Он… Мы обсуждали с ним это, когда он приходил в последний раз, и я даже начал корить себя за то, что вообще думаю о нём в таком ключе. Ну, за то, что я виню его в том, что он из-за работы не может часто быть со мной и детьми, — Тигнари явно стоило бы сейчас поджать ноги и обнять их руками, утыкаясь носом в колени, но из-за своего положения он сделать это не может, поэтому только вжимает голову в плечи, вытерев пальцем начинающий чесаться из-за подступающих слёз нос. — Он извинился, что всё… так, как оно есть, хотя я вообще не один раз за всю беременность думал, что будто привык к одиночеству. А потом… Он уходил снова, и я снова был один, и мне снова было плохо… — Тигнари закручивает хвост обратно, всё же закрывая им от взора матери живот, и Фахте только подсаживается ближе к нему, продолжая гладить его по спине слегка маслянистой из-за её прежнего занятия ладонью. — Это не ощущалось так остро, когда я не был беременным. Я думал, что я справлюсь… Но я, если честно, не справлялся, — Тигнари устанавливает зрительный контакт с мамой, которая тут же сводит брови и норовит взять его за лапу, чтобы крепко сжать его ладонь и дать понять, что она его любит, но сначала предпочитает продолжить его слушать, чтобы понять всю ситуацию и подобрать нужные для поддержки слова. — Я просто не хотел тревожить вас с папой, у вас и так работы много. А тут ещё бы мешал вам двадцатипятилетний, вообще-то, беременный сын… Смех и только. — Никому бы ты не мешал и не тревожил, Тигнари. Мы же тебя любим, ты у нас единственный сын, — Фахте гладит его ладонь ещё немного, прежде чем поднести её к своим устам и поцеловать. Она не отпускает Тигнарину ладонь, но опускает их руки вниз, чтобы прижаться головой к его плечу, спустив вторую руку со спины на бок, и обнимает его, закрывая глаза. — Может, тебе было бы легче, если бы я заранее приехала и ты поговорил бы об этом со мной. Я не была в такой ситуации, как ты, это я не видела твоего отца из-за своей работы неделями напролёт, но мне тоже было одиноко и страшно проживать всё это без него, знаешь ли… Первая и единственная беременность, а я одна, в глуши какой-то, в песке роюсь и кости ищу… — Я просто никого не хотел видеть, когда Сайно уезжал, и меня эти мысли с головой накрывали. Я… Ни с кем не говорил об этом, — Тигнари качает головой, вздыхая. Фахте обнимает его крепче. — Ну, с Кавехом однажды, но что мне может сказать Кавех, который в моей ситуации никогда не был и не будет, а помочь хочет? Накрыл меня пледом, напоил чаем и сказал, что мне, вообще-то, переживать нельзя, а то с детьми может что-то случиться… И всё в этом духе… Фахте молчит, но Тигнари знает, что этим молчанием она с ним соглашается. Они сидят так в тишине ещё какое-то время, прежде чем он продолжает говорить — потому что знает, что мама даёт ему шанс высказать всё, что накопилось внутри него за всё это время; она даёт ему шанс выразить все свои страхи и тревоги, которые она поможет уладить, потому что сама знает, что такое быть беременной и переживать все сопутствующие этому страхи. — Мне иногда кажется, что я зря злюсь на него, потому что сам выбрал быть мужем генерала махаматры. До моей беременности и обсуждения детей всё было так же, как и сейчас, просто сейчас… Оно как-то по-другому ощущается. Ещё больнее и острее, чем обычно, я думаю. А я понятия не имею, что с этим делать, только плачу в подушку и злюсь на себя, потому что злюсь на Сайно, который, пусть и сам себе начальник, но не может просто так ради меня отменить все дела. Хотя это очень эгоистично, иногда я задумываюсь о том, что хотел бы, чтобы так было… — Ты говорил ему об этом? Что он ответил? — Фахте всегда любила Сайно. Она призналась Тигнари в этом спустя несколько месяцев после знакомства с Сайно в роли парня её сына, но поначалу лисица очень испугалась, что Тигнари выбрал в мужья никого другого, как генерала махаматру. Это всё казалось ей очень ненадёжным и непостоянным поначалу, но со временем, ускользающим от них, как песок, Фахте, видя ту любовь и заботу, которую давал её сыну Сайно, и то, как Тигнари счастлив из-за этого, всё сильнее убеждалась в том, что Сайно — это тот, кто нужен был её мальчику. Она никогда не шла против воли Тигнари, её воспитание не было строгим и она не ограничивала его во многих вещах (но в рамках нормы), так что не стала перечить и в тот раз, когда Сайно сделал Тигнари предложение, а потом привёл к ним их первую дочку. Наверное, пик заполучения Сайно доверия мамы Тигнари был тогда, когда Сайно и Тигнари помогали Нахиде вернуться к правлению в Сумеру, и Тигнари получил травму из-за Фатуи. Фахте тогда страшно испугалась, но тревога утихла, когда она увидела, как старательно и заботливо ухаживает за Тигнари Сайно, выглядя обеспекоенным и испуганным. — Он сказал, что понимает и принимает эту проблему и мои страхи, и что ему жутко стыдно из-за того, что я, беременный, должен испытывать подобное. Но, как я, и ты, и Сайно, сам понимаю, что время вспять уже не повернуть… Сайно извинился, но пообещал, что обязательно компенсирует всё это и будет на родах, — страх, который всё время сковывал Тигнари изнутри, наконец, хоть немного, но всё же отпускает его, и он выдыхает облегчённо, высказав маме хоть какую-то часть своих переживаний. Последние слова он шепчет: — Пусть хотя бы на родах будет. Он мне пообещал. — Не злись на него, ладно, Нари? Ты видел и видишь, как он старается, как из кожи вон лезет, чтобы у вас и у ваших детей всё было хорошо, — Фахте просит Тигнари взглянуть на неё и они устанавливают зрительный контакт, а потом Тигнари молча кивает ей, понимая, что всё, что ему говорит мама — сущая правда, которая всегда ходила где-то на окраинах его подсознания, не спеша появляться в самом центре, чтобы Тигнари обратил на неё внимание. — Для него это так же ново, как и для тебя, и, возможно, если следующий раз будет, то он обязательно исправится, — мама одобряюще улыбается Тигнари и он фыркает, хочет было начать тираду «Следующего раза не будет…», но мама продолжает говорить быстрее, чем Тигнари начинает возмущаться: — Попроси у него в письме, чтобы он заранее взял отпуск на несколько недель после родов. Поверь мне, уж лучше, чтобы его не было во время беременности, но он был тогда, когда дети родятся. Я чуть с ума не сошла с одним тобой, а у вас с Сайно будет двое! Ты с катушек слетишь! Пусть помогает тебе, раз уж оба детей хотели! Тигнари смеётся, кивает, уже думая, что будет писать Сайно в письме, которое, по-хорошему, следовало бы отправить уже завтра — ибо только вчера Тигнари получил письмо от Сайно. Фахте тянется вперёд и чмокает сына в щёку, а затем снова кладёт голову на его плечо и лапу — на его живот, гладя нежно и любовно. Бабушка. — А про роды, к слову. Хочешь, я позову сюда кого-то из наших врачей? Может, договорюсь с Фатиной, она же замечательная акушерка! Поселишь её где-то тут на время, может, в доме Коллеи, если она не будет против? А потом Фатина сразу уедет, как только ты родишь, а то я боюсь тебя, моего такого дорогого, доверять в руки местных гандхарвских врачей, — Фахте снова смотрит на Тигнари, и когда он отвечает ей «Хорошо» на грани смеха от того, насколько абсурдно звучат её лишние беспокойства, Фахте удовлетворённо хлопает в ладони, гордо расправляет плечи и вскидывает подбородок, улыбаясь так широко, что на щеках у неё морщины выступают. — Всё, я поговорю с ней! И сама постараюсь к тебе на роды приехать! Теперь Тигнари точно было спокойно.

***

Спустя неделю после уезда Фахте из Гандхарвы произошло то, чего Тигнари никак не ожидал — он поссорился с Коллеи. Впервые за всё их время, проведённое вместе, за годы, на протяжении которых между ними выстраивались крепкие, доверительные отношения в любви и заботе, и Тигнари был абсолютно уверен в том, что они никогда не будут ссориться так сильно, чтобы не разговаривать несколько дней. Тигнари был и так на взводе в последнее время, так как жутко устал от беременности, и к нему неумолимо приближалась дата родов, из-за которых он, пусть и готовился к ним, изучая начную литературу и внимательно слушая маму, начинал нервничать. А сейчас… нервничает только сильнее. Потому что именно из-за родов они с Коллеи и поссорились. Это произошло, когда они вечером, когда только начинало темнеть, отдыхали в маленьком, но уютном зале в их доме, уже сытые, чистые и постепенно готовящиеся ко сну. Коллеи вышивала, а Тигнари читал какую-то книгу то ли по ботанике, то ли по детской психологии, то ли по анатомии беременных людей, Коллеи не знала точно, но она первая прервала достаточно длительную тишину, в которой все они, и Сайно тоже, нуждались в конце дня. — Я не могу дождаться. Это… что-то новое. Тигнари переводит на неё взгляд, без слов спрашивая, о чём она, а она только кивает на его живот, откладывая пяльце и иголку с нитками в сторону. Тигнари не сразу понял, что она имеет в виду, но в конце концов догадался, накрывая живот ладонью. — Это — затаившееся дыхание старшей сестры, — улыбается Тигнари, переместив руку с живота на плечо Коллеи, когда она подползла на диване поближе к нему, чтобы обняться. Они бы так и обнимались молча дальше, если бы Коллеи не решила поднять вопрос, который долго держал её в тревоге и не давал уснуть по ночам, ведь она ежедневно почти сутками напролёт думала об этом и разных исходах этого события, если Тигнари всё же… поймёт её: — Пап… — Да, милая? — Я… не знаю, может, это прозвучит эгоистично. Я бы… Я бы хотела быть одной из первых, кому удалось бы их подержать. — Ты будешь. — Правда? — Коллеи отстраняется, чтобы взглянуть ему в глаза и удостовериться в том, что он не лжёт ей и не льстит — ведь его глаза никогда не врут. Но он только ласково улыбается, глядя на неё в ответ, и говорит самую честную во всём Тейвате правду: — Обещаю, — достаточно тихо, но всё ещё слышно для Коллеи говорит он, поправляя её волосы и спавшую немного с её плеча домашнюю свободную кофту. Коллеи неловко улыбается — его движения невероятно приятны для неё. — Как только меня и их приведут в порядок, я попрошу позвать тебя, чтобы ты могла запомнить их такими маленькими и только-только открывшими глаза. Коллеи правда старалась продолжать улыбаться, чтобы не вводить Тигнари в неловкое положение, но улыбка сама пропала с её лица, когда она услышала его слова. Это… Немного не то, что она подразумевала под своими словами. И, она готова сама себе честно признаться в этом — она понятия не имеет, как правильно и грамотно объясниться папе в том, что он неправильно понял её. — Что такое, Коллеи? Я сказал что-то не то? — Нет-нет, я просто… — она отводит взгляд в сторону, боясь увидеть его реакцию: ведь если он воспринял её слова не совсем так, как она бы хотела, значит ли это, что он ожидал услышать от неё именно его трактовку? — Я думала, что ты разрешишь мне присутствовать в момент их рождения… И она явно права. Тигнари замирает ненадолго сразу же, как она озвучивает свои мысли, а затем отворачивается, вздыхая. И говорит очень резко и неподобающе своему обычному ласковому тону: — Нет. Коллеи, нет. Ты точно не будешь находиться со мной в одной комнате, когда я буду рожать. Это не обсуждается. — Но почему? — она пытается заглянуть ему в глаза, чтобы найти там объяснения и аргументы «почему нет», но Тигнари прячет от неё свой взгляд за густыми и длинными чёрными волосами, отвернувшись. — Коллеи, я сказал, что это не обсуждается, — Тигнари всё же поворачивается к ней, чтобы посмотреть ей в глаза, и спешит изменить тон своего голоса на более нежный и мягкий, ибо знает, как сильно Коллеи пугает резкость и строгость. — Увидеть меня рожеником не в состоянии контролировать своё собственное тело из–за эмоций и боли — это точно не то, чего я тебе желаю. Коллеи, я не хочу тебя травмировать, и, поверь мне, пожалуйста, там не на что будет тебе смотреть. — Но я могла бы помогать! Носила бы воду, меняла бы полотенца и простыни… — Коллеи находит его ладонь, чтобы крепко стиснуть её двумя своими руками, но он только качает головой, даже не извиняясь. Просто отказывает. И не хочет её слушать. — Пап, я правда хочу быть там, я правда хочу помочь, я не боюсь, правда… — Коллеи… Нет. Пожалуйста, нет. Коллеи, я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, плачущего от боли и мечущегося по всей комнате в попытке найти такую позу, которая приносила бы меньше всего боли. Я буду очень уязвимым, и в случае твоей панической атаки или приступа тревоги — я не смогу тебе помочь, понимаешь? И, хотя его аргументы достаточно правдивы и ясны даже для её молодого сознания… Скорее, Коллеи злится не на Тигнари, а из-за того, что реальность не совпадает с её мечтами, которые она надумала себе, как только впервые подумала о возможной перспективе будущего. Она отпускает его ладонь, поднимаясь с дивана, и, глотая слёзы, выступившие на глазах, и движется к выходу, чтобы как можно быстрее накинуть на ноги свои сапожки. Коллеи слышит, как Тигнари зовёт её, прося остановиться и поговорить об этом более спокойно, вдвоём, чтобы они друг друга услышали и поняли, но прежде чем он встаёт с дивана, чтобы догнать её, она выскакивает из дома, хлопая дверью. И Тигнари остаётся один, пусто глядя в сторону входной двери. «Скорее всего, это просто её подростковый максимализм» — думает Тигнари, аккуратно садясь обратно на мягкий диван и вздыхая тяжело, опуская руку на разболевшийся внезапно из-за стресса живот. Он сидит неподвижно какое-то время, стараясь размеренно дышать и не давая резким импульсивным эмоциям пробиться сквозь стену его эмоциональной зрелости, а затем открывает глаза, выискивая взглядом лежащую возле него книгу, которую он читал и отложил ранее, чтобы поговорить с Коллеи. Ну вот… Коллеи забыла здесь пяльце с нитками.

***

Тигнари проснулся в холодном поту посреди ночи от странного чувства, словно что-то без конца мечется внутри него. Было жарко и душно из-за августа, а ещё из-за того, что Тигнари забыл открыть окно перед сном, поэтому он спешно принял решение встать и сделать это, чтобы, переждав ноющую боль, лечь спать, и чтобы уснуть было куда легче, чем вчера вечером. Когда он медленно поднялся с кровати и подошёл к окну, опираясь руками о подоконник, — ибо, из-за сонливости и достаточно внушительных размеров своего живота, перемещаться было трудно, даже если речь шла про несколько шагов до окна — Тигнари жадно вдохнул едва холодный воздух полной грудью, не до конца осознавая, что происходит. Он чувствовал себя странно, стоя у открытого окна и не спеша возвращаться в кровать, и мельком оглянулся на настенные часы в их спальне, замечая, что стрелки указывают на три часа сорок минут. Тигнари постоял у окна ещё немного, разглядывая звёзды на небе и редкие светила Гандхарвы, ибо ночью она не нуждается в полном освещении, и, когда собирался возвращаться в кровать, почувствовал… Ещё более странную, резкую боль, которая, пусть и была достаточно тупой и слабой, но продолжалась несколько десятков секунд точно, плавно возвращая Тигнари в привычное ему, спокойное состояние. Схватившись за живот и тупо глядя в деревянную стену Тигнари, конечно, и не думал больше о том, чтобы ложиться обратно спать — со схватками не получится. А затем, подумав совершенно недолго, его вдруг снова окинула волна выступающего ледяного пота. Он едва ли не схватился за сердце, чувствуя, как слабеют ноги, поэтому поспешил вернуться к кровати, чтобы присесть на мягкий матрас и схватиться за ноющий от боли живот: он один. Рядом ни Коллеи, ни папы, ни мамы, ни Сайно. Он один наедине с болью, вызванной схватками, рассвет наступит минимум через полчаса, но наступление рассвета не означает то, что проснётся Коллеи или Фатина, присланная мамой медсестра-акушерка, которая помогла бы Тигнари в родах — Тигнари сам должен вытерпеть столько, сколько будет необходимо до тех пор, пока не сможет позвать кого-то на необходимую ему помощь, ибо не хочет тревожить чей-то покой. Всё было бы совершенно иначе, если бы он почувствовал наступление схваток в дневное время суток, но не сейчас… Архонты, не сейчас… Тигнари с досадой ведёт ладонью по волосам у самых корней, тяжело и надрывно вздыхая. Ему так обидно и одиноко сейчас, что он готов расплакаться, но здравый его смысл кричит, что это не то, что ему сейчас нужно делать: пусть он сохраняет силы, которые пригодятся ему непосредственно при рождении детей, а не сейчас, когда он, вероятно, только в начале этого тяжёлого и, видимо, слишком долгого дня. И, пусть Тигнари очень ждал, когда наконец родит детей, сейчас, притуплённо глядя в пол, он боится. Потому что он не знает, сможет ли он сделать это в одиночку. По наступлению восьми часов утра к нему заглянула Коллеи — это была их рутина, она приходила к Тигнари и они вместе завтракали, если она не спала уже в его доме. Так как накануне они поссорились, подростковый максимализм Коллеи, находящейся на пике переходного возраста, буквально заставлял её теперь спать в своём отдельном доме. Отчасти Тигнари сейчас был этому рад, ведь он бы себе не простил, если бы разбудил её посреди глубокой ночи шорохами и своими шаркающими шагами — он действительно больше не смог уснуть и только менял позиции, пережидая схватки то сидя на кровати, то ходя по дому, растирая и массажируя свою ноющую спину. Тигнари видел, как расширились глаза Коллеи, когда он сказал ей в ответ на её замечания о его странном поведении, что рожает, но у него совсем не было сил и желания пререкаться с дочкой сейчас и просить её выйти. Подсознательно Тигнари был благодарен, что она заглянула к нему, потому что в присутствии родного человека рядом ему теперь было не так страшно, и именно Коллеи он может попросить позвать Фатину, которая, Тигнари надеялся, уже давно проснулась и сможет взять его под наблюдение. Тигнари встретил Фатину и Коллеи измученным стоном, смешанным со вздохом облегчения. Коллеи растерялась и осталась стоять на пороге, глядя на то, как Фатина подхватила Тигнари под локоть, давая ему на себя опереться, чтобы отвести его обратно в кровать. Тигнари не сопротивлялся, покорно давая медсестре вести себя, но, когда они уходили, он оглянулся на Коллеи, которая уже хотела пойти за ними, и сказал ей уйти. Ему не понравилось то, насколько резко и противно прозвучала эта мысль, но по-другому Коллеи бы не ушла: ведь сразу после сказанных им слов, посмотрев ещё совсем немного ему вслед, Коллеи, глотая слёзы, вышла из дома куда-то на улицу. И Тигнари явно догадывался, что Коллеи не ушла далеко, но она хотя бы не будет в опасной близости с ним — этого ему было достаточно. Как оказалось, его акушером сегодня будет не только Фатина: она заранее договорилась с девушкой, которая занимала позицию лекаря в Гандхарве, и благодаря тому, что они с Тигнари были знакомы и достаточно близки, Тигнари ощутил себя ещё спокойнее, пока Фатина и Гаванда копошились у его ног, вовремя обращая на него внимание, когда у Тигнари была схватка или он просто требовал его по каким-то другим причинам. Они заранее укрыли его постель пелёнками и полотенцами, чтобы не испачкать постельное бельё, подложили Тигнари под спину побольше мягких подушек, и, пока они проводили подготовления непосредственно к родовому процессу, уже успев осмотреть маленькое раскрытие у Тигнари, он отдыхал перед самым тяжёлым процессом, который, по подозрениям девушек, должен был наступить уже совсем скоро, так что на данный момент от Тигнари требовалось только правильно дышать и сильно не напрягаться во время схваток — его силы понадобятся им позже. Гаванда предложила ему поесть хоть что-то, когда стрелки часов пошли дальше двенадцатого часа, и Тигнари был в родах уже девять часов, но он отказался, глотая подступивший к горлу тошнотворный ком. Гаванда и Фатина окружали его заботой и вниманием, которое было так ему нужно. Бесспорно! Ведь Тигнари — не первый человек, у которого они принимают роды: Гаванда имела скромный опыт из буквально нескольких жителей Гандхарвы, число которых не доходит и до десяти, а вот опыт лисицы Фатины из родной деревни Тигнари явно превышает Гаванду в несколько раз не только по количеству рожеников, которым она помогала разродиться, но и по сложности родов, которые она ассистировала — ведь, как и рассказывал Тигнари мужу, валука шуна и правда являются достаточно плодовитым родом, так что на счету Фатины не одна и даже не две беременности двойней, тройней или с ещё большим числом детей за раз… Сам Тигнари был рождён благодаря Фатине, именно она принимала роды у Фахте двадцать пять лет назад, и Тигнари спокойно выдыхал, когда вспоминал об этом — он в хороших руках и о нём точно позаботятся. Даже если рядом нет мамы, папы или Сайно. К обеду, всё ещё пребывая в жутко медлительных родах, Тигнари начал жалеть о том, что прогнал Коллеи, сказав, что справится один, потому что ему точно нужна была чья-то родная рука рядом. У него даже промелькнула мысль позвать её сюда и, когда он попросил Гаванду о том, чтобы она позвала внутрь Коллеи, вернувшись с улицы она сказала, что Коллеи сама решила не заходить внутрь. Тигнари подумал, что это из-за ссоры ранее, и ощутил себя жутко виноватым. Фатина и Гаванда не отходили от него ни на шаг, не разводили лишнюю панику и помогали ему со всем: Тигнари хотел встать? — «Вставай, мы с тобой пройдёмся, может, так будет легче переживать схватки»; у Тигнари болит спина? — «Давай поменяем твоё положение на кровати немного, чтобы мы могли сделать тебе массаж поясницы». Они, как врачи-акушеры с опытом, не досаждали, не давали тревоге внутри Тигнари разрастать, общались с ним, создавали приятную, дружескую и спокойную атмосферу в спальне Тигнари, которая на сегодня стала родильной палатой. Регулярно они проверяли его раскрытие, и, хотя Тигнари заранее просил их уведомлять о течении его родов, зачастую Гаванда и Фатина либо молча переглядывались, либо шептались о чём-то в стороне. Кто-то из них то и дело выходил из дома, чтобы сходить к колодцу и поменять воду в деревянном тазе, но рядом с Тигнари постоянно была одна из них, как он и просил: чего он боялся больше всего, так это быть в одиночестве, хотя перечитал всю медицинскую литературу о родах, готовился к этому и понимал, что это такое, и как справляться с тем или иным этапом. В моменты тишины Тигнари, не забывая правильно дышать, всё же уходил в свои мысли, тупо глядя куда-то в стену или на открывающийся за окном вид. В какой-то момент он даже перестал интересоваться временем, своим раскрытием, хотя схватки с каждым часом были интенсивнее и больнее, а Тигнари только терпеливо стискивал зубы, вздыхая тяжело и иногда выстанывая от боли, стискивая когтями матрас и постельное бельё. Он чувствовал себя жалким и одиноким. К такому заключению Тигнари пришёл тогда, когда время приблизилось к пяти часам вечера, а прогресса в его родах не было совершенно никакого, и Фатина с Гавандой уже заметно начали нервничать. Боль была и до этого, но, почему-то, Тигнари особо остро начал ощущать её тогда, когда начало вечереть, и, переживая схватки, он плакал, дыша сбивчиво и уже теряясь в собственных убеждениях и напоминаниях, не только своих, но и со стороны акушерок. Ему было тяжело дышать, в комнате словно не хватало воздуха, хотя все окна и дверь в спальню были открыты, чтобы создать необходимый для приведения его в здравый рассудок сквозняк, Тигнари чувствовал, как у него вспотела шея и лоб, потому что к ним поприлипали волосы, и Фатина в какой-то момент предложила ему снять тунику, в которой он лежал всё это время, помимо неё накрытый лишь простынью, которая накрывала только ноги, но Тигнари отказался по каким-то причинам. Гаванда, споласкивая тряпку в тазе с холодной водой, регулярно вытирала его лоб от пота, на шестнадцатый час его родов в третий раз переделала ему хвост на голове, чтобы волосы не мешали, но это мало чем помогло Тигнари. Ему казалось, что сердце сейчас выскочит из его груди, всё его тело сковывал страх, который в совокупности с болями от очень болезненных и близких друг к другу схваток сильно выматывал Тигнари. Он чувствовал себя безумно жалким, когда вслух поделился о желании видеть рядом маму или Сайно. Он расплакался, говоря об этом, и, даже не смотря на то, что Фатина вовремя оказалась рядом, чтобы взять его за руку и успокоить, поддержать и сказать, что он хорошо справляется, это совершенно ему не помогло. Тигнари никогда не испытывал такой тяжести и боли, расползающейся по всему его телу, он чувствовал, будто горит изнутри, и убеждение Фатины и Гаванды о том, что, паникуя, он мешает не только себе рожать, но и детям рождаться, больше его не волновали, когда небо начало темнеть, а прогресса никакого всё ещё не было. Тигнари чувствовал, что у него кружится голова, ему казалось, что он вот-вот упадёт в обморок, и в одну из схваток его даже вырвало желчью, ибо в течение дня он ничего не ел, а на его поджелудочную всё ещё было невероятное давление. Ему хотелось выть, кричать и плакать от бессилия и нависающей на него сильной боли, и, хотя Фатина и Гаванда сказали, что Гандхарва явно простит ему такое поведение в один день в году, Тигнари сдержался, стиснув зубы и пытаясь перебороть плывущий в его глазах мир, звон в ушах и давящее на него ощущение давления на его таз. Он чувствовал себя одиноким. Это была катастрофа для Тигнари. Сейчас он больше не обращал внимание на происходящее вокруг него, ему было абсолютно всё равно на Гаванду, Фатину, на их слова о каком-то здоровье Тигнари и детей… Ему нужна была мама или хоть кто-то, кому он доверяет, кому Тигнари был готов доверить свою жизнь, кто огнём горит в его сердце любовью и восторгом, и Тигнари закрывал глаза, плача, чтобы увидеть в темноте от плотно сжатых глаз чей-то образ, который не пришёл тогда, когда нужен был Тигнари больше всех. У Тигнари была всего одна просьба. И Сайно её не выполнил. — Он не может пропустить это. Он не может, — Тигнари чувствует, что его начинает лихорадить, и, когда Фатина снова накрывает его лоб мокрой, прохладной тряпкой, Тигнари обессиленно открывает глаза, глядя на образ старенькой акушерки, горящие на прикроватной тумбе свечи, помимо которых в спальне светится только торшер в другом углу комнаты возле кресла, создавая тусклый свет, который не резал бы глаза и был бы максимально комфортным для рожающего Тигнари. Он тяжело дышит, пока Фатина не сжимает его руку, сама начиная медленно дышать через рот, складывая губы в трубочку, чтобы Тигнари, глядя на неё, тоже начал более размеренно дышать. Он повинуется, прикрывая глаза снова и правда находя расслабление и спокойствие в правильном дыхании, а когда открывает глаза снова, не меняя положение головы, то смотрит уже не на Фатину, а за её спину, на собранную Сайно почти два месяца назад детскую кровать, в которой уже скоро окажутся их лисята. Лисята, которых Тигнари никак не может родить. Он снова грузно вздыхает, его голос и дыхание трясётся, и Тигнари почти уверен, что у него мандраж и температура. Всё определённо было очень плохо. «Пожалуйста, Малая Властительница Кусанали, благослови меня. Я не могу один. Пожалуйста, помоги мне». — Тигнари, посмотри на меня, — Фатина трясёт его руку, но Тигнари, отвернувшись, уже не обращает на неё внимание, дыша снова сбивчиво и тревожно в страхе. Фатина повышает голос, чтобы он её услышал: двадцать часов в родах — это явно плохо: — Ты не сможешь долго терпеть. Ты чувствуешь какое-то давление? — Я уже сутки его чувствую, — жалобно и резко отвечает ей Тигнари, огрызнувшись, но его поведение вполне объяснимо, и Фатина обижаться на это не будет. Она отпускает его руку, поднимаясь со стула, приставленного к одному из боков кровати, и через несколько секунд Тигнари слышит, как шуршит постельное бельё, а затем чувствует, как она проверяет его раскрытие, второй рукой ласково гладя его колено. Тигнари стискивает глаза сильнее, снова чувствуя, как у него по щекам текут слёзы. Ему жарко, неприятно и больно, он совсем один, он жалкий, он уже двадцать часов не может родить. Тигнари никогда в жизни ещё не чувствовал себя так плохо. — У тебя почти полное раскрытие, ты скоро родишь, — успокаивает его Фатина, всё ещё сидя у него в ногах. Тигнари чувствует, как лихорадка снова накатывает на него новой волной, а звон в ушах усиливается, и он почти уверен, что уже теряется в происходящем, пока не слышит какой-то досаждающий, жутко неприятный для его чувствительных ушей шум. Это Фатина и Гаванда о чём-то шепчутся, но Тигнари даже не хочет знать, о чём — он хочет попросить их заткнуться, и ему кажется, что он делает это, когда на деле он всего лишь открыл рот ненадолго и снова его закрыл, утопая в мягких подушках. — Тигнари, ты слышишь меня? Нет… Тигнари её не слышит. Ему кажется, словно он спит, и оказался в том сне, где охранял от хищника своих детей. Всё, что он испытывает, такое нереальное, невесомое, искусственное, Тигнари кажется, что он умирает, потому что агония, в которой он пребывал все сутки, наконец его отпускает. Он почти уверен в том, что кто-то кричит ему о чём-то, но здесь, в глубине леса, который опоясывает густой туман, Тигнари ничего не слышит. Тигнари находит себя, идущим по влажной земле в белоснежном сари, пачкающим голые стопы и пóлы сари, которые касаются земли. У него длинные чёрные волосы, пушистый хвост, уши торчком и он то и дело опасливо оглядывается по сторонам, держа прижатых лисят к своей груди. Тигнари краем зрения видит их макушки, — две белые и одна чёрная — три лисёнка прижаты к его груди, маленькие и беззащитные, но хорошо спрятанные папой от рук и глаз других людей, которые могли бы причинить им вред. Тигнари прячет их обеими руками, уходя глубже в лес, который выстраивается лозами и многочисленными деревьями прямо у него на глазах, и только тогда Тигнари понимает, что он во сне или бреду, потому что лес не кончается и он одинаковый, словно Тигнари блуждает по одному и тому же коридору. Только темнота нависает с каждым шагом всё сильнее, охватывая его поле зрения. Когда Тигнари решает вернуться в более светлое пространство, обернувшись, он видит под собой пропасть, дальше которой ещё более густая темнота. Тигнари бегло осматривает её, прежде чем сделать несколько шагов в противоположную от неё сторону и сесть на траву, прижимая к себе детей, пачкая сари, внезапно ставшее увешанным яркими, разноцветными цветами. Он подгибает под себя ноги, крепко держит возле себя лисят, когда темнота окружает их со всех сторон, оставляя их замкнутыми в кругу света. Тигнари чувствует, как часто у него бьётся сердце, когда слышит раздающийся откуда-то из-за кустов и листвы деревьев шум разного характера: и тихий шелест, словно кто-то трогает постельное бельё, скрипящий, ненавистный Тигнари звук, словно кто-то очень грубо и резко дёргает стул, не отрывая его от деревянного пола, и чьи-то голоса разных тональностей, мягкие и более грубые, которые в совокупности превращаются в неприятную для ушей Тигнари какофонию звуков. Он чувствует, как паникуют в его руках дети, когда ощущает их копошения и слышит детское кряхтение, вот-вот которое превратится в плач, и Тигнари ловит себя на мысли о том, что сам вот-вот расплачется… Из-за чего-то. — Тигнари, ты потеряешь детей! Лисята в его руках становятся невесомыми, словно он держит пустоту. Тигнари испуганно оглядывается по сторонам, пытаясь понять, откуда донёсся до него звук, и совсем не обращает внимание на то, что он теперь совсем один. Потеряет… детей? Нет… Нет, не может этого быть. Он же так их хотел. Так их ждал… Так их бережно и заботливо вынашивал, сверхурочные не брал, а затем и вовсе ушёл в отставку, отказался от того, что с охотой делал раньше, лишь бы детям не навредить. Его маленьким лисятам. Его и Сайно маленьким лисятам. И разве они могут просто так уйти теперь, когда до их рождения и начала жизни остаётся всего ничего, несколько минут? «Но я… не могу…» — Сюда, сюда! В глазах всё плывёт. Он устал. Двадцать один час. — …Что с ним? — Приводите его… матра… в себя!.. Сайно… Почему он не рядом? — …Берите… руку… Стул!.. Тигнари прямо сейчас так нуждается в Сайно. Когда он остаётся на поляне один, сидя на траве в испачканном разноцветном сари, Тигнари находит себя плачущим. Он смотрит на бледную траву и хочет уже закрыть лицо ладонями, чтобы надрывно заплакать, содрагая плечами, но внезапно перед ним появляется источник белого и зелёного света, ослепляющий, но позволяющий на него взглянуть. Тигнари не может понять, что или кто источает свет, но затем видит чьи-то две протянутые руки. И чувство одиночества, преследовавшее его в течение такого долгого времени, страхом берёт вверх: Тигнари тут же поднимается на ноги, и, путаясь в тканях традиционного сари, быстро передвигается к протянутым рукам, жаждая как можно быстрее схватиться за них. И хватается. — Нари! Выстрел отрезвляет разум Тигнари. — …Берите тряпку из таза, промокните её аккуратно водой, уберите лишнюю влагу и положите ему на лоб. Может, вода ему поможет… Тигнари разлепляет глаза неохотно, чувствуя, как на них тут же оседает тяжесть. Он тяжело дышит, но дёргает ухом, когда слышит плеск воды слева от себя, так близко, и когда чувствует приятную прохладу, внезапно появившуюся на горячем лбу. Ему было так жарко, но чьи–то горячие мокрые руки, кажущиеся такими нежными сейчас, бережно гладят его лицо, оставляя на коже капли прохладной воды. Прежде, чем взглянуть в сторону, Тигнари бросает мимолётный взгляд на часы, видя, что стрелки неумолимо подкрадываются к полуночи, а он, исходя из своих ощущений, может сделать предположение, что он всё ещё не родил… Хотя, когда он думает об этом, Фатина проверяет его раскрытие снова, запустив руку под накинутую на его ноги простынь. Тигнари вздыхает измученно, чувствуя, как пускает слезу, а когда смотрит в сторону, откуда человек опускает на его лоб нежно влажную и прохладую тряпку, то видит… — Сайно? — Нари, теперь всё будет хорошо… Тигнари почти уверен в том, что он бредит. Перед ним сидит Сайно, который тяжело дышит, у него растрёпаны волосы и в целом он выглядит неряшливо, словно совсем недавно торопился куда-то. Тигнари неверяще выдыхает, глядя на него, и тянется рукой в его сторону, чтобы потрогать и удостовериться в том, что он реален, и Сайно сам достаточно дёргано хватает руку Тигнари, тут же поднося к устам, чтобы поцеловать и прижать её к своей щеке. Тигнари вздыхает, чувствуя, как давление на его таз заметно усиливается во время схватки, и снова роняет слезу, которую Сайно поспешно вытирает с его щеки. Он выглядит виноватым. — Сайно, я так устал… — Дыши, — только и говорит коротко ему Сайно, и Тигнари закрывает глаза, выравнивая дыхание и переживая болезненную схватку. Пока он делает это, слыша копошение и голоса со стороны, то ему кажется, словно он слышал ещё чьи-то шаги, а затем кто-то оказался возле него с противоположной от Сайно стороны, ласково гладя предплечье правой руки Тигнари. Когда валука шуна открывает глаза по окончанию схватки, он осматривается по сторонам и видит не только Фатину и Гаванду у своих ног, но и Сайно, любимого, дорогого и долгожданного слева от себя, и Коллеи справа, которая смотрит на Тигнари таким сочувствующим взглядом, что Тигнари не находит в себе сил сказать, чтобы она ушла. Не снова. — Я знаю, Нари, я знаю, я облажался… — тихо говорит Сайно, так, чтобы один Тигнари смог это услышать, и наклоняется, чтобы поцеловать Тигнари в оголённое плечо. — Пожалуйста, я не хочу терять тебя… Не хочу терять наших детей… Ещё чуть-чуть, Нари, ты почти справился… Ты мой молодец… — Я так устал, Сайно, — на грани слёз говорит Тигнари, глядя на Сайно. Он, облизывая губы нервно, бегло протирает ладонью глаза и своё смуглое лицо, и Тигнари в блеклом свете, исходящем от подожённых фитилей свечей на тумбе, видит, как слезятся его глаза. Они больше ничего не говорят, глядя друг другу глубоко в глаза, но Тигнари знает, что ему хотел бы сказать Сайно, если бы набрался смелости. «Умоляю, прости меня. Я бы отдал тебе все свои силы, если бы мог». — Тигнари, — его зовёт Фатина, держащая чистые руки вверху, на которых всё ещё блестят местами капли воды. Его имя, вылетевшее из её уст, отрезвляет разум Тигнари, и он выглядывает на акушерку через свой большой живот, чувствуя, как крепко стискивает его руку Сайно, запустивший вторую руку под шею Тигнари, чтобы приобнять его. Тигнари облизывает губы, мельком взглянув на нервничающую Коллеи с другой стороны, и сам находит её руку, одними только губами спрашивая, всё ли нормально. И он очень рад, когда она кивает, ободряюще ему улыбаясь. — Ты можешь тужиться на следующей схватке, ладно? Как ты учился. Если что, я помогу. Тигнари выдыхает с прикрытыми глазами. Он едва кивает, уверенно отвечает «Да» и ждёт, стискивая зубы и перебаривая неприятные шевеления внутри живота, гнетущее чувство опускающегося чего–то в тазовой области, ноющую боль в пояснице, дискомфорт от пульсирующей в висках боли. Это всё сейчас закончится. Сейчас ему просто осталось потратить все свои силы, которые он сохранял на протяжении суток, чтобы наконец родить детей. Тем более, что он чувствует себя куда спокойнее, чем раньше, потому что рядом с ним — Сайно и Коллеи, крепко стискивают его ладони. Всё будет хорошо. Он уже почти папа. — Тогда делай глубокий вдох, и… Раз, два, три… Давай.

***

Когда Тигнари проснулся, он тут же ощутил нависающий на него в воздухе аромат лёгких полевых цветов — видимо, кто-то здесь предварительно зажигал благовония, которые так приятны Тигнари, но которые он не зажигал из-за страха навредить своей беременности. Не смотря на то, что всё его тело болело, ныло и ему было неприятно лежать, низ жгло, он облегчённо вздохнул, когда бегло осмотрел себя и увидел уменьшившийся в несколько раз живот, но всё ещё большой и будто просто вздутый. За окном пели птицы, светило солнце, шелестела приятным глухим второстепенным шумом листва — всё было хорошо, даже не смотря на то, что от Тигнари жутко пахло потом и местами кровью, хотя Фатина и Гаванда вытерли его и детей после родов и позаботились об их гигиене. Утро двадцать четвёртого августа встретило его приятным напоминанием о том, что отныне он и Сайно, дремающий на стуле возле Тигнари, папы. Тигнари бы и лежал так дальше, глядя на мирно спящего Сайно, у которого после сна на стуле явно будет болеть спина, но Тигнари понятия не имеет, сколько часов он ещё бодрствовал ночью (пока Тигнари почти сразу провалился в сон после того, как родил), так что Тигнари дал ему фору со сном и отдыхом, который Сайно требовался тоже. А затем вспомнил, что родил детей ночью. Троих детей. И все трое — мальчики, двое из которых близнецы. Интерес взглянуть на детей в уже здравом на утро уме после достаточно долгих и тяжёлых родов заставил Тигнари забыть о том, как сильно у него болит всё тело, когда валука шуна потянулся, чтобы приподняться на кровати и вытянуть голову вверх, чтобы взглянуть на трое лежащих в люльке детей у стены возле окна. Он зашуршал постельным бельём, скидывая с себя простынь, и старался максимально тихо встать с кровати, не зная, в состоянии ли он вообще встать на ноги после двадцати с лишним часов родов. Тем не менее, против его желания, из-за шорохов тут же проснулся Сайно, у которого всегда был чуткий сон, который выработался из-за его работы и ожидания опасности везде и всегда. Он не сразу осознал, что происходит, и Тигнари успел сесть на кровати прямо напротив него, свесив вниз ноги, чтобы одними только подушечками на стопах касаться деревянного пола. Сайно до смешного сонный и только зевает в кулак, прежде чем беспрерывно начать смотреть на Тигнари, руку которого тут же находит своей ладонью. Тигнари улыбается, переплетая их пальцы, и наклоняется, чтобы поцеловать Сайно в губы. И всё хорошо. Тигнари буквально чувствует, как у него бабочки в животе летают, щекоча крыльями кожу изнутри. Хотя Сайно, если бы Тигнари сказал это вслух, пошутил бы, что совсем недавно вместо бабочек в животе Тигнари были трое лисят. — Привет, — говорит ему Тигнари, отстраняясь, но всё ещё остаётся сидеть достаточно близко к Сайно, чтобы он мог положить руки ему на ноги и гладить их, параллельно глядя Тигнари в глаза. Тигнари чувствует себя невероятно счастливым, и раньше он, в принципе, не стал бы прерывать Сайно, но сейчас у него… Немного другие приоритеты. — Я хочу посмотреть на детей. Сайно бегло оглядывает его с ног до головы и облизывает губы. — Ты уверен, что можешь стоять на ногах? Ты двадцать два часа рожал, — озвучивает вполне здравую мысль он, разглаживая молочную кожу на ляжках Тигнари, обхватывая бёдра и подтягивая мужа ближе к себе. Тигнари прыскает от смеха, чувствуя, как всё тело наливается резкой болью, когда он смеётся. Даже если ему и будет больно стоять на ногах, ради детей он, Тигнари уверен, сможет потерпеть. Однако его почти сразу посещает хитрая мысль, и он спешит так же хитро улыбнуться: — А ты поставь мне стул возле них, я сяду. Несколько шагов и сам сделаю, но только если ты меня придержишь. Сайно убирает руки с бёдер Тигнари и встаёт, подхватывая стул, на котором сидел, чтобы переместить его к детской люльке. Он наклоняется к детям, когда стоит возле них, и опускает внутрь кровати руку, то ли поправляя детскую одежду на одном из лисят, то ли щекоча его ушки, Тигнари точно не знает, что там Сайно делает, но валука шуна в ответ на такое халатное отношение по отношению к нему тут же фыркает, мол, не издевайся надо мной, Сайно, я тоже их потрогать хочу! Сайно поворачивается к нему, прыская от смеха, и спешит подойти к Тигнари, чтобы он мог одной из рук обнять Сайно за талию, идя сбоку от него медленно до стула возле детской кровати. После того, как на роды явился Сайно и Коллеи, Тигнари в течение первых же пяти минут родил одного из двух, как они тогда всё ещё думали, лисят. Разница во времени первого и второго сыновей небольшая: второй, средний сын, родился спустя шесть минут после рождения первого, потому что Тигнари, наверное, обнадёживающе хотел как можно быстрее родить лисят, которые знатно потрепали его организм и тело в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое число последнего месяца лета. Тем не менее, когда второй, предположительно, последний лисёнок был рождён, и Тигнари облегчённо вздохнул, он почти сразу осознал, что давящее ощущение на его таз внизу живота никуда не пропало, схватки продолжались, и Гаванда, послушав его акушерским стетоскопом в виде продолговатого деревянного конуса с трубкой на конце, предположила, что, возможно, Тигнари всё это время вынашивал тройню — но не запугивала молодых родителей и только ставшую старшей сестрой Коллеи. Тигнари в любом случае пришлось бы рожать послед, и к тому моменту после рождения второго лисёнка прошло уже пятнадцать минут, за которые напряжённая атмосфера в спальне быстро развеялась, Тигнари дали подержать его детей, произвести контакт кожи к коже и покормить их, а также две акушерки вышли ненадолго, чтобы дать Сайно, Тигнари, Коллеи и двум лисятам побыть наедине ненадолго для первого интимного момента в их жизнях. Вместо последа родился третий лисёнок. Тигнари к такому явно не был готов, но Сайно и Коллеи, вроде бы, обрадовались (оба плакали. Хотя Тигнари, вообще-то, тоже). Они никогда не смогут это подтвердить, но визуально первый и третий лисята были очень похожи, а значит, можно было предположить, что они близнецы, между которыми встал брат, отличающийся внешне от них. Ночью в тусклом свете Тигнари не смог бы подметить все визуальные отличия, к тому же, на момент окончания его родов стрелки часов указывали уже на час ночи, все безумно устали, особенно Тигнари, и он предпринял решение отправить всех отдыхать, а детей смог бы разглядеть уже утром, при свете солнца, с Сайно и Коллеи под боком. Поэтому сейчас Сайно помогает Тигнари опереться о детскую кровать, всё ещё придерживая его за талию, а то передвигаться ему после родов очень трудно и, вообще, первое время нежелательно. Но Тигнари упрямый, как Фахте, и ему нужно прямо здесь и сейчас взглянуть на своих детей. И когда он видит их, одетых в слегка великоватые на них детские комбинезоны, мирно спящих с маленькими подкрученными хвостиками и поджатыми маленькими ушками, у Тигнари всё внутри переворачивается. — Ухты, — на выдохе только и говорит он, не зная, кого рассмотреть первым. Судя по всему, уложены они в их общей кровати по такой очереди, по которой рождались, ибо Тигнари вспоминает слова о предполагаемых близнецах и видит, что, действительно, первый и третий лисёнок визуально похожи друг на друга. Не как две капли воды, возможно, когда они вырастут, у них будет больше отличий, но сейчас, маленькие, они похожи друг на друга точно. Тигнари чувствует, что Сайно берёт его под локоть и легонько тянет в сторону стула, и валука шуна повинуется, кивая и садясь на стул, тут же чувствуя невероятное облегчение. Сайно подвигает стул чуть ближе к кровати, и, слегка надавив на её переднюю стенку, спускает её вниз — они выбрали модель импортной из Фонтейна детской кровати, которая позволяла бы это сделать в виде незамысловатого механизма. По большей части Сайно делает это для того, чтобы Тигнари было удобно разглядывать детей. Пока Тигнари, как завороженный, разглядывает детей, сидя на стуле и размахивая хвостом, Сайно ставит второй стул для себя рядом с Тигнари и садится к нему, мимолётно почесав живот первого лежащего лисёнка. Тигнари кидает на Сайно беглый взгляд с улыбкой и взглядом «Ты что, серьёзно?», а Сайно в ответ только смеётся — он явно счастлив. — Ну, рассказывай, — говорит ему Тигнари, параллельно потянувшись вперёд рукой, чтобы аккуратно погладить по макушке лежащего к нему ближайшего лисёнка. Сайно недоумённо смотрит на него и Тигнари спешит объясниться, что он имеет в виду: — Ты был в адеквате, пока я рожал, это я ничего не запомнил. Расскажи мне про детей. — А, — Сайно окидывает лисят взглядом, и какое-то время они оба сидят молча, без слов любуясь своими детьми, прежде чем Сайно начинает говорить. — Мы их специально положили по очереди так, как они рождались. Вот этот, — Сайно гладит лежащего возле него первого лисёнка слева направо, улыбаясь, — самый старший. Он родился где-то в пятьдесят восемь минут двенадцатого часа. Тигнари молчит какое-то время. — Ещё двадцать третьего августа? — переспрашивает он, взглянув на Сайно, и Сайно кивает мужу, продолжая: — Остальные уже двадцать четвёртого. Я так понимаю, что старшего мы зачтём, как третьего родившегося двадцать четвёртого… — Тигнари почти сразу кивает, и у Сайно это вызывает лёгкий смешок. — Ладно… Ну, средний родился в пять минут после полуночи уже двадцать четвёртого, а младший, когда уже около полпервого было, — Сайно кладёт на матрас детской кровати руку, облокачиваясь, и продолжает смотреть на детей, слегка наклонив голову. — Старший и младший, наверное, близнецы. Ну, ты про это уже слышал от Гаванды… У них плацента одна была, а средний, наверное, изначально был отдельно, потому что у него была своя, отдельная. — Кошмар, — констатирует факт Тигнари одним словом, который полностью описывал бы его эмоции. — Интересно, кто из них кого прятал? Я догадывался, что у меня тройня, но из-за постоянных напоминаний о двойне убедил себя в том, что никакого третьего ребёнка там нет. — Ты догадывался, что тройня, и ничего не сказал мне?! — А как бы я тебе сказал? Ты дома раз в сто лет появляешься! Сайно и Тигнари смеются, и Сайно наклоняется к нему, чтобы обнять и поцеловать в щёку. Тигнари любезно принимает его в объятия, подставляясь под супружеские поцелуи, и начинает ещё активнее вилять хвостом, когда Сайно начинает его нахваливать и благодарить за то, что Тигнари родил ему детей. — Прости, что я опоздал… Я же не думал, что у тебя преждевременные роды будут, Нари, клянусь, я планировал ехать сегодня… — Сайно отстраняется и берёт Тигнари за руку, глядя ему в глаза. Тигнари качает головой, мол, ничего страшного, со всеми бывает. Он правда родил раньше положенного, почти на две недели раньше, чем должен был, и Сайно правда должен был провести с ним эти несколько недель в ожидании родов. Но сейчас, глядя на троих лисят, Тигнари понимает, что его предполагаемая дата родов была неверна только потому, что он на самом деле носил тройню, а не двойню, и средние сроки беременности их немного отличаются между собой, так что Тигнари вообще удивлён, что смог выходить тридцать четыре недели с тройней. Он отнекивается от извинений Сайно, говоря, что это всё больше не имеет никакого смысла, что он родил и им больше не стоит переживать об этом, и Сайно только напоследок целует его в лоб, прежде чем приобнять со стороны так, чтобы они оба смотрели на лисят, прижимаясь друг к другу висками. Повисает тишина, и Тигнари наконец может рассмотреть своих детей, которых уже так сильно любит и готов окружить их вечной заботой и лаской. Старший лисёнок визуально был крупнее своих братьев, и Тигнари даже невзначай думает о том, что, мол, неудивительно, что у него возникли трудности с рождением детей, хотя ребёнок и не является крупным, а, скорее, даже немного не дотягивает до нормы. У него смуглая кожа, как у Сайно, которая сейчас скорее красная, чем действительно смуглая, но Тигнари уверен в том, что со временем она будет становиться всё более тёмной, и белые, как у Сайно, волосы, а также хвост и уши. У всех троих лисят достаточно густые волосы, чему Тигнари несказанно рад, но и не удивлён, ведь многие дети рода валука шуна рождаются с большим количеством густых волос. Как и сказал Сайно, и сам Тигнари отметил раньше, старший и младший лисята похожи: у младшего тоже смуглая кожа, но слегка светлее, чем у старшего (хотя, опять же, возможно, станет темнее, когда они подрастут), но среди белых волос Тигнари замечает торчащие маленькие прядки салатового цвета, как у него самого, и спешит облизать губы и шмыгнуть носом, потому что чувствует, как к глазам подкатывают слёзы. Средний ребёнок отличается от своих братьев — он похож на Тигнари. У него светлая кожа и чёрные густые волосы и шерсть на голове, ушах и хвосте. Он выглядит самым маленьким, даже младший лисёнок выглядит чуть больше него, но Тигнари мимолётно думает о том, что всё это — абсолютно нестрашно, он их откормит и позаботится о том, чтобы их вес встал в норму. Сайно и Тигнари и сидели бы так дальше в тишине в обнимку, если бы Тигнари не услышал хлопок входной двери из глубины дома и не обернулся, увидев замершую на пороге Коллеи. Он улыбается ей, подзывая рукой подойти, и она быстро оказывается рядом, тут же спеша его обнять. Тигнари счастливо смеётся, принимая её в объятия, и они обнимаются недолго, пока Сайно не предлагает Коллеи свой стул, чтобы она могла сесть, а он остаётся стоять между ними, пока все они трое не возвращают свои взоры на маленьких лисят. Первым, кто прервал достаточно длительную тишину, стал Сайно: — Мне кажется, что старшему имя Кхафра не подходит, — он качает головой, что замечает Тигнари, и только благодаря этим словам валука шуна вообще вспоминает, что детей было бы по-хорошему назвать. Он чуть по лбу себя не хлопает! Балбес, это же надо было, детям забыть имена дать! Тигнари всё равно игнорирует слова Сайно, возвращаясь к тому, чтобы любоваться своими детьми, и понимает, что… У него совсем нет вариантов имён для мальчиков. Он выбрал для себя два имени для девочек, которых очень хотел, но, раз уж им эти имена не пригодятся… — У меня нет идей, — заканчивает свою мысль Тигнари вслух, пожимая плечами и качает головой. Он смотрит на Сайно и Коллеи, вздыхая. — Так что это на вас… Я за девять месяцев так и не смог ничего придумать. Сайно и Коллеи перекидываются взглядами, и Коллеи выглядит невероятно встревоженной из-за такой просьбы. Она, конечно, говорила Сайно и Тигнари, что, возможно, хотела бы назвать одного из лисят, но почему-то была уверена, что родители сами их назовут, мол, их как раз двое, и Сайно сможет назвать одного, а Тигнари — другого. Поэтому Коллеи и не задумывалась особо над детскими именами, будучи увереной, что Сайно и Тигнари сами решат эту проблему. Оказалось, нет… И сейчас ей, разве что, придётся только перебирать все сумерские мужские имена, которые она знает, но не имена их знакомых, чтобы не было путаницы и неловких ситуаций. — Ну, — неуверенно начинает Сайно, когда Коллеи замолкает так же, как и Тигнари. — Может, среднего тогда Кхафра назовём? — он смотрит на Тигнари, который думает совсем недолго перед тем, как кивнуть и улыбнуться. «Хорошо. Мне нравится» — отвечает ему Тигнари, прежде чем Сайно продолжает: — А старшего Халфани? — Ты на работе, что ли, только и читал списки с мужскими именами, выписывая понравившиеся на листочек? — Тигнари фыркает, заливаясь смехом, и Сайно с Коллеи смеются тоже. — Или, нет, подожди. Не говори мне, что это имена каких-то заключённых или вообще казнённых людей. — Ни в коем случае! Они снова смеются втроём, прежде чем успокаиваются и замолкают, глядя на младшего лисёнка. Единственного, у кого имени ещё нет. Спустя какое-то незначительно короткое время в тишине Коллеи чувствует, как Сайно кладёт руку ей на плечо, ведёт ею на спину и гладит, иногда почёсывая и сжимая в ободряющем жесте. Тигнари тоже как-то выжидающе смотрит на неё с улыбкой, и Коллеи вдыхает полную грудь воздуха, понимая, что от этой ответственности дать новому живому человеку имя она не сбежит… — Ну… — она неуверенно сжимает пальцами край своей юбки, кусая губу и думая. А затем ей приходит идея: — Может, Джафари? Я однажды стихи читала, там такой лирический герой был… Не лисёнок конечно, но очень он мне понравился… И имя красивое. Тигнари молчит, глядя на своих уже названных лисят, и ему кажется, что им эти имена подходят, когда смотрит на три маленьких хвоста и сразу ассоциирует их с ними. Он чувствует, что у него в груди расцветает цветочное поле, полное бабочек и поющих громко и красиво птиц, и ощущает себя так легко, словно он бежит по этому цветочному полю в белоснежном сари и цветочном венке, сплетённом Коллеи, которая догоняет его в не менее красивом зелёном сари с венком ещё и на своей голове, и за ними также бежит Сайно в шервани, перепрыгивая некоторые особо красивые цветы, чтобы их не растоптать. Помимо них троих по цветам и траве также легко, на самих только крошечных лисьих лапках, бежат три лисёнка, все в цветах и с улыбками на лицах. Тигнари чувствует, что не может перестать улыбаться, и что он светится изнутри, как яркое пылающее солнце. А его дети — подсолнухи, нуждающиеся в этом солнце. И Тигнари, пожалуй, будет светить им всегда. — Хорошо. Халфани, Кхафра и Джафари…