PiT

— как думаешь — кулик лежал на ноге фараона, пока тот рукой по-родному зарывался в волосах. — может быть...— растягивал как мог. Тёма боялся говорить, ведь был уверен, что выставит себя в глазах Глеба идиотом — вернёмся? — может, всё получится, получится вернуть. — его слова становились всё более лёгкими, а голос всё более сонным. Но тем не менее мысли не разлетались. Они были чёткими, ведь Артём знал, чего хочет. — немного нужно ведь. Поговорить. Просто давай сядем как-нибудь... Вокруг царила полная тишина, проедающая мысли, точно вакуум. Голубин думал то о себе, то о шатене, что с ноткой грусти смотрел куда-то в сторону, пытаясь не прекращать диалог. Не получилось. Вернуться то хотелось, то возникали сомнения. Он не зотел возвращать к тем разговорам, к тем пооблемам. Но Голубин лиль бежал от них и отказывался решаться сам. А единственной причиной была мысль, что Кулик сам того не хочет. Но нет. Слова путались внутри. Не прекратить диалог не вышло.

"Вернёмся?"

В голове пролетает эхом одно слово, что застало врасплох.

Глеб уже даже привык жить один, просыпаться по утрам по будильнику один, пить холодный кофе без сахара один, писать песни один. Привык быть одним. Что-то в сердце мешало отвечать сухо и грубо, быстро и незаинтересованно. Молчал, пока Кулик изводил себя лишь представлением отрицательного недалёкого будущего. За окнами поднимается ветер. Мегаполисы не спят: чера, сегодня и завтра им мешают и будут мешать впасть в сладкую дремоту. — Ты, Шатохин, никогда не изменишься. — тихо говорил светловолосый, без капли сожаления. Голубин поглаживает предплечье Темы, пока тот всё ещё не остыл. Глеб безумно любил его, но говорил об этом слишком редко. Он восхищался его голосом, замечал даже незначительные изменения в разговорах, улавливал его мысли и настроение по одному лишь взгляду лица. Знал, во сколько тот встаёт, когда уезжал в туры, во сколько ложился спать, если вообще спал. С кем говорил, о чём говорил, только потому что Тёма каждую ночь, лёжа в постели, звонил ему. Дорожил. Помнил все его особенные футболки, пересматривал тысячи общих фоток, что никогда не выставлялись на публику. Вздрагивал от его прикосновений после долгих разлук, обожал его напористость, грубость, но не везде. Любил. И это было взаимно. Но будет ли любить теперь неизменный Кулик нового Голубина? — возвращайся. — прошептал Глеб. Артём спал. Он тихонько дышал, пульс его был спокоен. Тело устроилось поудобнее, ресницы лишь иногда подрагивали. И вдруг в груди заболела тоска. Тоска по человеку, что смог сделать его счастливым среди бетонных стен, среди мрачных лиц, что улыбались вовсе неискренне. Вряд-ли Шатохин мог расслышать его слова, вряд-ли на утро он бы вообще вспомнил о их разговоре. Глеб обожал шатена за простоту, за легкость, но никогда не признавал, не удосуживался сказать хоть раз. Поэтому просто наблюдал с ухмылкой на лице, просто разделял атмосферу с трезвой головой, когда получалось. Тяжёлый вздох от сонного тела. Глеб опустил взгляд, на личико, что освещалось светом от окна. Любимый Тёма. Теперь в голове не промелькнуло ни одной мысли. Всё затихло. Всё заснуло вместе с неизменным, распущенным, весёлым Шатохиным, который наверное на утро будет бояться вспоминать прошедшую ночь.