Очаг

Реальность, в которой оказался Тигнари с Сайно и Коллеи под боком, казалась слишком приторной из-за присутствия в ней трёх маленьких хвостов, которые, словно подсолнухи, расцвели в сердце Тигнари, вечно заставляя его улыбаться. Иногда он плакал, но в такие моменты с чистой душой, максимально честно и искренне напоминал себе, что это точно-точно из-за счастья — а по-другому и быть не может! Ну как эти сладкие, замечательные и невероятные маленькие детки, похожие на него и Сайно, могут вызывать у него негативные эмоции?! Хотя мама говорила ему, что адаптация к родительству, особенно если учитывать, что у Тигнари должны были родиться двое лисят (а родились трое, что только усложняет ситуацию), не будет лёгкой, лисята не доставляли ему так много трудностей, как, в теории, могли бы. У Тигнари уже, в принципе, был к этому моменту постоянный опыт отцовства благодаря Коллеи, которая дарила, продолжает и будет дарить ему только самые светлые и позитивные эмоции, так что ожидание рождения и воспитания лисят не было для него таким устрашающим, каким его описывала Фахте. Однако здравый смысл в словах родителей о том, что не стоит сравнивать Коллеи и их детей, которые уже появились на свет, замечательные и самые лучшие лисята в жизни Тигнари, всё-таки, был: Тигнари встретил и начал воспитывать Коллеи только с её девяти лет, не застав её маленькую (из-за чего Сайно и до сих пор иногда расстраивается, когда такая мысль внезапно посещает его разум, и Тигнари подхватывает его сентиментальный настрой, думая о том, что безумно хотел бы увидеть Коллеи маленькой и искренней девочкой, которая ещё совсем не познала мук из-за Фатуи), а своих детей он будет воспитывать с первых минут их светлых, долгих и, Тигнари постарается, чтобы они таковыми стали, счастливых жизней, переживать с сыновьями их хорошие и трудные периоды, любить и заботиться о них… Когда Тигнари думал о том, что его жизнь уже никогда не будет прежней, и что отныне на нём лежит важная и тяжёлая работа по правильному, с точки зрения детской психологии, воспитанию троих лисят, он, наверное, должен был испугаться, но в первую очередь ему хотелось кричать и визжать от восторга. Тревожная часть его подсознания иногда проявлялась мыслями о том, что, скорее всего, этот восторг — просто эйфория из-за того, что с ним наконец произошло долгожданное событие-благословение Малой Властительницей Кусанали, но Тигнари старался сразу же отбрасывать подобные мысли в дальний ящик. Он клянётся всем Архонтам, не только своему родному, в том, что будет хорошим папой, и не подведёт ни себя, ни его лисят. Его замечательных лисят. Сайно послушал Тигнари и Фахте и взял трёхнедельный отпуск, чтобы помочь Тигнари с родившимися детьми. Он взял его заранее, как его напрямую попросил об этом в письмах муж, но из-за того, что Тигнари родил преждевременно (нормально для беременности тройней, но рановато для беременности двойней), отпуск пришлось перенести на несколько недель раньше, так ещё и продлить на две недели, которые он должен был провести с дохаживающим последние дни его беременности Тигнари в Гандхарве. Так что Тигнари оказался в раю, ну точно в каком-то невероятном архонтовском месте! Он не только с детьми, но ещё и с Сайно, им помогает Коллеи, на время к ним приезжали родители Тигнари, чтобы увидеться и помочь с мальчиками в первое время привыкания к родительству, вся Гандхарва поздравляла его, нахваливала, льстила, что он будет невероятным родителем — Тигнари постоянно ходил, вспушив хвост и вскинув подбородок повыше, гордый и невероятно довольный таким положением дел! К слову, о Коллеи — она с Сайно долго скрывала это от ушей Тигнари, но когда Тигнари в течение третьей недели после своих родов снова завёл об этом тему, пришлось всё же открыть тайну, которую Коллеи, ну точно как матра, вся в отца, крепко держала под замком с закрытым ртом. Если бы не она, то Сайно не попал бы на роды, ведь не интуиция привела его в Гандхарву на день раньше, пусть и так поздно вечером — а Коллеи, вовремя понявшая, что прогресса в родах Тигнари нет не потому, что он не умеет правильно себя в них вести (ведь она в течение долгого времени в течение его второго и третьего триместра видела, как он готовится к родам, и знала, что он ответственно подойдёт к этому день родов), а потому что он нервничает, переживает и боится из-за того, что рядом нет Сайно, который его бы поддержал. И, ей уже потом рассказала об этом Гаванда, когда Тигнари попросил впустить Коллеи, чтобы хоть она успокоила его тревожное сознание, акушеркам пришлось соврать, что Коллеи боится заходить внутрь. На деле Коллеи уже возвращалась на лошадях с Сайно из столицы, к которому, пусть это и является безрассудным и местами глупым поступком, ринулась по собственному желанию и внезапно возникшему рвению, сама, без чьего-либо сопровождения, по чаще густого леса. Она не только хотела помочь Тигнари, но и чтобы они смогли разделить этот момент с Сайно вдвоём, как семья, как они и хотели — а в итоге и сама оказалась там, действительно став одной из первых, кто подержал лисят, как она и хотела. Когда Тигнари услышал правду о судьбе «второстепенных героях» в его родах, что было за стенами дома, пока он мучился в схватках, он расплакался, сначала не в состоянии найти слова, чтобы отблагодарить Коллеи за то, что она сделала, потому что Тигнари боится представить, что было бы, если бы Коллеи тогда не схватила лошадь за поводья и не ускакала на ней в столицу за Сайно. Возможно, Тигнари к утру бы уже не стало, или, в наихудшем случае, он буквально собственными руками убил бы их с Сайно долгожданных и горячо любимых лисят… Бр-р-р, даже думать страшно! Ну уж нет, лучше подумать о том, что всё сейчас хорошо, он жив, лисята живы, и он, Сайно и Коллеи невероятно счастливы и довольны, глядя на маленьких Халфани, Кхафру и Джафари! И отныне невероятно счастливы жить вшестером, одной не маленькой, но тёплой семьёй! Так что не только мир Тигнари превратился в сладкий, но и миры Сайно и Коллеи тоже. Забавно было наблюдать за тем, как Сайно, хотя он и в первую очередь для Тигнари любимый муж, но всё же генерал махаматра, глупо и широко улыбается, глядя на детей, как боится взять их на руки, хотя может хладнокровно убить двухметровых пустынников, нарушивших законы, как плачет из-за «Как сладко он зевнул, Нари, ты бы только видел!». Хотя Сайно говорил Тигнари и до его беременности, и во время, что он очень хочет, чтобы все их лисята были похожи на Тигнари и цветом кожи, и цветом шерсти, и всевозможными чертами лица, он, смеясь восторженно и гордо, кричать был готов о том, как мальчики-близнецы на него похожи, какие они невероятные, маленькие генералы махаматры, пока Тигнари с суженными глазами, лёжа в кровати и кормя грудью единственного родившегося похожего на него лисёнка, самого тихого и спокойного Кхафру, смотрел на мужа, держащего аккуратно обоих лисят одновременно. Первые две недели жизни лисят Сайно очень стеснялся прикасаться к ним, брать их на руки и обнимать, даже целовать боялся, мол, заразит своей слюной их какой-то болезнью сейчас, а детки потом болеть будут! Но уже вскоре он с гордостью принял роль папки, видимо, с каждым днём всё сильнее подмечая, как крепче и больше становятся его лисята, родившиеся маленькими и худыми, и, наверное, именно эти наблюдения натолкнули Сайно на мысль о том, что пора бы перестать их бояться (потому что это, всё же, его сыновья, почему он должен их бояться?). Они больше не выглядели так, словно готовы сломаться от одного прикосновения, когда Тигнари откормил их грудным молоком и окутал своей любовью и заботой, чтобы они как можно скорее пришли в норму размеров новорожденных детей, и теперь Сайно, но всё ещё очень аккуратно и бережно, придерживая головы и крепко держа всё лисье тело в своих ладонях, мог даже иногда играться с ними, раскачивая в воздухе или дёргая их маленькие хвостики или ушки, пока что висящие и маленькие, но которые уже вскоре, спустя несколько месяцев, должны встать в ровное, присущее всем ушам рода валука шуна положение, чтобы потом только с течением времени увеличиваться в размерах и приобретать стандартную для валука шуна форму и размер. Хотя Коллеи и говорила, что очень бы хотела, чтобы хоть один лисёнок Сайно и Тигнари в итоге оказался для неё сестрой, она, всё же, обещала, что в любом случае будет любить и заботиться о её родственниках, вне зависимости от пола — и она не соврала! Казалось, что она даже пребывает в ещё бóльшем восторге от того, что лисята все трое оказались мальчиками, такими маленькими, забавными и милыми, что Коллеи каждый раз срывается на умилительный писк, глядя на них и намереваясь взять кого-то из них на руки. Мягкие игрушки в виде пустынных фенеков, которые Коллеи ранее связала специально для них, хоть и находились всю оставшуюся беременность Тигнари с момента их пошива в детской кровати, но были представлены лисятам именно Коллеи: когда лисята немного окрепли спустя две недели после своего рождения, активно развивая свой хватательный рефлекс, Коллеи вместе с Тигнари предложила им сшитые ею мягкие игрушки, хоть лисята ничего ещё не понимали и толку никакого не было от того, что Коллеи пыталась им объяснить, что этот подарок — её первый для них, и что обязательно будут ещё, и что подарки — это своеобразный способ выразить любовь и заботу. Была ещё одна причина, почему Коллеи не отдала братикам игрушки сразу: Джафари остался бы без своего личного пустынного фенека, поэтому Коллеи впопыхах сшила ещё одного, идентичного, и для младшего лисёнка, и было лишь одно отличие — у мягкого пустынного фенека для Джафари были другого цвета глазки, но это мельчайшая деталь, которая, как её заверил Тигнари, не вызовет никакого негодования у Кхафры или Халфани. После тревожной, местами приносящей дискомфорт и дарящей постоянное чувство усталости беременности, а также после долгих и ужасно мучительных родов отцовство давалось Тигнари со вздохом облегчения. Это всё ещё не было легко, так как Тигнари ухаживал за новорожденными детьми впервые, до этого лишь видя нескольких и имея возможность только подержать их на руках, но заботиться о своих новорожденных лисятах — это же совсем другое! Так что, когда Тигнари достаточно быстро отошёл от родов, предпочитая забыть этот плачевный опыт, о повторении которого для него пока и речи не шло, он полностью ударился в родительство, окутывая своих лисят невероятно сильной отцовской любовью (Сайно называл её материнской, за что каждый раз получал в свой адрес обращённый взгляд, полный негодования). Все их друзья и знакомые, которые так или иначе были уведомлены о происходящем, в течение нескольких месяцев после рождения лисят поздравляли Сайно и Тигнари со становлением отцами, и каждый — по-разному: матры на работе поздравляли Сайно то сдержанными, то бурными поздравлениями, позволяя себе на минуту нарушить официоз и субординацию, а вот аль-Хайтам, будто намеренно ожидая Сайно возле входа в его личный кабинет после того, как он вернулся из отпуска в столицу, намекнул на то, чтобы Сайно потом заглянул к нему и Кавеху домой — оказалось, что Кавех подготовил кучу подарков для Тигнари и детей, включая Коллеи, которую пришлось перевозить в Гандхарву двумя поездками туда-обратно (он умудрился даже купить и выдержать в свежем состоянии для Тигнари букет цветов, который, пусть и был неожиданным, но всё же приятно порадовал валука шуна); Малая Властительница Кусанали словила Сайно в коридорах Академии, долго в диалоге с ним размышляя о том, как прекрасно родительство и какими замечательными отцами будут он и Тигнари, просила передать «Привет» Коллеи и Тигнари, а диалог с генералом махаматрой закончила своеобразным монологом о том, что она будет наблюдать за их детьми со стороны, заботясь об их безопасности и здравии; Нилу однажды увидела Сайно в толпе на Большом Базаре, долго его обнимала, и, Сайно показалось, даже заплакала (оказалось, что ей про рождение детей рассказала то ли Фарузан, которой рассказал Кавех, то ли сам Кавех, не умеющий держать секреты…), и передала от себя и всего театра Зубаира небольшие подарки для Тигнари и детей, поздравив не только бедно материально, но и богато словесно. В Гандхарве Тигнари уже с первого дня после родов стал получать поздравления не напрямую, а через своеобразных, как Сайно таких людей называл, «волнистых птиц», которые передавали информацию от одного человека конкретному другому — ибо Тигнари несколько дней не выходил из дома, приводя себя в порядок после родов и пытаясь привыкнуть к быту с детьми. «Волнистыми птицами» выступил сам Сайно на пару с Коллеи: они и передавали Тигнари поздравления от всего Лесного Дозора, от старшего поколения, живущего в Гандхарве, с которым Тигнари поддерживал хорошую связь; Фатина, вернувшись в деревню детства Тигнари, рассказала там всем о том, кто и кого родил, и, конечно, написала потом письмо своему ушастому роженику, что вся деревня его горячо и верно поздравляла, желая удачи, тёплого родительства и послушных детей (что было потешно, ибо только Тигнари знал, каким послушным может быть иногда Сайно). Одними из последних, кто поздравил их, но так поздно только потому, что живут достаточно далеко от самих Сайно и Тигнари и других их общих знакомых, стали Дэхья и Кандакия — Сайно пересёкся с ними тогда, когда по рабочим делам был в Караван-Рибате, а дальше — в деревне Аару, где и увидел девушек, достаточно забавно отреагировавших на новости о Сайно, как об отце: Дэхья бурно и громко посмеялась, похлопав его по спине своей тяжёлой рукой, и успокоилась только тогда, когда Кандакия, до этого поздравляющая Сайно сдержанно и ласково, окинула неодобряющим её действия взглядом, после которого Дэхья сразу же успокоилась. И начала смеяться заново тогда, когда Сайно сказал, что у них с Тигнари родились трое мальчиков, двое из которых — его полные копии… Но, конечно, больше всего Тигнари и Сайно ждали реакции не своих друзей или каких-то менее близких знакомых. Были люди куда ближе, с которыми эту радость хотелось разделить в первую очередь, и именно эти люди уже спустя полторы недели после родов стояли на пороге их семейного дома в Ганхарве с разинутыми ртами, торчащими ушами и брошенными на пороге сумками. — Что значит «уже родил»?! Сайно показалось, что у Фахте натурально могло бы остановиться сердце, если бы Мурза, её муж, более сдержанный эмоционально валука шуна (в которого, судя по всему, Тигнари преимущественно и пошёл), не успокоил её после трёх минут полного негодования, смешанного с руганиями и недовольством. Её раздражение, вызванное шоком, быстро сменилось сентиментальностью и печалью от осознания всей ситуации тогда, когда она увидела Тигнари, как раз кормящего в это время Джафари, когда Сайно провёл Мурзу и Фахте внутрь, приглашая их пройти в спальню к сыну. Фахте пропустила роды Тигнари, на которые сердечно клялась прийти, и именно это расстроило её больше всего! Она плакала, сидя рядом со своим сыном и внуком, а Тигнари только неловко улыбался, повторяя, что ничего страшного в этом нет, и что с ним на родах был Сайно и Коллеи (пришлось немного соврать маме о его родах, чтобы не вызвать у неё ещё бóльший шок, с которым Тигнари совершенно не хотел сейчас справляться), ибо больше ничего сделать не мог: он не мог её обнять или взять за руку, чтобы точно убедить в том, что совершенно не обижен, ведь руки были заняты — он крепко держал сына, напавшего на папину грудь… Когда Фахте всё же успокоилась, поплакав от счастья ещё и из-за того, что, всё же, у неё родились внуки, живые и здоровые, Тигнари позволил ей подержать на руках Джафари, а Сайно и Мурза в это время неловко стояли в стороне у детской кровати, в которой лежали не спящие Халфани и Кхафра, глядя то друг на друга, то на детей-внуков, и в итоге Сайно всё же помог Мурзе взять на руки Кхафру, взор на которого у отца Тигнари упал, наверное, только лишь потому, что Кхафра был похож на Тигнари… — А где твой отец? — спрашивает мимолётно Мурза, аккуратно беря на руки Кхафру поудобнее, но так, чтобы Кхафре было удобно, при этом придерживая его голову и всё тело — всё же, Сайно не приходилось даже учить Мурзу, ибо, в конце концов, он воспитал Тигнари в своё время, и уж точно много носил его на руках. Тигнари определённо был похож на папу: у него были такие же изящные тонкие черты лица и бледная кожа, как у Мурзы, и чёрные угольные волосы, но у Мурзы они, скорее, были немного светлее и длинные, аж до конца груди и ниже, когда волосы Тигнари были темнее и короче (пусть Тигнари и пытался отрастить их во время беременности, они всё ещё не достигали отцовской длины), хоть они и делили на двоих тёмно-синий их оттенок. Тем не менее, глаза у Тигнари определённо были мамины. Мурза носил очки с сделанной вручную цепочкой из тёмно-синих и тёмно-зелёных ниток с серебряной основой (Сайно может догадываться, что, скорее всего, эта цепочка была сделана руками Фахте), и, глядя на него, Сайно каждый раз задумывался, не будет ли Тигнари тоже в будущем носить очки для корректировки плохого зрения, ибо у Фахте тоже плохое зрение с детства, исходя из её слов, и оно вполне могло передаться Тигнари по наследству. Однако, пока что, слава Дендро Архонту, проблемы со зрением его не тревожили. — Он не приедет, — коротко отвечает Сайно, наблюдая за тем, как бодрствующий всё время до этого Халфани закрывает глаза, лёжа в кровати, и потягивается, тут же скручивая свои руки и ноги обратно, поджимая забавно белый маленький хвостик. — Мы отправили ему письмо и фотографии, но я не знаю, увидел ли он их уже. Он написал, что ему кажется, что он будет здесь лишним. Мурза коротко усмехается, тихо и очень интеллигентно смеясь. — Да. Это в его духе, — Мурза кивает, словно подтверждая слова Сайно. Он, кажется, и хочет спросить, что подразумевает Мурза, однако почти сразу сам догадывается: точно, Мурза и Сайрус же знали друг друга во время учёбы в Академи… Сайно редко спрашивал об этом у приёмного отца, ибо ему никогда это не было особенно интересно, однако Сайрус и родители Тигнари сами рассказывали им на семейных встречах об их совместном времяпрепровождении в Академии, когда они все ещё были молодыми студентами, и как они знали погибших ещё очень давно родителей аль-Хайтама, Фаранак, погибшего отца Кавеха… Как проводили в такой большой компании вечера вместе, встречаясь то в таверне, то дома у родителей Кавеха, ибо родители аль-Хайтама не жаловали гостей, Сайрусу было бы смешно звать большую компанию друзей в свою маленькую квартирку в бедном районе города, а родители Тигнари жили в общежитии Академии, намереваясь съехать после выпуска из учебного заведения в благоприятную для всего вида валука шуна деревню в чаще леса. Они поддерживали общение ещё и после выпуска из Академии, когда Фаранак родила Кавеха, родители аль-Хайтама — его самого, а сами вскоре погибли, оставив сына на мать отца. Скорее всего, именно гибель двух задумчивых и молчаливых родителей удивительно смышлёного мальчика стала причиной того, что компания распалась: ибо до этого Фаранак с матерью аль-Хайтама, Махфузой, общалась преимущественно теперь из-за их детей примерно одного возраста (так как до этого, в силу разных характеров, им трудно было найти общий язык), а теперь у неё не было даже возможности увидеться с маленьким аль-Хайтамом, который так понравился трёхлетнему Кавеху, потому что с матерью отца аль-Хайтама Фаранак, как и Фахте, как и кто-либо другой из мужской части компании, общение не поддерживала и преимущественно из-за разницы в возрасте не хотела. Они нашли её вскоре, но только для того, чтобы, будучи до этого друзьями с её сыном, отцом аль-Хайтама, предоставить ей небольшую финансовую помощь из искреннего желания помочь, однако это общение не продолжилось потому, что Фахте и Мурза уже вскоре покинули город, переехав в деревню, где скромно поженились и где Фахте узнала, что беременна, а затем родила Тигнари, и уже после его рождения им совсем было не до того, чтобы возвращаться жить в город, где остался Сайрус или родители Кавеха. У Мурзы и Фахте появились новые знакомые и друзья в качестве замены тем, кто остался в прошлом, однако Мурза всё ещё изредка поддерживал общение с Сайрусом, когда приезжал в столицу Сумеру по работе или любым другим делам — теперь, когда, удивительным подарком судьбы, Тигнари и Сайно связывает законный брак и четверо детей, одна старшая дочь и три сына, Мурза и Сайрус (и Фахте с ними!) могут общаться и видеться чаще, чем двадцать лет до этого после того, как компания распалась. — Не упрекай Сайруса, даже не смотря на то, что его здесь нет, Мурза! — подначивает мужа Фахте, чем заставляет Мурзу и Сайно повернуться в их с Тигнари сторону, чтобы пересечься взглядами такой скромной семейной компанией. Фахте слегка вытягивается вверх, чтобы заглянуть в свёрток пелёнок в руках Мурзы, и просит его подойти ближе — он повинуется, подходя к жене и садясь рядом с ней на кровати, держа Кхафру, в то время, как она всё ещё продолжает держать Джафари. Фахте, убрав одну с тела Джафари, быстро поправляет очки на своей переносице, а затем снова ловко подхватывает самого младшего внука, глядя на Кхафру в руках мужа. — Ой, как на тебя похож, Мурза… — Ну, скорее, на меня похож, — на выдохе исправляет слова мамы Тигнари, переглянувшись с Сайно, который только пожимает плечами, улыбаясь невинно. Фахте тут же поворачивается к Тигнари, сужая глаза и глядя на сына недовольно: — Ну, а ты на отца похож, так что, теоретически, я права! Это практически одно и то же! Сайно всё же не сдерживается и начинает смеяться, прикрывая рот рукой и уходя из спальни, чтобы дать Тигнари немного времени на интимный диалог с родителями. А он пока приготовит им всем ужин, раз уж Мурза и Фахте — гости, а Тигнари — отходящий от тяжёлой беременности и родов новоиспечённый отец, желания, требования и простые просьбы которого Сайно послушно выполняет безоговорочно.

***

В следующий раз Сайно не собирался приезжать к любимому мужу и детям с пустыми руками. Он побыл в столице всего одну рабочую неделю после длительного отпуска рядом с Тигнари, Коллеи, Халфани, Кхафрой и Джафари, так что, не выдержав, снова написал заявление на отпуск, и, не дожидаясь ответа и одобрения аль-Хайтама (он бы всё равно одобрил, увидев только, что эта заявка принадлежит Сайно, а заполнил бы этот документ не он, а его секретарь), собрал все заранее купленные вещи (некоторые всё же пришлось докупить) разного бытового характера и направился в Гандхарву ещё на две недели отпуска-работы отцом. Среди кухонных ингредиентов, мелких детских аксессуаров разного характера и бытовых мелочей для дома Сайно так же вёз с собой верхом на лошади одну большую, плоскую прямоугольную коробку, завёрнутую в красивую упаковочную бумагу, на которой настоял купец, у которого Сайно оформлял этот заказ. В его дорожной сумке в этот раз помимо мешочка моры и связки ключей оказались ещё несколько коробочек, но поменьше: одна большая, но не настолько, чтобы быть индентичной с самой большой, одна имела размеры средние между предыдущей и самыми маленькими, а также три маленькие, которые легко помещаются в ладони. Когда Сайно прибыл в Гандхарву и Тигнари вышел из дома, чтобы помочь ему разгрузить лошадь, он очень удивился, с интересом глядя на большую коробку в упаковочной бумаге и четыре маленьких коробочек внутри сумки, в которую заглянул, ожидая увидеть там овощи или фрукты. Сайно, тем не менее, строго-настрого запретил ему открывать эти коробки сейчас и даже просто смотреть на них, поэтому Тигнари, с интересом навострив уши и размахивая хвостом, всё же только посмеялся, покорно отдавая Сайно сумку, которую он оставил на крючках у входа, а коробочки из неё достал, вместе с большой разместив их в спальне. Он поздоровался с лисятами, поигрался с ними немного и поцеловал несколько раз каждого, ойкнул, когда Халфани схватил его за волосы, и ушёл обедать с Тигнари, голодный и уставший с дороги. И, уже когда они поздно вечером, чистые и готовящиеся ко сну, закрылись в тускло освещённой несколькими только лампами спальне, Сайно вспомнил о коробках, взглянув на голую широкую, как для лучника, спину Тигнари, который смазывал кремом повреждённые во время кормления соски, выставив на прикроватную тумбу весь ассортимент своих кремов: от такого крема для сосков, до обычного увлажняющего для рук. — Нари. — М? — отзывается Тигнари тихо, не поворачиваясь к Сайно, и Сайно тут же приходит совершенно другая идея в голову: он поднимается с места, подходя к коробкам, пока Тигнари вытирает с рук остатки крема полотенцем, прежде лежащим на тумбе, закрывая посудину с кремом деревянной крышечкой. — Что такое, Сайно? О. Когда Тигнари поворачивается, чтобы найти Сайно взглядом, он видит его, сидящего справа от себя, с большой коробкой в руках. Тигнари не приходится долго анализировать ситуацию, чтобы понять, что происходит: он по-лисьи и довольно улыбается, отставляя баночку обратно на тумбу, и поворачивается торсом к Сайно, подгибая одну ногу для удобства сидения. Его пушистый хвост уже виляет, упираясь в мягкую поверхность кровати, и полностью им размахивать Тигнари мешают разве что многочисленные подушки. — Я должен был привезти это с собой на твои роды, спрятав понадёжнее, чтобы ты раньше положенного не увидел… Купил заранее, и оно у меня в доме в городе лежало. Однако когда Коллеи меня вырвала с работы, сказав, что ты уже рожаешь, у меня в приоритете были не эти коробки и их содержимое, а ты. Так что дарю тебе это только сейчас, — Сайно заканчивает мысль, улыбнувшись широко, и протягивает Тигнари коробку. Валука шуна ласково улыбается, принимая её, и тянется вперёд, нагибаясь над коробкой на своих коленях, чтобы поцеловать Сайно — он ловит поцелуй, гладя бледную щёку Тигнари, но всё же заставляяет Тигнари нехотя отстраниться, ибо, наверное, очень хочет, чтобы он увидел то, что находится внутри. — Хорошо. Спасибо, — Тигнари смеряет его ласковым взглядом ещё раз перед тем, как приступить к развязыванию ленты и разрыванию упаковочной бумаги: он хотел поддеть её когтем, однако полностью состриг их, чтобы случайно не навредить детям, поэтому пришлось приложить некоторые усилия, чтобы разорвать упаковку. — А что там внутри? — Ага, так я тебе и сказал, — отшучиваясь говорит Сайно, и Тигнари шикает на него, смеясь тоже. — Открой и узнаешь. Слова Сайно подогревают у Тигнари интерес, так что он быстро разрывает упаковочную бумагу, аккуратно откладывая её в сторону, которую Сайно тут же подбирает для того, чтобы скомкать посильнее и потом отнести в мусорный бак у них на кухне. Перед тем, как открыть крышку большой коробки, Тигнари поджимает губы и со смешком смотрит на сидящего перед ним Сайно, выражение лица которого его очень смешит. Когда Тигнари ловит взгляд мужа, он улыбается шире, и, аккуратно поддев крышку коробки снизу, открывает её… И молчит некоторое время. — Сайно… Сайно накрывает одну из бледных ладоней Тигнари своей смуглой рукой, стискивая, а затем поднимает её и подносит к своему лицу, невесомо прижимаясь к внешней стороне ладони сухими губами. Тигнари провожает его действия мимолётным взглядом, а после снова смотрит вниз, глядя на красивое, изумрудное, аккуратно — точно вручную! — вышитое золотыми и чёрными нитями сари. Тигнари мог поклясться, что сари похожего фасона снилось ему тогда, когда тревога особо сильно окутывала его во время беременности, и сейчас, глядя на явно безумно дорогое сари ручной работы, Тигнари хочет то спрятаться куда-то, укрывшись хвостом, то закрыть коробку обратно, думая, что сари ему привиделось, и оно обязательно пропадёт, как только Тигнари накроет его крышкой коробки. Он поднимает удивлённый взгляд на Сайно, который, видя его, смеётся нежно и тихо, чтобы не разбудить спящих справа от них в детской люльке лисят. — Сайно! — повторяет Тигнари уже громче, а Сайно только смеётся в ответ и ничего не говорит! Валука шуна снова смотрит на сари и вырывает свою ладонь из руки Сайно, чтобы захватить верхний слой аккуратно сложенного в коробке сари, чтобы пощупать… Очень приятную, дышащую ткань, чтобы задеть чувствительными животными подушечками пальцев шёлковые дорогие нити, и тут же роняет сари обратно, пряча лицо ладонями. — Сайно, сколько оно стоило?! — Дорого, — честно сознаётся Сайно. — Точно не скажу. Ты меня выгонишь спать на диван, да и я уже конкретную цену не помню. А у меня, вообще-то, спина болит, я на диване спать не хочу… — Сайно, ну ты просто издеваешься надо мной! — перебивает его Тигнари, прежде чем отложить коробку с сари в сторону и обнять Сайно, потянувшись вперёд, вжимаясь носом в его смуглое крепкое плечо. Тигнари чувствует, как Сайно ласково гладит смуглыми грубыми ладонями его бледную спину, и отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. — Как давно ты это заказывал?! Они же быстро такое не сшили бы!.. — Я заказал почти сразу, как ты рассказал мне, что у нас всё вышло, — Сайно улыбается ему, глядя глубоко в глаза, и тянется вперёд, чтобы коротко поцеловать Тигнари в губы. — Это мой… своеобразный способ не только поблагодарить тебя за троих лисят, но и извиниться материально за то, сколько я упустил во время твоей беременности, особенно теперь зная, как тебе из-за этого было плохо. Я же знаю, как тебе нравятся сари, так что пускай это будет самым любимым, — а затем гордо вскидывает подбородок, заканчивая мысль: — Я сам ткань и нитки выбирал. Тигнари вздыхает, снова глядя на сари справа от себя, и бурчит тихо что-то о том, как всё это дорого и наверняка долго делалось, а Сайно просто молча сидит рядом, гладя пальцами Тигнарино бледное бедро. Прежде, чем Тигнари вслух заведёт гневную тираду о том, что Сайно не стоило это делать, он поднимается с кровати, и говоря «Это ещё не всё» приносит и отдаёт Тигнари самую большую из маленьких коробок и три самые маленькие, среднюю отложив в сторону. — Это коробка для Коллеи, так что она не так важна для тебя. Ну, ты можешь посмотреть, конечно, если хочешь, — Тигнари улыбается ему, склонив голову, и Сайно смеётся, протягивая ему отложенную коробку. Валука шуна откладывает четыре коробки в своих руках, невольно думая о том, что, наверное, раз эта коробка для Коллеи, то три самые маленькие — для мальчиков, а самая большая — для него… И довольно пушит хвост от этой мысли. До тех пор, пока не замечает на коробочке для Коллеи логотип ювелирного салона, в котором они с Сайно заказывали золотые обручальные кольца, а затем тут же переводит взгляд на другие маленькие коробки, видя, что они все из этого ювелирного магазина… А там… Очень дорогие украшения ручной работы… — Сайно! — Я помню своё имя, Нари, просто открывай, ладно? — Тигнари, всё же, упрямо смотрит на мужа десяток секунд, прожигая взглядом его спокойное и абсолютно безэмоциональное лицо, пока Сайно не кивает на коробку «для Коллеи» в Тигнариных руках. — Давай-давай, а то я, — и зевает, прикрывая рот ладонью, — спать уже хочу. А ты такими темпами все коробки только через полчаса откроешь. Тигнари вздыхает, уже боясь представить, какое содержимое сейчас обнаружит во всех пяти коробках, и смеётся, подтверждая свои опасения, когда видит внутри первой коробки явно очень дорогие, но качественно сделанные золотые большие серёжки, украшенные белыми драгоценными камнями, а также, наверняка это были они, фиолетовыми сапфирами и изумрудами — всё вместе оно выглядит дорого, но роскошно и красиво, и Тигнари только смотрит на мужа укоризненным взглядом, улыбаясь, когда видит, как довольно он сам улыбается, едва ли не срываясь на смех. Тигнари качает головой, отдавая подарок для Коллеи обратно Сайно, и решает поберечь свои нервы, так что берёт в руки одну из трёх маленьких коробочек, тут же её открывая — внутри оказываются достаточно простые, по сравнению с предыдущими, золотые серьги-кольца. — Это для мальчиков? — Тигнари снова смотрит на Сайно, видя, что он кивает. А потом ухмыляется хитро: — Такие серьги только потому, что у тебя похожие в ушах? — дразнит мужа Тигнари, заправляя за его уши белые волосы, чтобы открыть себе вид на похожие серьги в его ушах. Сайно улыбается, признаваясь: — Возможно. Пусть парни немного подрастут, а потом проколем им уши, и они будут ходить с дорогими золотыми серьгами, — Тигнари хихикает, мимолётно целуя Сайно в щёку, и откладывает предварительно обратно закрытую коробку в сторону, намереваясь взять одну из двух оставшихся, но Сайно его прерывает: — Я заказал три пары одинаковых серёжек для них, так что можешь не открывать две остальные и приступить к подарку для тебя. — Для меня? — Это было не очевидно? Тогда прости, что проболтался… Тигнари закатывает глаза, улыбаясь, и отдаёт три самые маленькие коробочки Сайно, с закусанной от интереса и интриги нижней губой забирая к себе на ноги самую большую коробку из ювелирного магазина. Так как строить теории о её содержимом у Тигнари нет ни желания, ни сил — он точно так же сильно устал и хочет скорее лечь отдыхать, так что в его же интересах как можно быстрее закончить с открытием подарков и наконец уснуть в объятиях Сайно, пока их не разбудят среди ночи дети. Но это потом. Сейчас Тигнари открывает подарок от мужа! И когда убирает крышку, предварительно закрыв глаза, чтобы продлить себе интригу сюрприза, открывает глаза и видит внутри коробки… Шикарное золотое колье с изумрудами. Тигнари снова ловит себя на мысли о том, что хочет закрыть коробку обратно, лишь бы не видеть этого слишком дорогого, но, признаться честно, приятного удовольствия и подарка, но вместо этого лишь открывает и снова закрывает рот, пытаясь подобрать правильные слова для того, чтобы полностью описать свою реакцию от увиденного. Сайно кладёт одну из ладоней на его крепкое плечо, нежно гладя и привлекая внимание, и затем всё же встречается с укоризненным взглядом Тигнари, который его смешит и искренне заставляет усмехнуться. — Деньги… — Могли были бы быть потрачены на что-то «более полезное». Знаю, — заканчивает за валука шуна мысль Сайно, приближаясь, чтобы поцеловать его в щёку, а затем аккуратно забирает коробку из рук Тигнари и бережно достаёт из неё колье, будто он сам видит украшение в первый раз. Сайно поднимается с кровати и обходит Тигнари, садясь за его спиной, и наклоняется к его пушистому уху для того, чтобы тихо попросить поднять длинные волосы и оголить шею. Тигнари покорно делает то, о чём его просит Сайно, и чувствует прохладу от прикоснувшегося к его коже золота. Сайно застёгивает колье сзади, долго и чувственно целуя мужа в шею, заставляя запрокинуть голову в противоположную сторону, и вжимается так носом в его бледную ключицу, вздыхая шумно и устало с закрытыми глазами. — Но разве это не есть полезно? Делать тебе приятно. — Ты сделал, — кивает Тигнари, глядя с улыбкой в противоположную стену и нащупывая висящее на его шее и груди золотое колье, аккуратно перебирая пальцами изумруды в качестве его элементов. Перед ними нет зеркала, однако Тигнари может заметить их с Сайно неполноценные — из-за ракурса — отражения в зеркале, стоящем чуть правее, на краю его поля зрения. Помимо двух тел, сплетённых теплом и заботой, Тигнари видит, как слабо блестит изумрудное ожерелье в тусклом свете в отражении зеркала. Он наклоняет голову в сторону, чтобы ракурс обзора стал шире, и он яснее видел их с Сайно в зеркале, и улыбается. — Спасибо, хабиби. Он бы хотел остаться в этом воспоминании навеки.

***

Однажды, приехав из столицы в Гандхарву, Сайно обнаружил кое-что неожиданное на их с Тигнари лисятах. — Зачем им… перчатки на руках? Мальчики к тому моменту присутствовали в жизни Сайно и Тигнари уже на протяжении двух месяцев, которые пролетели незаметно, оставляя за собой только самые положительные эмоции. Лисята окрепли, набрали недостающий вес, накушав пухлые и смешные (по мнению Сайно) щёчки, их ушки стали крепче и понемногу становились стоячими, до этого хилые и прижатые к голове. Сейчас, стоя над кроватью, в которой лежат его сыновья, Сайно с недоумением смотрит на маленькие перчатки на их лапках, больше похожие на рукавицы, которые носит народ Снежной. Тигнари, услышав сказанные им слова, отвечает ему вопросительным мычанием и подходит ближе к Сайно и детям, чтобы опустить руку на живот Кхафры и почесать его легонько, улыбаясь по-отцовски заботливо. — Это муслиновые царапки. Для маленьких детей. Мне мама их передала, — объясняет Тигнари, в подтверждение своих слов привлекая внимание Сайно к перчатке на левой руке Кхафры, резинку которой на маленьком детском запястье поправляет, чтобы царапка держалась надёжнее. — Так как они муслиновые, а муслин — это дышащая ткань, эти царапки не приносят им никакого дискомфорта и используются мною только в благих целях. Им не жарко и резинки на царапках не раздражают им кожу, я ещё потом, на всякий случай, увлажняющим кремом смазываю им руки. — Зачем им эти царапки? — повторяет Сайно свой вопрос, но он не звучит укоризненно, словно Сайно по каким-либо причинам считает их наличие у лисят бесполезным или пытается отругать Тигнари за такое самостоятельное решение одеть их детей в невиданные ранее генералу махаматре перчатки-царапки для детей — скорее, он просто интересуется, ибо никогда прежде не видел такого и в литературе для будущих родителей ничего про это не читал. Ну, или просто не помнит… Тигнари вздыхает, срываясь на тихий хохот. Он смотрит из-под густых чёрных ресниц на Сайно, ища слова, чтобы ответить: — Они… Кхм… Они не только могут царапать друг друга, лёжа здесь, — Тигнари проводит пальцем по тёмным волосам Кхафры и убирает руку, облокачиваясь ею об спинку детской люльки. Снова смотрит на Сайно. — Они мне своими когтями всю грудь расцарапали, пока я их кормил. Эти царапки — вынужденная мера. — А… Что же… Это было логично.

***

Не смотря на то, что Сайно всё ещё оставался на посту генерала махаматры, после рождения их с Тигнари детей он действительно стал чаще уходить в отпуски, приезжал едва ли не каждые выходные, чтобы не упустить ни минуты из жизней сыновей. Тигнари, пусть и настраивал себя в течение долгого периода времени, что их быт с Сайно останется таким же, каким был и до этого, и Сайно не будет часто приезжать, всё же был рад тому, что его предварительные (и не очень-то нравящиеся ему) представления о родительстве в итоге не совпали с реальностью, когда он задумался об этом, обнимая мирно спящего в его руках Сайно, с которым они до этого убаюкали удивительно спокойных в течение последней недели детей. Сайно дарил Тигнари невероятное чувство покоя и умиротворения не только потому, что за его махаматровской спиной Тигнари мог спрятаться вместе с детьми, как и все остальные жители Сумеру, рассчитывающие на охрану генерала махаматры, но и потому, что Сайно был его горячо любимым мужем, которому Тигнари навеки предан, и с которым их связывает теперь не только сильное чувство влечения друг к другу, но и общая, невероятно большая и сильная любовь и чувство долга и обязанности по отношению к их дорогим лисятам. Валука шуна мог рассчитывать на такие сильные чувства Сайно к детям ещё давно, когда они только начали планировать своё родительство, ибо Сайно сам клялся и обещал, что не будет обделять своих детей любовью и заботой, и уже потом, когда у них всё вышло, Тигнари знал и видел в подтверждение своих мыслей, как Сайно облюбовывает его беременного и всячески обхаживает, действительно начав обожать его беременный живот, их ещё не родившихся детей, то, что происходит с ними в целом. Хотя, казалось бы, генералу махаматре не должны быть присущи сильные эмоции, и раньше, когда их с Тигнари отношения только бережно выстраивались, событие за событием, Сайно, даже будучи просто собой, не мог позволить себе ярко проявлять эмоции и честно говорить о своих чувствах. Тигнари с этим свыкся, сколько бы не пытался научить Сайно говорить прямо и честно — в итоге понял, что это бесполезно, и принял любовь Сайно такой, какая она есть — тихой, молчаливой и проявляемой только в его бережных по отношению к Тигнари действиях и поступках, заботе и любви, которую Сайно по отношению к Тигнари мог выражать только наедине с ним, без посторонних глаз и ушей вокруг. Сайно не приходилось много и часто напрямую говорить «Я тебя люблю», чтобы Тигнари знал, что его чувства не угасли — он знал это из других вещей, создаваемых Сайно: из его нежных поцелуев в бледный лоб, вздохов спокойствия и умиротворения, когда он переступал порог дома, спадающих вечно в присутствии Тигнари напряжённых плечей… Из того, как Сайно молча подставлялся под Тигнарины объятия, как с улыбкой принимал его заботу о нём больном, как вздохами реагировал на нежные поцелуи, которые так нравилось лису дарить любимому партнёру. Сайно всегда был неразговорчив, но Тигнари считал это всего лишь небольшой изюминкой его характера, которая, пусть иногда и не нравилась валука шуна, но достаточно быстро запомнилась, чтобы Тигнари не напоминал Сайно о разговорах лишний раз, когда он этого не хочет. Они оба знали, что беременность Тигнари и их совместное родительство многое изменит в их жизнях в мельчайших аспектах, но Тигнари не думал, что настолько сильно. Когда у Тигнари заметно начал округляться живот, — что, в принципе, вполне ожидаемо и нормально для беременности — он понял, что Сайно это нравится. Сильно нравится. Не потому, что Сайно всячески обращал на него внимание своими привычными действиями: Тигнари ожидал, что Сайно будет часто его обнимать, целовать, гладить, прижиматься к нему щекой или ухом (что делают многие другие родители), и Сайно это, в принципе, и делал! Но Сайно также начал об этом говорить. Много и напрямую. Это было так непривычно, что Тигнари долго не мог к этому привыкнуть. Сайно начал вести себя глупо (но мило глупо!), когда общался с детьми, которые тогда едва достигали пяти сантиметров, говоря, что они уже его наверняка слышат и Сайно не собирается упускать несколько первых недель из их жизни только потому, что они ещё «недостаточно большие». Они оба учёные, и, пусть Сайновой наукой является всё же не биология, одним из разделов которой является анатомия, исходя из изучения которой он бы знал размеры и физиологические особенности плода на маленьком сроке беременности, но его здравый разум всё же понимал, что, наверное, это и есть глупо — пытаться общаться с эмбрионами на таком раннем сроке, когда они не смогли бы даже толкнуться в ответ. Однако сердце жаждало совершенно противоположного, и Сайно мог позволить себе последовать его зову, а не здравому разуму, когда находился в Гандхарве. А когда дети увеличились в размерах и начали пинаться, Сайно не мог найти конца своему восторгу и радости. Хотя, конечно, в первую очередь Сайно приезжал в Гандхарву для Тигнари, теперь каждый вечер он был обязан уделить более, чем пять минут на несвязные разговоры с детьми, которые то толкнутся в ответ поддерживающе, то, наоборот, не будут двигаться, намекая, что хотят спать и не собираются общаться с папой — Тигнари сначала и лежал с улыбкой, находя это безумно милым и удивительным проявлением Сайновой заботы о детях, но спустя десять, а то и больше, минут зевал в ладонь, говоря Сайно, что устал и хочет спать. Иногда Сайно его слушал, иногда — нет, но только лишь в шутку… Это поведение правда было его проявлением отцовской любви, которая только разгоралась внутри него ярким пламенем, намереваясь гореть ещё сильнее. Однако однажды Тигнари всё же поблагодарил Сайно за то, что он обнаружил свой интерес и желание так общаться с ещё нерождёнными детьми. Тогда, достигая уже порога двадцать восьмой недели своей беременности, когда Тигнари был внушительно большим, сталкивающимся с ежедневным дискомфортом и болями, уже большие лисята стали тревожить его шевелениями ежедневно и едва ли не круглосуточно. Наверное, это было наказанием для Тигнари за его когда-либо совершённые грехи и ошибки — ибо дети начали часто активничать по ночам, а Тигнари и так со своим новым телом спал плохо и беспокойно, и теперь ещё был вынужден терпеть и пытаться успокоить своих маленьких ушастых безобразников, удумавших нарушить отцовский сон! Пусть Тигнари уже не работал на этом сроке в дозоре, однако всё равно не имел ни малейшего желания, ни намерения спать до обеда: вставал рано, а из-за того, что по ночам не имел возможности нормально отдохнуть, ходил раздражённый и уставший, уходя в дом по полудню, чтобы всё же вздремнуть и набраться хотя бы ещё небольшого количества сил. Коллеи пыталась всячески ему помочь и искала способы ослабить доставляющую ему неудобства боль, однако Тигнари отказывался от её сильного желания помочь не только потому, что она и сама себя достаточно изнуряла, взяв на себя большую часть обязанностей Тигнари, когда он ушёл в своеобразный декрет, но и потому, что Тигнари сам искренне не понимал, что помогло бы ему испытывать менее сильный дискомфорт. В этот период времени у Сайно как раз был большой завал на работе накануне его длинного отпуска, в течение которого Тигнари должен был родить и Сайно должен был быть рядом с ним, чтобы помочь во время родов, и с детьми, когда они родятся, так что Тигнари только писал ему в письмах о том, насколько невыносимо ему дохаживать последние недели, но не рассчитывал на то, что Сайно тут же ринется к нему: они уже говорили об этом и Тигнари сам понимал, что сейчас Сайно нужно разобраться со всеми аспектами его профессии на несколько недель вперёд, чтобы его потом, в отпуске, внезапно не вызвали на работу по какому-то срочному делу (хотя аль-Хайтам сердечно обещал, что такого не произойдёт, ибо Тигнари лично написал ему письмо с такой просьбой…). Да и, к тому же, Тигнари знал, что даже если Сайно приедет, он вряд ли сможет что-то сделать с мучающим его дискомфортом и болью. Может только массаж сделать, но толку от него — только на полчаса полегчает, а затем снова боль нагрянет. Тем не менее, Сайно всё же приехал на две недели, после которых, он сразу сказал об этом Тигнари, должен был снова вернуться ненадолго в столицу, чтобы закончить все дела, и потом был бы для Тигнари доступен в течение двух месяцев, отдаваясь полностью мужу и детям. Зная о его дискомфорте и болях, Сайно, как и во все предыдущие разы, тут же взял на себя все домашние обязанности, разрешая Тигнари только отдыхать лёжа в кровати или сидя в кресле рядом с Сайно, чтобы напитаться теплом и любовью от его присутствия рядом с Тигнари (Сайно знал, что Тигнари это необходимо, потому что Тигнари в такие моменты блаженно улыбался, мурча и по-доброму размахивая пушистым хвостом). А когда дни подходили к концу, радуя жителей Гандхарвы яркими и красочными закатами, Тигнари и Сайно пораньше уходили в спальню, чтобы подольше полежать в объятиях, прерывающихся только на мимолётные и безобразные, но такие тёплые и любовные поцелуи. И, будучи уверенным в том, что он подарил Тигнари достаточное количество любви и заботы, Сайно мог уделить немного времени своим маленьким лисятам, скидывая с живота Тигнари простынь, чтобы то прижаться к натянутой бледной коже щекой, то ухом, то погладить рукой или поцеловать несколько раз по периметру — а Тигнари только одобряюще бархатно смеялся, держась за поясницу, которая невыносимо ныла, особенно во время смеха. В один из таких вечеров, когда Тигнари, разнеженный тёплым душем, который помог ему принять Сайно (ибо в одиночку это уже трудно сделать, хоть и возможно), выдохнул рыча, ощущая, как дети снова начинают шевелиться и толкаться, Сайно аккуратно помог ему улечься в кровать и сам лёг рядом, почти сразу же спрашивая, может ли он потрогать живот и пообщаться с детьми. Тигнари в любом случае разрешил бы ему, это было в порядке вещей, ведь Сайно — его муж и отец этих детей, но Сайно всё ещё иногда продолжал по-глупому спрашивать об этом, тут же получая разрешение. Он умостился поближе к валука шуна, подбираясь к животу, и, даже не коснувшись его руками, уже начал по-доброму и игриво отчитывать лисят за такое изишне активное поведение, за то, что они папе спать нормально не дают, будят его, а папа потом «злой ходит». Сайно забавно приплетал в эти негодования злого, хотя, скорее, просто раздражённого и уставшего Тигнари, но его это совсем не обижало или расстраивало, а наоборот — только забавляло, заставляя от души посмеяться. И Тигнари чувствовал себя хорошо, даже не смотря на то, что от шуточного Сайнового поучения детей дискомфорт никуда не уходил, спина и поясница всё так же болели, ноги отекали, железы груди ныли, ибо подготавливают организм Тигнари к кормлению уже вскоре рождённых детей. А ещё лучше Тигнари себя почувствовал, когда понял, что… дети действительно перестали шевелиться в какой-то момент, пока Сайно с ними разговаривал и взаимодействовал. — Подожди, — прерывает несвязную писклявую речь Сайно Тигнари, глядя в противоложную стену затуманенным взглядом. Сайно тут же переводит на него взгляд и всё своё внимание, отвечая вопросительным «Что?», намекая, чтобы Тигнари объяснился, однако валука шуна только опускает ладонь на живот, не чувствуя, что дети шевелятся, и выдыхает тяжело, понимая, какое же это облегчение — не испытывать постоянных шевелений и резких толчков внутри себя… — Нари, тебе плохо? — взволнованно спрашивает Сайно, подбираясь ближе к Тигнари, и он уже хочет было объясниться, однако чувствует, как один из лисят пинается, и так сильно, что Тигнари охает, снова тяжео выдыхая и кривясь. Краем глаза он замечает, как Сайно выглядит ещё более недоумённо и взволнованно, и касается его второй рукой, слегка похлопав по плечу, пока переводит дух и пытается ответить: — Нет… Всё нормально. Он просто толкнулся сильно, — всё же отвечает Тигнари, убирая ладонь с живота и чувствуя, как дети снова начали шевелиться, словно из сна возвращая его в реальность. Сайно, однако, не успокаивается от слов Тигнари, всё ещё глядя на него встревоженным взглядом, и Тигнари, замечая это, только улыбается мужу, тихо и коротко посмеявшись. — Са-айно, — он тянет его имя любовно, касаясь ладонью смуглой щеки, — всё в порядке, я не чувствую себя плохо. Мне просто показалось, что они не шевелятся и не толкаются, когда ты с ними разговариваешь. Ты правда замолчал, и они правда перестали шевелиться, а потом один из них внезапно сильно пнулся, — Тигнари снова улыбается, обнажая лисьи клыки. — Всё хорошо. Сайно вздыхает, подбираясь обратно к Тигнариному животу и опуская на него одну из ладоней — ту, на безымянном пальце которой блестит золотое и дорогое обручальное кольцо, заказанное напрямую из ювелирного салона в Ли Юэ. — Молчат, говоришь… — задумчиво произносит Сайно, опускаясь щекой на живот Тигнари, но он, скорее, продолжает невесомо держать голову в воздухе, не перенося весь её вес на большой беременный живот Тигнари, чтобы не доставлять дискомфорт ни ему, ни находящимся в его утробе детям. — Когда я разговариваю и трогаю? — Мг. Вот, сейчас они молчат. Сайно молчит недолго, глядя на Тигнари, и Тигнари спустя десять секунд шипит, опуская недовольно руку на живот. — Ага. Пнулся? — Да, — рычит Тигнари, заходясь тихим смехом. — Да что же это такое! Я с ними каждый день и круглосуточно, а ты приходишь раз в несколько недель, и тебя они любят больше, чем меня?! — Отцовская любовь! — смеётся Сайно, поднимая голову и обеими ладонями гладя живот Тигнари, параллельно зацеловывая его и обнимая, начиная снова сюсюкаться с лисятами. — Мои любимые ушастые, папа вас тоже очень сильно любит! Но и маму любите, а то мама… — Сайно! — недовольно восклицает Тигнари, а Сайно в ответ только громко смеётся. Когда Сайно уехал, Тигнари попробовал пообщаться с детьми в его манере, поиграться с животом пальцами и попытаться, как Сайно, схватить в моменте лисят за ноги или руки, которыми они пинают стенки его беременного живота. Однако, видимо, дети отдавали предпочтение не Тигнари, а другому папе, который приедет уже к самим родам, но такая игривая манера общения с детьми которого очень потребовалась бы Тигнари сейчас… Валука шуна был готов выть на луну от отчаяния. Тигнари вывело из приятных воспоминаний возобновившееся в детской кроватке тихое кряхтение… наверняка Халфани. Он поднимается с кровати поспешно, вздыхая, и тут же подбирает на руки старшего лисёнка — действительно того, который, предположительно, сейчас снова начнёт плакать. Уже в третий раз за ночь. Сайно, спящий до этого рядом с Тигнари в кровати, поднимает голову тоже, поворачиваясь к укачивающему сына Тигнари, который, дёрнув ухом, перемещает взгляд с Халфани на Сайно, благодаря природе своей видя мужа в темноте раннего утра, когда солнце ещё даже не начало всходить, чётче. Видит, как муж забавно хмурит брови, явно не выспавшись и чувствуя себя отвратительно… — Мне жаль, — своеобразно извиняется Тигнари, а Сайно в ответ бурчит что-то похожее на «Нет», разворачиваясь на кровати лицом к мужу и сыну. Тигнари подходит ближе и садится на кровать, всё ещё держа на руках маленького Халфани, сознание и организм которого явно отказывается отдыхать сегодня ночью. Ну, он хотя бы не кряхтит и не собирается плакать больше… — Тебе в дорогу через несколько часов, а он не даёт тебе спать, — тихо говорит Тигнари, чтобы не разбудить Кхафру и Джафари, спящих в люльке. Сайно протирает лицо ладонью и смахивает с него волосы, глядя сонным взглядом на Тигнари и их старшего сына в руках мужа. — Не извиняйся за него, безобразника, — тихо прокашлявшись, говорит Сайно, и Тигнари в ответ ухмыляется, почесав живот Халфани на его руках, мол, да, мы про тебя говорим, ты — безобразник! Халфани недовольно, смешно хмурится, поджимая белый хвостик поближе к себе и цепляясь пальчиками за край халата Тигнари, в котором он до этого спал. Сайно рядом вздыхает и только тогда Тигнари снова переводит на него взгляд, до этого зачарованный видом своего старшего сына. — Положи его спать между нами. Может, он принципиально между братьями спать не хочет. Тигнари вскидывает брови, однако долго не молчит — ответ находит сразу же: — Нет. Я всё ещё боюсь, что случайно раздавлю его во сне. Или ты раздавишь… Сайно вздыхает, явно ужасно вымотанный беспокойной ночью. Он до жути не любит быть уставшим в дороге, а ему уже через два часа вставать, чтобы отправиться в Караван-Рибат по рабочим делам — и вот, Халфани… видимо, просто не хочет отпускать отца, и всеми силами, которые только могут быть у пятимесячного ребёнка, пытается заставить его остаться дома. — Нари, я всю ночь сплю в одной и той же позе, а ты, пусть матрой и не являешься, но тоже спишь, как они. Особенно, когда у тебя такой поверхностный сон, и ты в любой момент готов к детям подскочить, — Сайно открывает прикрытые до этого глаза, чтобы взглянуть в едва видный ему силуэт мужа рядом. Тигнари смотрит на него внимательно не менее сонным взглядом, тоже уставший и не выспавшийся. — Или ты через час снова готов подняться, чтобы попробовать убаюкать его уже в третий раз? — Сайно смотрит на Халфани, поджимая губы. — Может, у него болит что-то? — Не думаю. Он же успокаивается, когда я его на руки беру, — Тигнари тоже снова переводит взгляд на сына, нагнувшись, чтобы чмокнуть его в лоб, и оглаживает немного его белые волосы, слегка почесав за ушком. — Да и колики уже должны были закончиться… — Ну, значит он просто вредный, что я тебе и говорю, — Сайно подкладывает руки под подушку, снова закрывая глаза. Пусть он и лежит с закрытыми глазами, однако точно не спит — ибо спустя несколько минут, не услышав шуршание постельного белья рядом, догадывается, что Тигнари всё ещё сидит с Халфани на руках, который тоже прикрыл глаза, кажется, намереваясь уснуть обратно. — Нари, послушай меня… Уложи его на подушку какую-то между нами. Ты его не раздавишь… Всё будет… Нормально… Тигнари сидит неподвижно ещё какое-то время, всё ещё сомневаясь в идее Сайно, однако всё же вздыхает, взяв одну из своих подушек, чтобы положить её на матрас между собой и Сайно, и на неё кладёт Халфани, одетого в лёгкий муслиновый комбинезон и такие же муслиновые царапки. Лисёнок, оказавшись на подушке, больше не кряхтит и не хнычет — почти сразу засыпает, повторяя за отцом, который снова поверхностно уснул, чтобы набраться сил перед дорогой. Валука шуна наблюдал за ними совсем недолго, полежав всего несколько минут и любуясь тем, как сильно Халфани похож на Сайно. А потом всё же уснул, приобняв легонько Халфани одной рукой, но всё равно держась подальше от него, чтобы случайно не лечь на него сверху во сне. Старший сын действительно спокойно спал до момента, пока родители не проснулись: Сайно уезжал в пустыню, а Тигнари провожал его, чтобы потом снова пойти подремать ещё несколько часов перед тем, как настанет время вставать и заниматься домашними делами и уходом за детьми. Взглянув на Халфани, сладко спящего на подушке, Сайно довольно и гордо ухмыльнулся, вызывая у Тигнари закатанные глаза: «Я же говорил!», восклицая восторженно, но тихо, чтобы не разбудить своего любимого сына. Он поцеловал его на прощание перед тем, как уйти, и они с Тигнари нырнули из дома прочь на улицу. Глядя на то, как Сайно в последний раз махнул ему рукой, вскоре скрываясь в чаще леса, Тигнари со вздохом облокотился о деревянную стену их дома, слушая пение просыпающихся одна за одной птиц. Следующие несколько недель он, как и было до этого, есть и будет, проведёт в верном ожидании Сайно с работы, чтобы посмотреть на то, как он взаимодействует со своими детьми, залюбливая их и балуя, чтобы провести с ним время, дарящее Тигнари большое количество приятных эмоций. Однако в этот раз мысли о вечном ожидании Сайно больше не вызвали в Тигнари никаких негативных эмоций и чувств, и он даже улыбнулся сам себе, прежде чем вернуться к детям в спальню. Их семейный быт не обещал быть и не является лёгким, но Тигнари хватает хотя бы того, что они с Сайно очень стараются для блага Коллеи, Халфани, Кхафры и Джафари. И у них обязательно всё получится.