Очаг

Сайно очарованно улыбнулся, когда среди деревянных домов Гандхарвы заприметил свой, родной, особенный дом, на нитках для белья перед которым висело в разы больше одежды и белья, чем раньше; когда увидел среди одежды на взрослых людей и постельных покрывал, наволочек и полотенец вывешенные в ряд высыхающие после стирки детские комбинезоны, кофточки и маленькие-маленькие штаны, которые больше походили на шорты с аккуратным разрезом сзади, замаскированным под имитированную застёжку с пуговицей на поясе, чтобы маленьким валука шуна было удобно вилять пушистыми хвостами от радости встречи с отцом даже в одежде. С момента рождения их с Тигнари детей прошло восемь месяцев, полных восторга, счастья, самых искренних улыбок и детского смеха. Сайно успел побывать в отпуске, выйти снова на работу, чтобы продолжать приносить в семейный дом достаток для содержания их троих маленьких лисят-безобразников (какими их называл Тигнари и Сайно иногда), регулярно в каждые свои выходные дни и отпуски побывать в «мирных» шутливых конфликтах со старшим сыном Халфани, любителем покусаться и поцарапаться, и достаточно много поумиляться с, кажется, такого быстрого и стремительного взросления его троих сыновей. И куда они так торопятся?! Тот же вопрос задала и Тигнарина мать, которая приехала повидать сына после рождения его детей сразу же, как ей об этом написал Тигнари (как раз к тому моменту, как у Сайно должен был закончиться отпуск, и так вышло, что Сайно будто отдал дежурство родителям Тигнари — видимо, Тигнари до слёз не хотел оставаться наедине. Новоиспечённые родители валука шуна — очень чувствительные лисы!), достаточно понянчилась с внуками и любимой взрослой внучкой Коллеи, да уехала, ибо работа у неё такая же непостоянная, как у её мужа или мужа её сына. Рядом с Тигнари всё время совестно была одна только Коллеи, которая совершенно не осталась травмирована после его мучительно долгих и болезненных родов, на которых всё-таки, против воли Тигнари, побывала, и которая очень совестно и гордо приняла звание новоиспечённой старшей сестры — Тигнари даже словами объяснить не сможет, насколько её помощь ценна для него! Пусть Коллеи делала всё достаточно бытовое и базовое, чем занималась каждый день и до рождения братьев, но для Тигнари эта помощь являлась полноценным облегчением: она стирала, убиралась, бегала туда-сюда и снова, принося и относя необходимые для Тигнари и детей вещи, готовила ему еду, когда он не успевал, и при этом всём успевала работать в дозоре, выполняя и свою, и отцовскую долю работы — и Тигнари бесконечно ей благодарен за это! Она не жаловалась, хотя видно было, что уставала, и Тигнари либо насильно отправлял её в кровать её отдельного дома, либо заботливо и ласково укрывал спящую на диване в его с Сайно и детьми доме дочку, когда та от усталости «прилегла на пять минуток» и, как и предугадывалось, уснула крепким дневним сном вплоть до ночи. Не смотря на всю полученную за эти месяцы помощь, молодому и только ставшему отцом троих детей Тигнари принять свою роль и новый быт было тяжело. Буквально являясь отцом-одиночкой, ибо Сайно неделями пропадает на работе, забивая голову любимого мужа ненужными тревогами о том, что в один из дней генерал махаматра просто не вернётся живым, воспитывать и следить за тремя маленькими детьми было невыносимо трудно. Возможно, это не было бы так тяжело для Тигнари, если бы три сына были друг на друга похожи. Но Халфани, Кхафра и Джафари, будь они счастливы всю свою долгую жизнь, Тигнари уже мог поклясться с их первых шести месяцев жизни, были абсолютно разными, не похожими друг на друга людьми. И Тигнари их любил, сильно и до беспамятства, но даже мысли о том, что дальше всё будет становиться только тяжелее, заставляли Тигнари рыча вздохнуть тяжело, борясь с желанием достать трубку травы. А нельзя. Он всё ещё кормит их грудью. Сайно не видел их несколько недель, и, Дендро Архонт, как же он соскучился! Когда он привёз с собой в Гандхарву Сайруса, чтобы познакомить его с новорожденными внуками, старик в своей шутливой манере сказал, что отныне Сайно — гордый папка, который только и будет днями и ночами напролёт, находясь вне дома, думать о том, как хотел бы сейчас оказаться рядом со своими ушастыми детьми, особенно с сильно полюбившимся Сайрусу и Сайно Халфани — полной Сайновой копией (и Сайрус мог так утверждать, ибо признался, что когда только взял опеку над маленьким, испуганным Сайно, у него сердце разрывалось от даже несколькочасовой разлуки с приёмным сыном, когда тот учился в школе или находился под присмотром кого-то из друзей-учёных Сайруса, пока он выполнял необходимые рабочие задачи в Академии). Тигнари и Сайно, из всего уважения к старому Сайрусу (сколько сил своих душевных он потратил на то, чтобы вырастить из Сайно такого человека, каким он сейчас является!), редко прислушивались к его словам, ибо зачастую они не несли особого смысла и были скорее глупыми шутками или сарказмом, к которому прислушиваться необязательно — по крайней мере, так говорил Сайно, за что получал укоризненный взгляд от ушастого мужа. Но, пропадая дома уже во второй раз после рождения детей, Сайно понял, что это, кажется, суровая правда: всё пространство для мыслей в голове занимала отнюдь не работа, а дети и муж. Он искренне старался готовиться к такой реакции его сознания на отцовство, ибо подобные чувства испытывал после того, как привёл к Тигнари маленькую Коллеи, и тогда он тоже едва ли не круглосуточно на работе думал о том, как там она, не приносит ли Тигнари лишних хлопот, которым он так противился, нормально ли ест и спит. Но с биологическими детьми всё было в разы хуже! И это ни в коем случае не означало то, что Сайно стал меньше любить и заботиться о Коллеи — она тоже его родная дочка, пусть и совсем не похожа на них с Тигнари внешне (что тоже может являться частичной ложью, ибо, кажется, что с течением времени, проведённого под опекунством их супружеской пары, Коллеи стала перенимать от них не только привычки, поведение, принципы и морали, но ещё и внешне стала чем-то напоминать, видимо, сама подсознательно желая стать на них максимально похожей!). Сейчас, взбираясь по нескольким ступеням ко входу в родной дом, Сайно думает о том, как бы Тигнари не спугнуть снова. А то в один из первых разов, прибыв внезапно в Гандхарву без предупреждений и писем, Сайно столкнулся с тем, что напугал новоиспечённого родителя, и Тигнари ему тогда руку покусал и поцарапал. Извинился, конечно, почти сразу же, но Сайно болезненно принял ту ситуацию! В этот раз Сайно написал письмо перед тем, как приехать, поэтому его должны были ждать. Именно поэтому, наверное, дверь в дом была вежливо открыта. Но только для него. — Нари! — кричит он с порога, и, зайдя в дом, бегло оглядывается по сторонам в поиске каких-либо признаков о присутствии мужа или кого-то из детей на кухне или в зале. Но Сайно встречает глухая тишина, и это, он думает, ему даже на руку; быстро снимает обувь в виде незамысловатых сандалей, сдувает с лица нависающую на глаза белую прядку и, покрепче перехватив тяжёлые льняные сумки в руках, проходит глубже в дом, ныряя в зону кухни, чтобы оставить там сумки с продуктами и привезёнными с собой, по требованию Тигнари или собственному махаматровому желанию, вещами. Он стоит возле кухонного маленького гарнитура, которого, к слову, скоро может перестать хватать в доме — им с Тигнари явно пора задуматься о расширении жилплощади, раз в столицу Тигнари категорически переезжать не хочет, — и быстро раскладывает сумки, а то мало ли, ушастый муж услышит шорохи, подумает, что это вор, и хорошенько ударит сковородкой Сайно по затылку, раз тот ещё не успел оправдаться и доказать, что он мирный, и никакой угрозы ни для Тигнари, ни для их детей не несёт! Однако Тигнари, видимо, опережает Сайно, и генерал махаматра отвлекается от разгружения сумок, когда слышит за спиной шорохи, шарканье тапочек и детский тихий лепет. И Сайно улыбается. — Поймал. — К тебе невозможно подкрасться со спины! — возмущённым громким шёпотом говорит Тигнари с широкой улыбкой на лице, посмеиваясь и виляя хвостом. Сайно поворачивается к мужу, видя не только его фарфоровое нежное лицо, но и наглую-хитрую морду маленького валука шуна на руках у Тигнари. Сайно смеётся от восторга, подходя ближе, целует мужа, быстро обнимая, и по инициативе самого Тигнари забирает из его рук Халфани, который только и рад отца видеть, улыбаясь широко и размахивая в воздухе руками. Сайно целует его в макушку, маленькое ушко, щёку и крепко прижимает к себе, бурча что-то о «любимом сыне» и «его мальчике», пока Халфани тихо, весело смеётся, глядя на лицо то первого родителя, то второго. — У меня нет больших ушей, как у вас, но я тоже умею внимательно слушать, — оправдывается Сайно, перехватывая Халфани покрепче и снова подходя поближе к Тигнари, сдаваясь перед желанием снова поцеловать мужа. Тигнари сдаётся тоже, и они коротко целуются, уделяя несколько десятков секунд тому, чтобы просто молча побыть вместе, пока Тигнари принюхивается к любимому, родному запаху и чувствует приятные Сайновые касания к своим плечам и рукам. — Я пришёл, как только смог. Скучал безумно. — И я скучал. Мы скучали, — поправляет сам себя же Тигнари, глядя на лицо довольного Халфани. Взрослый валука шуна гладит по макушке маленького, пока Халфани инстинктивно подставляется под отцовскую ладонь, кажется, начиная мурчать — Сайно снова чуть не начинает от восторга смеяться, ну настолько ему нравятся маленькие валука шуна! Тигнари смотрит на сумки, которые с собой принёс Сайно, и отрывает ладонь от макушки сына, чтобы подойти и заглянуть внутрь льняных тканей на их содержимое. — Устал с дороги? — Я бы не сказал. Я поспал несколько часов у батька, перед тем, как сюда ехать, — Сайно делает несколько шагов вперёд, стремясь почти вплотную стоять к Тигнари. — Я овощей привёз, мяса… Это всё нужно разложить по местам, а то скиснет и сгниёт быстро, — Тигнари, словно ему Сайно дал разрешение, быстро освобождает сумки, и пока он это делает, Сайно пересаживает Халфани на другую сторону, чтобы своей рабочей правой рукой залезть в другой пакет и достать… — И финики привёз. Твои любимые, — Тигнари дёргает ухом и отрывается от своей работы, чтобы взглянуть на сладость в руке Сайно. Валука шуна улыбается, оглядывается коротко на Сайно, шлёт ему воздушный поцелуй и, посмеиваясь, возвращается к прежнему делу. — Финики для фенеков. — Сайно. — Каюсь, — смеясь извиняется Сайно, ловко открывая одной рукой мешочек с финиками, чтобы достать оттуда один и протянуть сидящему у него на руках Халфани. Халфани ловко хватает из отцовских рук фрукт, принюхиваясь, и, узнав знакомый запах, тут же обхватывает его губами, стремясь побыстрее полакомиться. Сайно не оставляет без финика и себя, и Тигнари: сначала он достаёт одну ягоду для Тигнари, поднося его ко рту мужа, который ловко забирает его клыками из пальцев Сайно и быстро начинает жевать, в подтверждение своего удовольствия мыча и мурча от радости, а потом генерал махаматра берёт несколько фиников и для себя, жуя их не так быстро. Тигнари смеётся, глядя на мужа с сыном, и почти сразу меняется в лице, видя практически безуспешные попытки маленького Халфани отгрызть кусочек от финика. — Сайно, пожалей ребёнка! — чётко и внятно, ибо уже дожевал свой финик, говорит Тигнари, забирая из лапок Халфани финик. Маленький валука шуна начинает негодовать и даже порыкивать на папу, за что получает от него строгий быстрый взгляд, после которого успокаивается, а Тигнари бегло оглядывает кухонные поверхности в поиске хоть какого-то ножа. — Он пофти довевал! — с набитым финиками ртом возмущается Сайно, поглаживаниями по макушке успокаивая Халфани. Тигнари всё же находит нож, быстро хватает разделочную доску и нарезает финик на маленькие кусочки, которые восьмимесячному ребёнку прожевать будет легче, раз уж у их детей недавно начали прорезаться первые маленькие зубки и клычки, но которых всё ещё недостаточно, чтобы самостоятельно прожевать большую ягоду. Халфани хнычет на руках у папки, тянется лапкой за фиником на деревянной доске, но, кажется, успокаивается, когда Тигнари поворачивается к сыну и даёт ему маленький кусочек, следя за тем, чтобы Халфани его аккуратно прожевал и не подавился. — Ага, дожевал! У него только зубы недавно начали прорезаться, это не значит, что он сейчас вдруг внезапно весь финик съест! — когда Халфани, о, Дендро Архонт, очень послушный лис, прожевав и глотнув сладкий финик не подавившись, снова начинает требовательно тянуть ручку к финикам, Сайно сам берёт ещё один кусочек, передавая его в когтистые лапки сына. — Ещё как съест! Он хищник, сын махаматры, пустынный лис! Пусть приучается с детства к многозадачности! — Какой многозадачности?! Не об этом вообще речь! — Тигнари с доски берёт ещё один кусочек финика, когда видит, что Халфани второй уже съел, но не спешит отдавать его сыну, глядя на Сайно. Они оба воспринимают эти пререкания сейчас не всерьёз: раньше, в молодости, они иногда пародировали «любителей попререкаться» Кавеха и аль-Хайтама, и, видимо, эта привычка сохранилась и сейчас. Ну, или на них так повлияло появление в их супружеской жизни первых детей… Каких-каких детей??? — Он ещё маленький ребёнок, отцовскую грудь сосёт, а ты требуешь, чтобы он всю ягоду всухомятку самостоятельно зажевал! Ты как в Академии в следующий раз будешь, возьми какую-то книжечку про развитие детей по месяцам из Амурты, может, поможет! — Я думал, что дети валука шуна развиваются как-то по-другому от обычных людей! — Ага, как же! — Па! Сайно с Тигнари моментально замолкают, глядя на Халфани. «Маленький хищник», видимо, понимает, что что-то не так, и как-то стыдливо и непонятливо смотрит то на Тигнари, то на Сайно, пока они не отворачиваются от него, глядя друг на друга. — И давно он так? — спрашивает осторожно Сайно, снова глядя на Халфани. Он даже хвостом качать перестал. — Да нет, они начали первые чёткие звуки издавать, вот, пока тебя не было… — признаётся Тигнари, вспоминая про кусочек финика в своей руке, который тут же отдаёт Халфани. И сын сразу оживает: радостно с улыбкой забирает финик, начиная покусывать его клыками, снова виляет маленьким белым хвостиком и дёргает маленькими ушками, которые постепенно принимают стоячее положение и увеличиваются в размерах. — Но они вряд ли смогут сформировать полноценные слова типа «папа». Просто пока что… Ну… Могут вот только такое иногда выдавать. Не больше. Сайно хоть и слушает мужа внимательно и сам из своих скудных знаний о детях, которые регулярно подкрепляет научной литературой о детском развитии из Дома Даэны, понимает, что детям и правда рано сейчас говорить полноценными словами, ну, или хотя бы остановиться на первом заветном для всех родителей «папа», но ему кажется, что есть в этом какая-то загвоздка… Возможно, есть в этом что-то большее, что-то, что можно раскрыть уже сейчас. И ровно тогда, когда Халфани дожёвывает финик, сытый и довольный прижимается к Сайно, радостно крича и тявкая, Сайно озаряет осознание. И приходит в голову идея. — Халфани, — он смотрит на сына, который начал откликаться на своё имя ещё месяц назад, поэтому сейчас сразу же переводит взгляд на папку, внимательно его слушая. В целом их с Тигнари дети (и нет, Сайно сейчас не хвастается!) развиваются удивительно быстро и успешно, и так говорили не только сами Тигнари и Сайно, но и почти всё их окружение, которое хоть что-то в этом смыслит: Кавех, особый любитель детей, который ну просто тает от маленьких ушей и хвостов Тигнариных сыновей, аль-Хайтам, который пусть и не обладает большими знаниями о детях, но всё же имеет какое-то представление и, в силу своего нежного сердца, с улыбкой подмечает успехи и достижения фактических племянников, Сайрус, Тигнарины родители (когда-то даже сказали, что Кхафра, который является почти полной внешней копией Тигнари, развивается быстрее, чем развивался сам Тигнари. Тигнари после этого с родителями несколько недель не общался), мадам Фарузан, Нилу, Кандакия, с которой покорно согласилась Дэхья, хоть она и не смыслит абсолютно ничего в детях… Внимание их детям уделила даже сама Малая властительница Кусанали, по секрету сказав Сайно, что иногда наведывает их детей во снах и со стороны, но всё же следит за их взрослением. Тигнари такой новости от Сайно приятно порадовался, а Фахте чуть с ума от этого не сошла. — Халфани, скажи «мама». Тигнари кидает Сайно строго-укоризненный взгляд, на секунду даже отвлёкшись от своего дела. — Не мамкай. И не приучай его к такому. — Да ладно, он всё равно вряд ли запомнит, — Сайно перехватывает Халфани поудобнее, почесав ему живот любовно. — Халфани, скажи «мама», — Халфани внимательно смотрит на Сайно, дёрнув своим левым маленьким ушком, и Сайно поднимает руку, указательным пальцем показывая на Тигнари и обращая всё внимание старшего сына на ушастого отца. — Это мама, Халфани. Ну? «Мама»? — Сайно, — Тигнари прокашливается и поворачивается к ним, опираясь на кухонный гарнитур. Тигнари складывает руки на груди, совсем немного склоняет голову и прищуривает в недовольстве глаза. — Не надо приучать его к такому. А то сначала мамкаешь ты, потом замамкает он, а за ним, не дай Дендро Архонт, ещё и Кхафра с Джафари начнут… — Ма! — Халфани, улыбаясь, тянет руки к Тигнари, и Сайно в ответ сыну смеётся, когда Тигнари тут же меняется в лице, шокированно подняв брови. — Нет, Халфани! — Да, сына! Халфани смеётся, когда Тигнари даёт Сайно подзатыльник и говорит, что теперь на нём висит добрая часть их общих бытовых-семейных дел по дому. А Сайно хотел всего лишь отдохнуть в отпуске…

***

— Может быть, Кхафра скажет? Кхафра, скажи «папа». Но Кхафра выглядит так, словно не хочет не то что говорить своё первое слово, но и сидеть у Сайно на руках: он недовольно раскачивает хвостом, забавно по-лисьи щурит глаза и хмурится, вцепившись одной лапой в поверхность стола, а другой — в ткань Сайновой домашней майки. Коллеи сидит на стуле напротив и смеётся с действий Кхафры, параллельно кормя сидящего на своих коленях Джафари из бутылочки. — Сайно, отстань от детей, — говорит Тигнари, вздыхая у кухонных поверхностей. У него на руках разместился Халфани, сытый и довольный, уложил голову на отцовское плечо, кажется, постепенно начиная дремать. Одной рукой Тигнари занимается приготовлением им ужина, а второй рукой и придерживает сына, и гладит его по спине ласково, что-то тихо напевая прямо Халфани на ушко. — Толку никакого от того, что ты заставляешь начать их говорить уже несколько дней, не будет. Возможно, ещё рано для этого. Теперь такая идиллия была постоянной в их расширившейся в два раза семье: Сайно и Коллеи не оставались в стороне и помогали Тигнари с детьми, как только могли. В основном лично Коллеи предпочитала компанию Джафари, потому что он оказался самым спокойным из троих мальчиков, всегда послушно выполнял всё ему сказанное, хотя до конца ещё толком ничего не понимал, не доставлял лишних хлопот и проблем, так что Сайно и Тигнари сами сказали Коллеи, что, раз уж она горит настолько сильным желанием помочь им хотя бы освободить руки от вечной тяжести в виде детских тел маленьких лисят — пусть забирает себе Джафари, который, кажется, тоже неравнодушен к любимой старшей сестре. Хотя любимым сыном Сайно был Халфани, Сайно был не прочь поменяться с Тигнари сыновьями и посидеть с Кхафрой или Джафари — в зависимости от обстоятельств. Ещё бы! Он же без ума от любви к ним всем, не только одному Халфани! Все четыре лиса, и взрослый, и три маленьких, дёргают ушами, а Коллеи и Сайно поворачивают головы в сторону окон почти одновременно, когда на улице потемневшее, затянутое тёмными тучами небо разражается в вспышке, следом за которой следует раскат грома. Тигнари нервно выдыхает, успокаивает поглаживаниями проснувшегося от лёгкой дрёмы Халфани и подходит к распахнутому окну, чтобы закрыть его. В Гандхарве начинался сезон дождей и гроз, который, наверное, был самым ненавистным временем года для Тигнари — после травмы, полученной из-за Фатуи, он плохо реагировал на грозу, и если не паниковал, то, как минимум, начинал нервничать. Наверное, из-за стресса обострялись его родительские инстинкты, и он норовился как можно быстрее унести своих детей в тихое, безопасное место, туда, где гроза не могла бы им навредить — зачастую этим местом была его спальня, кровать, где они вчетвером размещались плотной кучкой четырёх хвостов. Мальчики, то ли в силу неприятных резких звуков для их маленьких ушей, то ли, как говорил Тигнари в шутку, в силу наследственности, грозу не любили тоже, хотя в их коротких жизнях она была всего два раза, проскакивая своим неожиданным появлением среди удушливой постоянной жары тропических лесов Сумеру; начинали паниковать, хныкали, вскоре начиная плакать, и в те оба раза Тигнари не смог успокоить их абсолютно ничем, пока они не уснули, укрытые его длинным, пушистым хвостом. Именно поэтому сейчас, находясь в отцовских объятиях, Халфани больше и не думает о сне, подняв голову и настороженно оглядываясь по сторонам, Кхафра от страха прижимается поближе к Сайно, и его поведение повторяет Джафари, незаинтересованный больше в еде, которую ему предлагает Коллеи, прижимается к её боку, пока девушка отставляет на стол перед собой бутылочку со сцеженным Тигнари молоком, прижимая младшего брата покрепче к себе, чтобы укрыть от всевозможных опасностей. — Ну вот. Этого я и боялся, — озвучивает вслух свои мысли Тигнари, снова нервно вздыхая. Он обнимает Халфани, прижимая его к себе, и смотрит на Сайно и Коллеи, которые, словно ожидая дальнейших указаний «главного в доме» Тигнари, смотрят на него. Тигнари сглатывает, осматривает недоготовленный им ужин на кухонной поверхности, а затем на Кхафру, которого с его ракурса чётко видно, сидящего на Сайновых коленях. — Мне… Нужно к дозорным сходить, указания раздать, пока ливень не начался. Дай Дендро Архонт, чтобы гроза Гандхарву обошла… — Я могу сходить сама, — Коллеи подрывается со своего места, а сидящий на её руках Джафари от резкой смены положения покрепче вцепляется в сестрёнку, вжимаясь носом в её крепкое, как для лучника, но всё ещё иногда хрупкое, как для неопытного лучника, девичье плечо. Коллеи бегло шепчет что-то Джафари про то, что всё будет хорошо, и приглаживает его густые короткие белые волосики, слегка укачивая. — Если я, конечно, успею… Мне нужно бельё снять и вещи возле дома позаносить внутрь, если скоро дождь пойдёт, — Коллеи оглядывается в окно, где вдали снова ударяет в густой лес молния. — А он пойдёт… — Не нужно тогда, — Тигнари подходит к ней и забирает Джафари, прижимая его к своему второму боку. Младший сын вцепляется в торс папы, пряча нос в отцовском плече. — Беги в дом и сиди, наверное, там. Если хочешь, приходи к нам на ужин, — коротко улыбаясь ей говорит Тигнари, и перед тем, как убежать, Коллеи быстро целует отца в щёку, скрываясь на улице. Сайно и Тигнари остаются в доме одни вместе со своими детьми, которые у них на руках едва ли не дрожат от страха надвигающегося к дому детского громыхающего ужаса. — Их нужно всех поукладывать к нам в кровать, им так спокойнее. Ты сможешь побыть с ними, пока я поищу своих людей? Я и так редко к ним хожу, совсем в этом своём декрете потерялся… — Всё в порядке, я побуду, — Сайно встаёт с места тоже, подходя к Тигнари, и они с детьми на руках уходят вглубь дома, чтобы разместить их в своей спальне. Была какая-то польза для Сайно в том, что у него наконец получилось побыть с детьми наедине, пусть и при таких обстоятельствах. Он редко видит сыновей из-за работы и ещё реже у него получается побыть с ними в интимном одиночестве, без чьего-либо присутствия, а иногда так хочется… пусть это и звучит достаточно эгоистично. Сайно определённо не ревнует детей к Тигнари или Коллеи, которые дни напролёт проводят с лисятами, и никогда не прогонял кого-то из них, чтобы побыть с сыновьями наедине — он же не плохой отец и муж! Однако иногда, перебирая рабочие документы в своём задушливом кабинете генерала махаматры в столице, Сайно думал и мечтал о том, как сильно ему бы хотелось побыть со своими мальчиками сейчас, чтобы никто не нарушал их отцовско-детский покой и совместное времяпрепровождение… Так что сейчас, глядя на троих лисят, которые смотрят на Сайно в ответ и стремятся быть к нему ближе, ползая по мягкой кровати, папа только подхватывает их за бока, подтягивая ближе к себе и позволяя им едва ли не окружить отцовское тело со всех сторон — Кхафра даже оказывается наглее своих братьев, занимая место прямо на Сайновом торсе. Сайно всё равно абсолютно не против: он, наоборот, только рад, особенно когда замечает, как дети заметно расслабляются и успокаиваются в его руках, вдыхают его родной родительский запах, который так важен для детей валука шуна, и размахивают хвостиками, выражая получаемую от этой ситуации радость. Спустя двадцать минут, лёжа с детьми в кровати и завлекая их игрой с детской гремящей игрушкой, которая не издаёт, при этом, слишком громкий и резкий звук, чтобы не напрягать слух маленьких валука шуна (только такие игрушки для них и покупались изначально — Тигнари настаивал!), Сайно слышит, как открывается входная дверь с грохотом и тут же из-за сквозняка хлопком закрывается, и как вошедший в помещение Тигнари тяжело вздыхает, рыча раздражённо. Сайно мимолётно чешет живот Джафари, быстро поднимаясь с кровати, говорит мальчикам «Скоро вернусь» и выходит из спальни, выглядывая через коридор на пришедшего мужа в прихожей. И видит его полностью промокнувшим, дрожащим, намеревающимся по-лисьи встряхнуть хвостом, чтобы убрать с него лишнюю, досаждающую его влагу. Тигнари выглядит уставшим и раздражённым, так что Сайно быстро подходит к нему, чтобы помочь ему снять с себя мокрую до нитки одежду. — Надеюсь, я не заболею, — на выдохе комментирует своё положение Тигнари, снимая с себя кофту. Он дрожит от холода, оглядываясь по сторонам в поисках халата или какой-то тёплой кофты, видит не растопленный камин и вздыхает, думая, что он сейчас очень пришёлся бы ему по душе. А ещё несколько полотенец для того, чтобы вытереть мокрые волосы и хвост. — Было бы очень плохо. — Прими тёплую ванну, мальчики почти спят. Я растоплю камин и сделаю тебе чай, хорошо? — Сайно забирает из рук Тигнари и мокрые штаны, когда Тигнари снимает с себя и их, оставаясь в нижнем белье, и коротко целует его в лоб в знак заботы. Тигнари мимолётно улыбается, шлёпая голыми мокрыми стопами по деревянному полу их дома. — Хорошо, хабиби. Спасибо.

***

Тигнари всё же заболел, промокнув под дождём. И это было для него невыносимо, ибо повышенная температура, слабость и сонливость мешали ему следить за его детьми, к которым всегда инстинктивно рвётся отцовское сердце. Обычно простуда не мешала Тигнари и он продолжал работать в привычном ему штатном режиме, успевая ещё и над микроскопом лишний раз по вечерам посидеть. Конечно, он оставался дома и не нагружал себя никаким видом работы, если чувствовал себя очень плохо, но зачастую такое состояние проходило у него спустя несколько дней. В этот раз, даже не смотря на то, что он и Сайно достаточно поспешно приняли меры, простуда подкосила его самым противным способом из всех — высокой температурой, заложенным из-за насморка носом, сухим кашлем и ломками по всему телу, слабостью и жутким недомоганием. Тигнари благодарил Дендро Архонта за то, что Сайно был в отпуске в это время, потому что он даже представить не мог, что делал бы без него, когда проснулся на следующий день после внезапного сильного ливня от доставляющей дискомфорт головной боли, заставляющей скрутиться своеобразным калачиком в тёплой постели и желать, чтобы всё поскорее прошло. Высокая температура была обнаружена только утром, однако Тигнари утверждал, что ощущал жар ещё ночью; валука шуна выглядел бледным, вялым и, в общем-то, одним словом — больным. Слабость, как последствие температуры, проявилась не только в отказе о подъёме с кровати (что было для Тигнари действительно бесполезным, ибо он не ощущал голод и не требовал душа, всё ещё чистый и приятно пахнущий с предыдущего вечера — а всю остальную работу за него вызвался сделать Сайно), но и в преграде для кормления детей, ибо, покормив только одного лисёнка, Тигнари вслух озвучил мысль, что кормить лисят для него сейчас невероятно трудно. Сайно забрал из его рук Джафари, позволив Тигнари расслабиться в мягких подушках, и он уснул буквально через несколько минут, прикрыв глаза и держась ладонью за свой горячий лоб. Тигнари редко сцеживал молоко, ибо обычно трое его сыновей выпивали всё до последней капли, так что у них не было абсолютно никаких запасов — и Сайно обнаружил это с огорчением, копаясь на кухне в поиске хоть какой-то альтернативы грудного молока валука шуна. Что ему ещё оставалось делать: дети голодные и Сайно абсолютно не хотел бы, чтобы они своим плачем, негодуя из-за отсутствия еды, разбудили вымотанного недолгим бодрствованием Тигнари. Пришлось напоить Кхафру и Халфани разбавленным ячьим молоком, подогретым предварительно — Сайно был уверен в том, что это никак не повлияет на их пищеварение, ибо ещё во время беременности Тигнари читал о таких альтернативах грудного молока для женщин, которые по каким-то причинам не могут кормить грудью (или для больных валука шуна). Он забрал лисят с собой в зал, расположившись на диване, чтобы удостовериться в том, что Тигнари будет пребывать в тишине и не проснётся. Хотя бы не от троих маленьких проказников. Сайно позанимался с ними немного, развивая детские мышцы, поигрался незамысловатыми детскими игрушками перед глазами троих мальчиков и в какой-то момент даже встретился с тремя идентичными, недовольно прищуренными в его сторону взглядами. Вот и в чём он провинился? Старается же быть хорошим отцом, а сыновья вот так к нему относятся! За это Сайно их слабо защекотал, вызывая волну детского искреннего смеха, но недостаточно громкого для того, чтобы разбудить их спящего больного папу в соседней комнате. Вскоре к ним заглянула Коллеи, которая, узнав о простуде Тигнари, сама вызвалась последить за тремя лисятами (которые уже почти дремали, измотанные отцовскими играми и развивающими их упражнениями), пока Сайно приготовил бы какой-то лёгкий бульон, который смог бы съесть Тигнари в своём состоянии. Все лисы, включая взрослого и больного, проснулись тогда, когда за окном вновь пронёсся раскат грома, следом за которым хлынул сильный, как вчера, ливень. Сайно с сожалением, ибо он не хотел будить Тигнари, пришлось перенести мальчиков обратно в их спальню — так как Сайно помнит о том, что нахождение именно там, возле родителей, окутанными успокаивающим для лисят отцовским запахом, делает детский страх грозы не таким сильным. Он действительно обнаружил самого старшего валука шуна в доме больше не спящим, но кривящимся от явного дискомфорта. Как бы Сайно не пытался уложить Тигнари обратно в кровать, ибо в первую очередь для больного важен постельный режим, он противился, говоря, что ему нужно умыться и сходить в туалет, а потом он подумает над приёмом лёгкой пищи, когда Сайно сказал, что приготовил лёгкий суп. Помогая папе Сайно, Коллеи перенесла Халфани, последнего оставшегося в зале лисёнка, обратно в спальню, и Тигнари, улыбаясь неловко, сказал, чтобы она оставалась у них на ночь, поспала в зале и не повторяла его вчерашние ошибки. Коллеи недолго посмеялась, чтобы не вводить Тигнари в неловкое положение из-за своеобразного анекдота. После лёгких гигиенических процедур Тигнари поел немного бульона, всё же оставив в тарелке небольшой объём овощной юшки, и лёг обратно в постель, намереваясь спать дальше. К детям он не подходил, ибо боялся заразить, и настоял на том, чтобы Сайно открыл окна: пусть так будет громче слышно ливень и грозу, но проветривание позволит «заразе не так быстро распространяться в помещении», а лисята, Тигнари уверил в этом Сайно, рано или поздно всё равно уснут, если Сайно посидит возле них, баюкая, десять с лишним минут. Так прошли и следующие несколько дней. Тигнари заметно становилось лучше с каждым днём, и уже спустя два дня он мог снова кормить лисят грудью, не жалуясь на постоянную, утомляющую слабость. Сайно пошутил, что он вовремя вернул их сыновей к родному грудному выкармливанию, а то они уже устали от «чужого» животного молока (и даже добавил, что по выражению морды Халфани было видно отличие между Тигнариным грудным и ячьим молоком). Тигнари всё ещё не торопился вставать с постели, но, по крайней мере, у него больше не была такая высокая температура, и он снова охотно завтракал, обедал и ужинал, съедая всю порцию. Единственным, что осталось неизменным, было его продолжающееся сильное желание часто и долго спать — но, судя по его словам, организму так легче справиться с вирусом, и Сайно, знающий это из уст мужа ещё давно, даже не смел ему перечить, занимая детей каким-либо занятием на определённое время, пока Тигнари дремлет и набирается сил. В один из таких «больных» вечеров, слушая стучащий по окнам дождь, Сайно игрался с Халфани, лёжа в постели и уложив сына на свой торс. Тигнари чувствовал себя заметно лучше, симптомы его кратковременной, но достаточно сильно подкосившей его простуды стали проявляться всё реже и не были такими яркими, так что он одобрил идею Сайно позволить их лисятам, испуганным из-за продолжающегося сезона дождей в Сумеру, хотя бы недолго полежать с родителями в кровати. Мальчики уже уверенно держали головы и опирались на руки, пока лежали на животе, их ушки были крепче и постепенно принимали стоячее положение, а хвостиками они могли уже слегка размахивать, подняв их высоко вверх в положении лёжа на животе — Сайно, глядя на это, с огромным восторгом смеялся! Тигнари впервые за всю неделю, в течение которой чувствовал себя плохо, улыбался нежно и посмеивался, глядя на то, как играются их лисята с Сайно, который, судя по словам мужа, взял на себя сегодня роль шута или театрального исполнителя из Фонтейна, чтобы вызвать на лице Тигнари улыбку. Сейчас, щекоча Халфани до его задорного смеха, Сайно то и дело поглядывал на Тигнари, обнимающего лежащего рядом с ним Джафари, параллельно гладящего его беловолосую лисью макушку. Кхафра, не любитель излишних нежностей (Тигнари и Сайно могли понять это уже с такого раннего возраста их троих мальчиков), уже дремал между родителями, отдав предпочтение мягкой, манящей поскорее уснуть подушке. Каждый день, пребывая в Гандхарве в период сезона дождей, Сайно оставалось только надеяться, что ливень и гроза как можно быстрее утихнут, оставляя за собой только размеренный дождь, ветер, тучи и сырость. И сейчас, лёжа со своими лисами в кровати, окутанный их любовью и хвостами, Сайно находит шум успокоившегося после шторма дождя за окном умиротворяющим и наталкивающим на то, чтобы поскорее уснуть. Так что совсем не удивляется, когда их с Тигнари лисята, словно по щелчку пальцев, прекращают активничать, расслабленно прикрывая глаза, как ушастый папа, намереваясь вздремнуть или крепко уснуть на всю ночь. И из всех ушастых членов их не маленькой семьи сейчас не спит только Халфани, то улыбаясь и хвостом виляя, то внимательно наблюдая за отцовскими действиями. У старшего сына всегда за время его жизни были проблемы со сном. Родители были уверены в том, что это будет продолжаться и дальше, и не является всего лишь младенческой чертой. Тигнари это очень выматывало: когда Сайно не мог прийти домой и помочь с детьми, и старшему валука шуна приходилось оставаться наедине со своими сыновьями, что Тигнари пусть и не признавал настолько тяжёлой работой, но всё же постоянно справляться с этим самостоятельно не мог, проблемы со сном у Халфани были его последним испытанием в конце каждого дня. Лисёнка, крупного и откровенно наглого, приходилось укачивать на руках больше часа, а для Тигнари, который и так за день сильно устал от бытовых обязанностей и постоянного ухода за лисятами, это было невыносимо. Совсем трудно было тогда, когда Кхафра или Джафари по каким-либо причинам тоже не могли уснуть, и всех троих лисов приходилось баюкать, успокаивать в течение всей ночи, чтобы в итоге с огорчённым вздохом застать рассвет, понимая, что от утренних дел Тигнари не сможет отделаться, а бодрости для их выполнения так за ночь и не набрался. Приезжая, Сайно забирал на себя все дела по дому: готовку еды, стирку и уборку — но за детьми они всегда следили вдвоём (с некоторыми исключениями в виде дней, когда Тигнари был сильно уставшим и предпочитал сон вместо постоянного наблюдения за лисятами). И когда Тигнари, просыпаясь на следующее утро после полноценного, крепкого сна в течение всей ночи, понимал, что ни разу не проснулся от плача Халфани, он был почти уверен в том, что Халфани чувствует себя спокойно только в присутствии Сайно. Так что старшему валука шуна, главе лисьего семейства, хватало только этого — присутствия Сайно, долгожданного и любимого. Он действительно больше ничего в виде помощи от Сайно не требовал. Только того, чтобы Сайно успокаивал плачущих лисят — и ничего более трудного. Может быть, их догадки были верны, или нет, и у Халфани действительно пропадёт такая вредная манера поведения с возрастом, но сейчас, глядя в ответ на пялящегося на отца лисёнка, Сайно мог уверенно сказать, что, наверное, такое поведение не только Халфани, но и Кхафры и Джафари вызвано тем, что Сайно, знакомый запах и любимый родитель, бывает дома редко и не часто уделяет детям внимание. Сайно знает, что ему стоило бы задуматься о решении этой проблемы, чтобы дети в более осознанном возрасте из-за такого рабочего графика отца не думали о том, что он их недостаточно любит или категорически отказывается заботиться — это же неправда, Сайно в них души не чает! Однако сколько бы он не думал, решения он найти не мог. И только радовался, что дети ещё относительно маленькие и вряд ли запомнят что-то из этого временного периода, и что у Сайно есть ещё немного больше времени на то, чтобы исправиться. Этого хочет Тигнари, этого хочет сам Сайно, этого хотят дети. Этого хочет Халфани, продолжающий смотреть в упор на отца, не моргая и размахивая по отцовскому смуглому животу в шрамах белым маленьким хвостиком. Сайно ухмыляется, глядя в алые глаза напротив — у Халфани глаза такие же, как у отца. Только чище и яснее. Халфани не будет таким ужасным человеком, каким в итоге стал Сайно. Сайно об этом позаботится. — Да, ушастый? Халфани молчит в ответ на отцовский шёпот. Сайно ухмыляется, посмеявшись тихо. — Конечно, ты молчишь. Ты же ещё говорить не умеешь. Ну, ничего… Я тебя научу рано или поздно… Сайно поднимает руку, чтобы почесать Халфани за ушком, и сын радостно подставляется под его руку, мурча и ярко улыбаясь. Сайно без ума от этих детских улыбок, от маленьких ушей и хвостов, от того, как Халфани на него похож! Папа тянется вперёд, чтобы схватить сына за бока обеими ладонями, и ловко, но аккуратно, заботясь об отсутствии каких-то травматичных последствий для всё ещё достаточно хрупкого лисёнка, прижимает Халфани к себе, обнимая крепко и целуя макушку в место между белыми детскими ушками валука шуна. Халфани виляет хвостом, и когда Сайно отстраняется, положив голову обратно на подушку и глядя на сына со стороны, лисёнок спустя время поднимается и внимательно смотрит на родителя, опираясь маленькими лапками на смуглую, крепкую Сайновую грудь, чтобы держать равновесие и продолжать установленный с отцом зрительный контакт. Сайно чувствует, как у него внутри что-то переворачивается, ну точно! Как же он рад быть родителем такого светлого ребёнка! — И ты рад быть папиным сыном, да, Халфани? — лисёнок забавно бьёт рукой Сайно по груди, когда слышит своё имя, и Сайно хохочет, придерживая Халфани за спинку, чтобы он не упал и уверенно лежал у него на торсе. Отец склоняет голову в сторону, расслабляясь в кровати, и ощущает, что невероятно устал за день, проведённый в постоянном уходе за лисятами и заботе о Тигнари. Однако каким бы выматывающим не был быт новоиспечённого родителя, Сайно чувствует себя невероятно счастливым, глядя на то, как улыбается ему Халфани, чувствуя, как его пушистый белый хвостик щекочет Сайновую кожу, видя, как искрятся его глаза в присутствии Сайно. Сайно прикрывает глаза на секунду, вздыхая, а затем, открыв их снова, ласково гладит спину сына, прижимая крепче к себе. — Папа тебя любит… Очень любит. Халфани хлопает белыми, как у Сайно, пушистыми, как у Тигнари, ресницами, забавно хмуря маленькие бровки. — Папа о твоём будущем позаботится… Будешь самым счастливым у папы, Халфани. Сайно улыбается, слегка поднимаясь, чтобы поискать для Халфани какую-то мягкую подушку, на которой он мог бы довольно проспать всю ночь. Он аккуратно и крепко держит сына при себе, чтобы тот не упал, и чувствует, как Халфани в ответ цепляется за Сайно своими маленькими лапками, слегка впиваясь аккуратно постриженными Тигнари коготками в кожу на его груди. Когда Сайно, подобрав подушку (не долго выбирал, но, всё же, тщательно, ибо там же должен спать его сын!), кладёт её на кровать достаточно близко к себе, он возвращается в исходное положение, не спеша укладывать сына. Сначала нужно в щёку поцеловать, потом в лоб, снова в щёку — и уже тогда можно укладываться спать! Но всё же замирает ненадолго, любуясь любимым детским лицом. — Папа, — шепчет Сайно ему тихо, улыбаясь и перебирая достаточно густые, но короткие белые волосы на макушке Халфани. И слышит кое-что неожиданное в ответ. — Па…па. А в ответ может только улыбнуться ярко, глядя на улыбающегося в ответ маленького лисёнка. Сайно смеётся, подхватывая Халфани на руки, и аккуратно поднимает его в воздух, вызывая смех и у сына. Он почти сразу опускает мальчика обратно на себя, ласково обхватывая ладонями его пухленькое детское личико, и целует несколько раз в обе щёки, не переставая смеяться и восторженно улыбаться. — Нари! Нари, ты слышал??? — Сайно старается не сильно шуметь и сохранять прежнюю тишину, поворачивает голову в сторону Тигнари, ожидая, что он сейчас так же сильно порадуется, как и Сайно, ведь это такая прелесть — услышать, что твой ребёнок впервые назвал тебя папой! А когда поворачивает голову в сторону мужа и двоих других своих сыновей, видит, что Тигнари только слабо повёл носом во сне, дёрнув ухом и укрывшись накинутым на плечи пледом посильнее. Сайно ловит себя на мысли, что ему очень хотелось бы разделить этот момент с мужем, но он просто не может разбудить мирно спящего Тигнари, который наконец набирается сил после простуды, чтобы продолжить заботиться об их сыновьях. Когда Сайно думает о них, глядя на ещё двоих спящих валука шуна, в моменте у него появляется идея тоже быстренько научить Кхафру или Джафари называть Тигнари папой до конца Сайнового отпуска, чтобы Тигнари порадовался и, возможно, даже расчувствовался. Может быть, Сайно только и на руку, что Тигнари сейчас этого не слышал — Халфани сможет порадовать его потом, вызвав ещё больше позитивных эмоций. Перед сном генерал махаматра зацеловал каждого из своих лисят, Халфани — немного больше, чем остальных, но он вполне, Сайно так думает, этого заслужил! И, глядя на свою семью, подумал также о том, что они защищены не только покровом ночи и стараниями Дендро Архонта, но и его крепкими руками, которыми Сайно будет защищать их до конца своей жизни — а затем обнял всех лисят одновременно, закрывая спокойно глаза. Сайно опустит к их ногам весь мир, пока они для него и являются всем большим, счастливым и ярким миром.